Зырянов Сергей Аркадьевич. Нахимов

Сергей ЗЫРЯНОВ.

Нахимов.

Поэма в 2-х частях.

Часть первая.

Синоп.

Фрегат, оснащённый надёжно, богато,

отчалив, бушпритом пошёл на закат;

а там, позади, за кормой у фрегата

остался угрюмый, дождливый Кронштадт.

Качаясь, взлетая над гребнями носом,

фрегат постепенно растаял вдали...

Как долго отчаянным русским матросам

теперь не увидеть родимой земли!

Корабль назывался диковинно - "Крейсер"!

Отправился он в кругосветный поход;

ему предстояло в особенном рейсе

идти океанами, безднами вод.

Михайло Петрович, сам Лазарев славный,

возглавив поход, управлял кораблём;

добился порядка и службы исправной

от каждого он в экипаже своём.

Среди офицеров, морских пилигримов,

что там неустанные вахты несли,

служил и молоденький мичман Нахимов...

Он был уроженцем Смоленской земли.

Бывает и так - у рождённых на суше,

в поместье с какой-нибудь тихой рекой,

откуда-то вдруг поселяется в души

любовь к океанам и жизни морской.

У Пети Нахимова три старших брата

для службы Отечеству выбрали флот,

и вот на борту удалого фрегата

отправился мичман в далёкий поход.

Прошёл он с фрегатом по трём океанам,

во многих заморских портах побывал;

не раз он встречался с большим ураганом,

и жизнью своей он не раз рисковал.

Он выловил в море матроса однажды,

услышав слова: "Человек за бортом!"

Тогда б на такое решился не каждый,

а мичман геройства не помнил потом!

За мысами Доброй Надежды и Горном

встречали его штормовые ветра.

Нахимов служил с фанатизмом упорным,

его не пугали мороз и жара.

В служебных вопросах прослыл он педантом,

ничто не ушло от внимательных глаз;

и прямо в походе он стал лейтенантом -

пришёл на фрегат высочайший указ.

На вахтах Нахимов являлся примером,

во время штормов был отважен и лих;

он стал прирождённым морским офицером -

у Лазарева не бывало других!

Всё вытерпел Павел за эти три года -

и бури, и штиль, и кромешную тьму;

он так отличился за время похода,

что Орден Владимира дали ему.

Ценил командир офицера такого -

всему научил и во всём доверял;

и вскоре с собой на закладку "Азова"

Михайло Петрович Нахимова взял.

"Азов" в Наварине прославился вскоре,

и Лазарев славный подобно отцу

взрастил удалых сыновей на линкоре,

собрал экипаж - молодец к молодцу!

В команду был вклад капитана огромен,

людей он достойных себе подбирал;

там были - Нахимов, Корнилов, Истомин -

и каждый впоследствии был адмирал!

Они командира заданье любое

искусно и быстро исполнить могли,

и в том Наваринском, прославленном бое

упрочили славу Российской земли.

Незыблемо под канонады раскаты

стоял наш линкор, как гранитный утёс;

"Азов" потопил три турецких фрегата,

и флагману он поврежденья нанёс.

Нахимов командовал там батареей,

и всем показал он сноровку свою;

его канониры намного быстрее

стреляли, чем турки, в том жарком бою.

Матросы его в Наваринском сраженьи

зашли за предел человеческих сил,

а их командир получил там раненье

и Орден Георгия там заслужил.

Как много отваги в одном человеке

он смог показать в Наваринском дыму!..

О нём услыхали спасённые греки

и Орден Спасителя дали ему.

Вот так, походив по морям-океанам,

увидев немало батальных картин,

наш Павел Нахимов стал сам капитаном,

возглавил он быстрый корвет "Наварин".

И здесь обнаружилось в истинной мере

такое упорство,.. и преданность та,

какая возможна в морском офицере -

нахимовская основная черта.

Он был командиром не только умелым -

он вовсе не знал остальные дела;

не важным, а просто единственным делом

Нахимова служба морская была.

Забыл он влюбиться, не стал и жениться,

оставил все личные чувства свои,

и братцев-матросов посконные лица

служили Нахимову вместо семьи.

Помимо корвета, иных устремлений

не ведал Нахимов от слова "совсем",

и в нём вырастал флотоводческий гений...

А гению было всего двадцать семь!

Итак, не имея других интересов,

педант проводил в тренировках все дни -

лепил из матросов гимнастов и бесов -

как черти, летали по вантам они!

Он к ним по-простому: хорош или плох ты,

а будешь со мной удалым моряком!..

А через три года в окрестности Охты

на верфи отправился он прямиком.

На флоте традиция стала такая -

корабль экипаж, как избушку, рубил;

и если уж выпала служба морская,

матрос, ко всему, ещё плотником был!

Когда за плечами был опыт "Азова",

традицию эту всем сердцем любя,

Нахимов создателем сделался снова -

построил красавец-фрегат "под себя".

На судне он всё обустроил "как надо"

и вывел на волю балтийских ветров

фрегат, получивший названье "Паллада" -

тот самый, который воспел Гончаров.

Писатель с фрегатом в далёком походе

увидит немало тропических стран,

о плаваньи память оставит в народе,

но будет на судне другой капитан.

Строитель "Паллады" отправился вскоре

с балтийского брега на солнечный юг.

Встречало Нахимова Чёрное море

в краю, где не знают мороза и вьюг.

Куда бы Отечество ни назначало,

Нахимов не действовал наперекор,

у Лазарева получив под начало

"Силистрию", славный российский линкор.

И были матросы "Силистрии" рады -

такой им достался лихой командир!

Лет в сорок уже он - начальник бригады,

и вот в пятьдесят - адмиральский мундир!

Он в звании этом был ровен со всеми,

но требовал рвения к службе вдвойне;

а жизнь Севастополя в мирное время

Нахимов считал подготовкой к войне.

Сам Павел Степаныч не только в сраженьи

отвагой своей вдохновлял экипаж.

Однажды "Силистрия" при столкновеньи

на мостик обрушила свой такелаж.

Нахимов сразил своим личным примером!..

Предвидя, что будет большая беда,

велел адмирал отойти офицерам,

но с мостика сам не ушёл никуда!

Нахимова чудом тогда не убило -

упал прямо под ноги мачты кусок...

В тот раз Провиденье его пощадило,

от смерти его отделял волосок...

Своим офицерам в ответ на вопросы -

зачем он так жизнь подставляет свою,

Нахимов ответил: "Пусть знают матросы,

что их командир не отступит в бою!"

Решается свыше, что ценные кадры

должны быть полезней для Русской Земли;

и вот уж Нахимов - начальник эскадры,

в его подчиненьи теперь корабли!

Морское начальство смотрело не косо -

признало заслуги его наконец;

а Павел Степаныч простого матроса

берёг, относился к нему, как отец!

В ту пору достойных судьба выбирала,

и был флотоводец в решениях скор;

и флагман был доблестный у адмирала -

"Двенадцать апостолов", мощный линкор!

Нахимов не мыслил обыденной жизни

на суше... Он лишь на своём корабле

был счастлив служить беззаветно Отчизне -

на море служить нашей Русской Земле!

А в редкое время, когда был не в море,

с народом встречался в порту адмирал -

вникал во все нужды и в каждое горе,

просителям деньги свои отдавал.

Свои убежденья он так разъясняет:

"У флота России - особенный путь,

и если матросы тебе доверяют,

с народом таким можно горы свернуть!

Пора нам понять очевидные вещи:

корабль - это дом экипажа родной;

на нём офицер - не российский помещик,

матрос, получается, - не крепостной!"

Учли офицеры слова адмирала

и свято хранили традицию ту;

когда же лихая година настала,

наш флот был готов, он стоял на посту!

Тревожное время тогда наступило...

Такая политика в мире велась,

что много конфликтов меж странами было,

а вскоре большая грызня началась.

Россия рассорилась сразу со всеми -

мы с Лондоном бились тогда за Кавказ,

с Парижем делили мы храм в Вифлееме,

потом и Стамбул ополчился на нас.

Британия с Францией объединились

в крестовом походе на нашу страну.

Они своего в результате добились,

и Турция нам объявила войну.

И всё подчинилось военным заботам...

И вот адмирал получает приказ -

подолгу не мешкая, вверенным флотом

доставить огромный десант на Кавказ.

Нахимов проверил эскадру на деле -

в Крыму батальоны грузились с колёс,

и к порту Анакли в теченье недели

дивизию целую флот перевёз!

Стоял уж ноябрь, и пришла непогода,

на пасмурный Крым надвигалась зима;

на наши линкоры во время похода

к чужим берегам навалились шторма.

Эскадру изрядно тогда потрепало,

теряли рангоут в штормах корабли...

Потом, выполняя приказ адмирала,

они на ремонт в Севастополь ушли.

Осталось в эскадре всего три линкора,

но в трудностях не отступив ни на шаг,

Нахимов продолжил охоту, и скоро

узнал, что в Синопе находится враг.

И он, несмотря на удары стихии,

пошёл на Синоп, поспешая весьма,

на флагмане "Императрице Марии",

и были при нём "Ростислав" и "Чесма".

Под ливнем, укрывшим их, как одеяло,

он шёл незаметно с эскадрой своей...

А в бухте Синопа в то время стояло

с десяток турецких больших кораблей.

Там были ещё пароходы, фрегаты...

При этом на каждом большом корабле

помимо команды толпились солдаты -

готовились плыть до Сухума-Кале.

При кознях французов, британском заказе

России поклялся султан отомстить;

готовился крупный десант на Кавказе,

и это Нахимов не мог допустить.

Но что он мог сделать с тремя кораблями

в сражении против армады такой?

В бою опрокинешь их кверху килями

и сгинешь навеки в пучине морской...

Нахимов решил дожидаться подмоги,

но туркам не дать из залива уйти;

он встал с кораблями на самом пороге -

поставил линкоры у них на пути.

А турки из бухты пока и не плыли,

и долго бы там находиться могли -

в укрытии сидя, уверены были,

что к ним никогда не зайдут корабли.

В заливе Синопа большим полукругом

стояла эскадра Османа-Паши.

Линкоры теснились вплотную друг с другом,

позиции были у них хороши.

Любой подошедший к эскадре едва ли

остался бы цел, устоял перед ней...

К тому же в заливе её прикрывали

орудия береговых батарей.

Подмога пришла к адмиралу не скоро,

но всё-таки он не остался один;

привёл Новосельский к нему три линкора -

"Париж", "Три святителя" и "Константин".

Ещё два фрегата пришли с капитаном,

названия их - "Кулевчи" и "Кагул";

и стало возможно сразиться с Османом,

и ветер надежды для русских подул.

Когда столько пушек на каждое судно,

то в бухту войти - как к чудовищу в пасть...

Пускай это было совсем безрассудно,

но всё же Нахимов решился напасть!

Здесь трудно не думать о вечном покое,

и это был очень рискованный шаг;

и мог без сомнений проделать такое,

конечно же, лишь настоящий смельчак!

Нахимов имел независимый норов,

но верил в судьбу и удачу свою;

он мог говорить, как когда-то Суворов:

"Противника я не считаю, а бью!"

Стоял уж ноябрь... Затуманились дали,

и турки, из бухты за морем следя,

и не увидали, и не ожидали,

что русские шли под завесой дождя.

Нахимов отправил своим капитанам

приказ на манёвр и задачу свою,

чтоб каждый творил в соответствии с планом,

но право имел на свободу в бою.

У каждого был незашоренный разум,

и сердце отважное билось в груди...

И вот корабли в бухту двинулись разом...

Нахимов, конечно же, шёл впереди.

Он вёл в две колонны шестёрку линкоров

на флагмане, всем подавая пример;

он помнил завет, что оставил Суворов -

про натиск, напор, быстроту, глазомер!

Атаку колонн замыкали фрегаты...

Линкоры к Синопу стремились скорей,

как в львиную пасть, под орудий раскаты

и под перекрёстный огонь батарей.

На рейд ворвалась с адмиралом "Мария",

грозою сверкали над ней небеса;

казалось Нахимову, будто Россия

с надеждой глядела в её паруса.

От берега сразу чугунные ядра

под гром батарей полетели по ней,

у турок окуталась дымом эскадра

и стала палить всё сильней и сильней.

Ломался рангоут, и мачты, и реи

частично обломками в воду легли;

молчала "Мария", а следом за нею,

не делая выстрелов, шли корабли.

Приблизились к туркам и встали на шпринги,

и каждый позицию занял свою;

на рейде залива, как будто на ринге,

открылась пальба в самом ближнем бою.

А в этом бою невозможно без риска,

но верил Нахимов в своих моряков;

стремился он встать к неприятелю близко,

как прежде учил адмирал Ушаков.

С позицией той не ушла от ответа

и вся артиллерия на берегу;

не только из пушки - а из пистолета

там было возможно стрелять по врагу.

В такой беспощадной, жестокой дуэли

была неминуема смерть кораблей...

Хотя в обе стороны ядра летели,

но наши матросы стреляли точней.

Им выжить в аду удалось бы едва ли,

но как испокон повелось на Руси,

под славным девизом они воевали:

"Хоть сам погибаешь, а друга спаси!"

Когда приходилось особенно туго,

когда от пальбы начинался пожар,

у нас корабли прикрывали друг друга -

порой на себя принимали удар.

Нахимов рассчитывал в схватке с Османом,

что каждый решенье найдёт на ходу;

когда он свободу давал капитанам,

то именно это имелось в виду.

Наш воин воюет ещё и за друга!..

О битве потом адмирал говорил:

"А здесь моего командира заслуга!

Михайло Петрович нас так научил".

Но сам он в сражении в бухте Синопа

себя, как великий стратег, показал;

и после той битвы признала Европа:

у русских опять есть герой-адмирал.

Своим поведеньем во время сраженья

Нахимов геройские лавры обрёл...

Военная выправка - на загляденье!

На юте стоял настоящий орёл!

Начальник эскадры командовал боем,

и в пекле остался он цел-невредим;

хоть пули летали у мостика роем,

но Павел Степаныч не кланялся им.

Конечно, такое его поведенье

сразило немало моряцких сердец;

Нахимов на всех произвёл впечатленье...

Дивились матросы: "Каков молодец!"

Гремели с обеих сторон батареи,

взлетал до небес этот пушечный гром...

Сражение было уже в апогее,

и вот, наконец, наступил перелом.

Турецкий корабль содрогнулся от взрыва,

обломки и трупы взлетели над ним;

потом факелами на рейде залива

горели фрегаты один за другим.

По ним, кроме ядер, летели и бомбы,

от них корабли прогорали дотла;

без них в том бою не настал перелом бы,

а так потихонечку наша взяла!..

От огненных бомб загорались фрегаты,

огонь поднимался над ними стеной,

а на уцелевших рубили канаты,

и к берегу их прибивало волной.

А ядра играли с фрегатами в жмурки,

тем негде укрыться - куда ни поставь,..

и в панике прыгали с палубы турки,

пытаясь добраться до берега вплавь.

От взрывов тела разбросало по реям,

и дым в небесах извивался змеёй...

Досталось и береговым батареям -

какие-то просто сравняли с землёй.

Все наши линкоры остались на месте...

Стреляли они, опустив паруса

и став образцами отваги и чести...

Сражение длилось четыре часа.

Закончилась эта лихая работа,

немало угроз на потом затаив...

Не стало в Синопе турецкого флота,

лишь спасся один быстроходный "Таиф".

На нём англичанин служил капитаном,

и ноги ему удалось унести;

в сражении с русскими рядом с Османом

он думал о том, как бы шкуру спасти.

Заметив внезапный побег парохода,

за ним погнались "Кулевчи" и "Кагул",

но им помешала плохая погода,

и этот "Таиф" по дождю улизнул.

А наши с линкоров баркасы спустили

и делали высадки на корабли,

остатки команды там в плен захватили

и многих на рейде от смерти спасли.

По правилам строгой военной науки

на флагмане взяли Османа-Пашу;

оружие сдал он Нахимову в руки,

и тот поклонился его палашу.

Клинок безупречной дамасской работы,

потом любовался им весь экипаж...

Пришедший в музей Черноморского флота

и ныне увидит тот самый палаш...

Победа была безусловной и полной...

На место сраженья глядел адмирал...

Обломки качали у берега волны,

на них неприятельский флот догорал.

В ту пору Корнилов пришёл на подмогу,

к Синопу свои пароходы привёл,

но дел у него оставалось немного -

всего лишь победный салют произвёл!

Для русского флота открылись все двери!..

У турок урон получился таков:

три тысячи с лишним... А наши потери -

один офицер, тридцать семь моряков...

Казалось, надолго утихнут соседи!..

Нахимов охоту шуметь им отбил.

Великий триумф!.. Но об этой победе

потом вспоминать адмирал не любил...

Как турки узнали об этом сраженьи,

как улей, гудел, всполошился Стамбул;

все ждали, что мы совершим нападенье,

и первые ночи султан не заснул.

А наши чинили рангоут и снасти,

и после на север пошли по прямой;

из бывшей смертельной, захлопнутой пасти

эскадра с победой вернулась домой!

Конец первой части.

Часть вторая.

Севастополь.

Когда о сраженьи узнали в Европе,

мгновенно она стала ближе к войне;

победу назвали там "бойней в Синопе",

Россию тогда обвинили в "резне".

Опять европейцы устроили козни,

в своей клевете потеряв берега;

британец с французом забыли о розни,

лишь в русском найдя основного врага.

Державы Европы тогда ополчились

на "дикое варварство" нашей страны;

в газетах у них, как теперь, появились

приёмы информационной войны.

Из Турции делали жертву вначале,

и так изливался их гневный запал:

"Стояли они у себя на причале,

а русский на них вероломно напал!"

Правители общий пожар раздували,

закончился он катастрофой в Крыму;

и в этом запале они забывали -

кто первый войну объявил, и кому...

Они забывали о наших победах,

у них лишь одна путеводная нить -

им надо в своих злоключеньях и бедах -

всего лишь Россию во всём обвинить!

Нахлынула ненависть вроде потопа,

когда на кону безграничная власть...

Когда существует единой Европа?

Когда на Россию ей надо напасть!

А тут замечательный повод нашёлся!..

И как уж бывало не раз в старину,

пока их народ на их басни повёлся,

России они объявили войну.

Так после Синопа созрело решенье...

Пошла на Россию несметная рать...

Поэтому вышло, что это сраженье

Нахимов потом не любил вспоминать.

В кругу приближённых, своих побратимов

он мог говорить о масштабах вины;

ведь так получалось теперь, что Нахимов -

невольный виновник начала войны!..

Он действовал мудро, решительно, смело,

нередко и жизни своей не щадил;

недаром за это "Синопское дело"

второго Георгия он заслужил.

Но всё же была и другая расплата...

Нахимов - военный, он выполнил долг,

а дальше - работа уже дипломата -

извлечь из победы какой-нибудь толк.

Но труд дипломатии вышел небрежным,

надежда на разум держав не сбылась,

нашествие стало опять неизбежным,

и Крымская эта война началась.

Война началась, расширялась, и вскоре,

как тёмной ордой на российский простор,

потоками вылилось в Чёрное море

огромное полчище через Босфор.

Опять из Европы посланники ада

стояли, как туча, у наших дверей;

к родным берегам подходила армада,

и было в ней свыше трехсот кораблей.

Они обошлись уже без политеса

и нам причинили немало вреда.

Жестокой бомбёжке подверглась Одесса,

а город был полностью мирным тогда.

Забыть свои принципы было не сложно,

и делали вывод, России грозя:

Одессу бомбить, получается, можно,

Синоп же обстреливать было нельзя!

Корнилов, прошедший немало сражений,

хотел с ними биться в открытом бою;

тогда черноморцы без всяких сомнений

теряли бы жизнь и эскадру свою.

Конечно, они б оказались разбиты

в сражении против армады такой...

Тогда бы остался совсем без защиты

родной Севастополь, причал их родной...

Нахимов стоял за другое решенье,

и друга сумел он тогда убедить,

что их Севастополь погубит сраженье,

его не удастся потом защитить:

"Пора возвращаться к родным батареям!..

Нам наш Севастополь дороже всего!

Дружище! Погибнуть всегда мы успеем,

нам надо спасти не себя, а его!"

Командовал армией Крыма в то время

князь Меньшиков... Он не затрачивал сил,

чтоб вынести это тяжёлое бремя,

и много ошибок тогда допустил.

О высадке зная, проспал он вторженье,

как будто случился внезапный набег;

под Альбой затем потерпел пораженье

и армию вскоре отвёл на Бельбек.

От этого Крым был, казалось, распорот...

Как высадку он допустил без борьбы,

родной Севастополь, их солнечный город,

казалось, был брошен на волю судьбы!..

А кто оказался для дела потребен?

Кто делу помог свыше всяческих мер?

Приехавший кстати полковник Тотлебен,

талантливый и боевой инженер!

Был город не брошен... Тут в дело вступили

линкора "Азов" удалые юнцы,

всю тяжесть защиты на плечи взвалили

теперешние командиры-отцы.

Нахимов, Корнилов, Тотлебен, Истомин -

четыре опоры, четыре столпа...

Их вклад в оборону был просто огромен,

без них вместо войска была бы толпа!..

Когда приступили к сапёрным работам,

никак адмиралы решить не могли -

что делать теперь им с оставленным флотом?..

И вот им пришлось затопить корабли...

Как трудно давалось такое решенье!

Корабль, что построен с великим трудом,

теперь отправляется на затопленье -

их бывший товарищ,.. их брошенный дом!..

Топили матросы своими руками

когда-то построенные корабли,

на дно отправляли их в бухте, а сами

при этом сдержать своих слёз не могли.

Ушла с кораблями их жизни основа,

рвалась с экипажем незримая нить,

но выхода не было больше иного,

чтоб выход из бухты закрытым хранить.

С судов на позиции ставили пушки,

у них начинались большие труды...

А мачты на рейде, точней, их верхушки

торчали штыками из тёмной воды.

Однако Нахимов одумался скоро -

велел, чтоб суда затопили не все;

он лично расставил по рейду линкоры

в едином строю, в боевой полосе.

Они прикрывали подходы к причалам,

могли и по суше, где надо, палить;

и это для жителей было сигналом,

что город не сдастся, что он будет жить!

Нахимов стал просто душой обороны!..

У города-крепости был комендант!

На суше он сам составлял батальоны

из снятых с судов батарейных команд.

Наладив снабжение всех укреплений

и всё для частей отгружая с колёс,

он кроме припасов и вооружений

на сушу порядки свои перенёс.

По-свойски решались любые вопросы,

и на бастионах дошло до того,

что часто, к нему обращаясь, матросы

по имени-отчеству звали его.

Без титулов, званий и без "благородий"...

Конечно, текла в нём дворянская кровь,

но так к адмиралу вместилась в народе

с большим уваженьем большая любовь.

Жил флотской традицией Павел Степаныч,

но спуску в делах никому не давал.

"Чтоб все недочёты исправили за ночь!" -

обычно вот так говорил адмирал.

Свой день начиная с обхода "владений",

осматривал он и врага рубежи.

Помимо траншей, полевых укреплений

Нахимов велел возводить блиндажи.

Он прятал людей в блиндажах укреплённых,

и только в одном заслужил он упрёк:

Нахимов берёг всех своих подчинённых

и только себя одного не берёг.

Чтоб были уверены все в командире -

что пули и ядра ему не указ,

он всюду ходил в адмиральском мундире,

блестя эполетами, как напоказ.

А помощи не было от руководства,

матросам во всём экономить пришлось;

потом началось настоящее скотство -

снабжение полностью оборвалось.

Князь Меньшиков был по судьбе царедворцем,

и так рассудил он в разгаре войны:

зачем выдавать провиант черноморцам,

когда всё равно они обречены?

Как много скопилось в одном человеке!..

Интриги, карьера, холодный расчёт...

Сидел царедворец с войсками в Бельбеке,

и ждал он, когда Севастополь падёт.

Тогда уже были "откаты", "заносы",..

а Меньшиков не замечал воровство...

Дошло до того, что простые матросы

Изменщиковым называли его!..

А выше, министром был князь Долгоруков...

Угрозы он плохо себе представлял,

не очень был сведущ в военных науках

и тоже старания не проявлял.

Когда продовольствия не выдавали,

когда при большом напряжении сил

защитники наши уже голодали,

князь Меньшиков всё на министра валил.

Тогда изречение было в ходу, мол,

командующий о министре сказал:

"Он порох не нюхал, его не придумал

и нам в Севастополь его не давал!"

Ну, как воевать при таком руководстве,

когда неприятель в упор подступил?

И как устоять при большом превосходстве

над нами огромнейших вражеских сил?

Но всё же держалась Российская Троя

на этой окраине Русский Земли,

и наши четыре отважных героя

для Родины делали всё, что могли!

Когда были камни раздроблены в щебень,

когда били ядра сильней и сильней,

Нахимов, Корнилов, Истомин, Тотлебен

характером сделались крепче камней!

А сколько ещё безымянных героев

всю тяжесть защиты несли на плечах!

Своими руками редуты построив,

стояли они на святых рубежах...

Казалось, в траншеях не рота - ватага,

и вольностей много среди моряков,

но с ними - бесстрашие, лихость, отвага -

достоинства русских простых мужиков!..

Кого-то из них даже знаем немножко...

Так, был там один знаменитый матрос,

безбашенный Пётр по фамилии Кошка,

и он по рождению был малоросс.

Из парубка вышел лазутчик от Бога!..

Ночами он крался во вражеский тыл,

захватывал пленных, трофеи и много

различных припасов в тылу раздобыл.

Смельчак у французских солдат на привале

однажды с костра утащил котелок,

а чтобы матросики не голодали,

он целую ногу быка приволок!

Доставил врагам он немало конфузов.

Однажды он в стан их пробрался тайком,

обратно привёл он трёх пленных французов,

а сам обошёлся одним тесаком!

С врагом не любил он подолгу возиться...

Однажды Петруха увидел коня,

который бродил у английских позиций...

Его он увёл среди белого дня!

А как-то Корнилову прямо под ноги

упал неприятельский боеприпас,

а Кошка отбросил его и, в итоге,

от гибели верной начальника спас.

А Павел Степаныч за подвиги эти

нередко прилюдно хвалил храбреца.

Дороже награды не сыщешь на свете!

Нахимова тот почитал, как отца!..

Какие-то фразы до нас, вероятно,

дошли в результате словесной игры,

но "Доброе слово и Кошке приятно", -

известно нам именно с этой поры!

Теперь Украина, майданы устроив,

не знает, кто их настоящий герой.

Она в своём лозунге славит героев,

да только не тех выбирает порой...

В жестокое время кровавых закатов

не образы древней, седой старины, -

смотрели на нас с орденов и плакатов

живые герои той, Крымской войны...

Пример героизма потомкам потребен...

Для них наступали последние дни...

Корнилов, Истомин, Нахимов, Тотлебен -

в порядке таком уходили они...

Когда на позиции ядра летели,

октябрьское солнце взошло над горой...

При первом же, самом жестоком обстреле

Владимир Корнилов погиб, как герой.

Казалось, что чайки заплакали хором,

как в вечный покой уходил адмирал...

Его схоронили в том склепе, в котором

и Лазарев, их командир, уж лежал.

Нахимов с тоскою оплакивал друга...

Он тоже попал в тот жестокий обстрел,

но вышел оттуда без тени испуга...

В том склепе он место себе присмотрел...

А позже, во время другого обстрела,

под грохот разрывов и пушечный гром

к кургану Малахову шествуя смело,

Владимир Истомин убит был ядром.

И склеп оказался распахнутым снова,

и снова душой безутешно скорбя,

Нахимов теперь уж для друга второго

дал место, что прежде берёг для себя.

Пока лишь Тотлебен в строю находился,

но вскоре и он изувеченным был,

и Павел Степанович распорядился,

чтоб раненого переправили в тыл.

Оставшись без друга, с утроенной силой

Отечеству начал служить адмирал;

и так он старался для Родины милой,

что было не ясно - где ел он, где спал...

Любой бастион и окоп мало-мальский

Нахимов проверил, забыв про обед,

а в городе собственный дом адмиральский

он сдал, чтоб устроили в нём лазарет.

По щедрой натуре, стараньем безмерным

для раненых всё он отдать был готов,

а в помощи этой соратником верным

служил ему русский хирург Пирогов.

Из славной четвёрки, могучей опоры

Нахимов, по сути, остался один...

А на бастионах пошли разговоры:

"Степаныч не хочет дожить до седин..."

Порой выдавало его поведенье...

В ряду каждодневных, рискованных дел

сквозило в поступках, что видеть паденье

любимого города он не хотел.

Его адъютанты и те, кто в элите,

слыхали не раз от него наяву:

"Нет, судари милые, вы как хотите,

а я Севастополь не переживу!"

Он жил этой мыслью и свыкся он с нею...

Себя поберечь адмирал не хотел -

где только стрельба разгоралась сильнее,

туда на лошадке своей он летел.

Уже второй год продолжалась осада,

и сыпались ядра с обеих сторон;

а самым большим воплощением ада

считался четвёртый тогда бастион.

И именно там своего адмирала

защитники видели чаще всего;

когда же особенно жарко там стало,

матросы собой прикрывали его.

Союзники часто бросались в атаку,

у них наблюдался большой перевес,

и в самое пекло, в жестокую драку

наш Павел Степанович с кортиком лез.

Однажды французы стеной наступали,

и видя несметные вражьи полки,

в каком-то отчаянном, диком запале

он выхватил кортик и крикнул: "В штыки!"

Матросы пошли за своим адмиралом

и ярость свою понесли на штыках;

всем видом своим, ощетиненным валом

во вражьих рядах они сеяли страх.

Схлестнулись... И сразу всё вдруг закипело...

Тут выстрелов нет, тут - биенье сердец!..

Атака штыками - жестокое дело,

где пуля - лишь "дура, а штык - молодец"!..

Бойцы, как в лесу, пробивали дорогу,

всё больше сгущался кровавый замес,

но всё же врага было больше намного,

и стал проявляться его перевес.

Нахимов орудовал в гуще сраженья...

Матросы упрямца в охапку сгребли,

и чтоб вместе с ним избежать окруженья,

насильно назад на руках отнесли.

...Но чаша судьбы исчерпалась до донца,

и Ангел-Хранитель в заботах устал...

Лишь ярко сияло июльское солнце,

когда к бастиону шагал адмирал.

Вокруг колобродило южное лето,

искрились росиночки в каждом луче;

как эти лучи, бахрома эполета

горела огнём у него на плече.

У броского вида - своя подоплёка...

Нахимов упорно не прятался в тень,

была постоянно видна издалёка

противнику ценная эта мишень.

Конечно, враги в этот день не уснули,

как, впрочем, во все предыдущие дни...

В ту пору уж были особые пули,

и штуцерными назывались они.

Конечно, Нахимов опять попытался

дразнить своенравную птаху-судьбу...

На бруствер окопа он бойко взобрался -

рассматривать вражеский лагерь в трубу.

Поблизости птахой присвистнула пуля,

едва не отправив его на погост...

Нахимов, своей головы не сутуля

и не шелохнувшись, стоял в полный рост.

Вторая прошла возле самого локтя,

мундир не задев на вершочек всего;

и смерть приготовила хищные когти,

в июльский денёк всё же выбрав его.

Нахимов как будто её не заметил...

На просьбы матросов спуститься в окоп

он всем говорившим спокойно ответил:

"Не всякая пуля направлена в лоб..."

"Но, Павел Степанович! Здесь не гуляют!" -

матросы ему уже стали кричать...

"Сегодня особенно метко стреляют", -

последнее, что он успел им сказать...

А может, не вёл он те игры со смертью,

а был по природе большим храбрецом?..

В тот день он дождался свою пулю, третью...

А третья ударила прямо в лицо...

Его схоронили всё в том же соборе,

и в склепе последнее место нашлось.

Героям "Азова" уже в полном сборе

теперь упокоиться там довелось.

Союзники даже стрелять перестали,

когда в скорбный путь уходил адмирал;

матросы суровые в голос рыдали,

и весь Севастополь его провожал.

В толпе раздавались рыданья и стоны,

полки отдавали последний поклон...

Ушла с бастионов душа обороны,

и город покинутый был обречён.

От частых обстрелов возникла разруха,

от пуль и осколков редели полки,

теряли матросы присутствие духа,

терялись и сами в боях моряки.

Осколки смогли почти полностью высечь

матросов, тот флотский отважный народ.

Из бывших когда-то шестнадцати тысяч

в строю их осталось всего восемьсот.

Погибла душа, и терялась опора...

Уже не осталось иного пути...

Упорно сражались матросы, но скоро

они получили приказ отойти.

И плакал матрос по фамилии Кошка,

который тогда был особенно смел:

"Куда же вы, братцы? Постойте немножко!..

Нахимов же нам отступать не велел!

Ну, что бы сказал теперь наш благодетель?

Неужто изменим мы клятве святой?.."

Об этом поведал нам некий свидетель,

которого звали тогда - Лев Толстой...

Бесславно закончилось это сраженье,..

огромный ущерб нанесён был стране...

А позже сложилось нелепое мненье,

что мы проиграли в той Крымской войне.

Союзники сами измотаны были,

у них, как листва, уменьшался состав;

а мы через бухту тогда переплыли,

всего лишь, по сути, полгорода сдав.

Когда б не Нахимов, не наша отвага,

не стойкость и мужество всех моряков,

у нас бы в Париже не вышла бумага,

которую вывел министр Горчаков.

В итоговом этом большом договоре

за подписью всех вовлечённых сторон

за нами и суша, и Чёрное море

остались... А был лишь моральный урон...

В Париже у нас получилась работа,

что просто блестяще провёл дипломат;

за нею - величие нашего флота

и мужество наших российских солдат.

В Крыму нас союзники не победили!

Ни с чем улетело тогда вороньё!..

Тогда мы лишь временно им уступили,

потом постепенно вернули своё

Да, русские всё возвращают обратно,

и лучше у них на дороге не стой!

Совсем не случайно уже троекратно

родной Севастополь вернулся домой!

Нахимов своими большими делами

наш город отважный прославил в веках!..

Когда бы не он со своими орлами,

тогда и случился бы подлинный крах!

От нашей страны он отбрасывал орды,

идя во главе её лучших сынов;

и профиль Нахимова, яркий и гордый,

сияет теперь с боевых орденов.

Нахимовцы были разгульной ватагой,

но были способны на подвиг не раз,

врагов изумляя безумной отвагой...

Нахимовцы юные есть и сейчас!

Известность бывает порой быстротечна,

слегка пошумела, а там и пройдёт...

Но имя Нахимова славится вечно -

так будет, пока существует наш флот!

Март 2026 г.

Оставить комментарий © Copyright Зырянов Сергей Аркадьевич (serzyrjanv@rambler.ru) Размещен: 08/05/2026, изменен: 08/05/2026. 50k. Статистика. Поэма: Поэзия Иллюстрации/приложения: 1 шт. Скачать FB2		Ваша оценка:
Аннотация: Поэма о флотоводце Нахимове в двух частях

Зырянов Сергей Аркадьевич Нахимов

Зырянов Сергей Аркадьевич
Нахимов