Риена
Любимец Чёрной Госпожи часть 3

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  Глава 85. Прорыв
  
  Это случилось ночью.
  
  Эйвен проснулся рывком, как от удара. Сел в кровати, вцепившись в одеяло, с глазами, в которых серебро полыхало так ярко, что осветило комнату.
  
  Тень Песни, лежавшая на стуле у кровати, завибрировала. Резко, тревожно, не песня, а крик.
  
  - Нет, - прошептал Эйвен. - Нет, нет, нет...
  
  Он чувствовал. Контур, его контур, связанный с ним кровью, кричал. Не давление, не прощупывание, а удар. Прямой, мощный, сокрушительный. Северо-восточный узел, привязанный ко второму роднику, трещал. Формации разламывались, как разламывается лёд на реке, когда вода поднимается и давит снизу.
  
  Сквозь трещину хлынул прах. Армия. Тысяча, нет, больше, искажённых. Через пролом, в долину, к поселению.
  
  Мирена. Кейран. Шаман. Дети.
  
  Эйвен вскочил. Одежда на себя, меч на пояс, плащ на плечи. Босиком по каменному полу к двери, по лестнице, вниз.
  
  Альден уже не спал. Браслет разбудил его не вибрацией, а болью - короткой и острой, как удар иглы. Пульс Эйвена через браслет скакал, и это была не аритмия, а паника.
  
  Он выбежал из комнаты и столкнулся с Эйвеном на лестнице.
  
  - Контур, - выдохнул Эйвен. - Северо-восточный узел взломан. Прорыв. Они идут на поселение.
  
  - Сколько?
  
  - Не знаю. Много. Очень много. Формация разломана, я чувствую, как рвутся нити, одна за другой, как будто кто-то режет их ножом.
  
  - Мирена...
  
  - Мирена там. Кейран там. Шаман там. Три сотни гоблинов - женщины, дети, старики - там. - Голос Эйвена был ровным и мёртвым. Голос человека, который считает секунды. - Армия Хоука в двух неделях пути. Наши группы готовы, но пешком до поселения два дня. А за два дня...
  
  Он не закончил. Не нужно было. За два дня поселение падёт. Тысячи искажённых хватит, чтобы смять оборону. Шаман и Кейран сильны, но не против армии. Мирена - ведьма, не боевой маг. Гоблинские воины храбры, но их мало.
  
  - Я полечу, - сказал Эйвен.
  
  Тишина. Лестница, каменные ступени. Факел на стене, дрожащий.
  
  - Что? - сказал Альден.
  
  - На крыльях тьмы. До поселения полдня лёта. Если вылечу сейчас, буду там к рассвету.
  
  - Ты не в себе, - сказал Альден тихим контролируемым голосом, тем голосом, которым он говорил, когда хотел кричать. - Полдня на крыльях. После всего. После совета, после того, что ты сделал с образами, после... - он запнулся. Финн рассказал ему, тихо, в конюшне, когда они вдвоём чистили лошадей, и Альден чуть не выронил щётку. Десять лет. В лучшем случае. Вариан сказал - десять лет. И каждая перегрузка отнимает время, необратимо. - После того, что сказал Вариан. После десяти лет, которые ты...
  
  - Если я не полечу, у Мирены не будет и десяти часов! - голос Эйвена сорвался, впервые, на секунду. Потом вернулся, ровный и мёртвый. - Альден. Там моя сестра. Мой друг. Мои гоблины. Дети, которые дарили мне бусины. Шаман, который спас мне жизнь. Я не могу ждать. Не буду ждать.
  
  ***
  
  Шаги сверху, тяжёлые и быстрые.
  
  Вариан появился на лестнице, в дорожном, в плаще. Он тоже почувствовал: контур, кровь Тенвальдов, общая тьма.
  
  - Северо-восточный узел, - сказал он. Не спрашивая.
  
  - Взломан.
  
  - Я почувствовал. Структура рвётся.
  
  - Я лечу.
  
  Вариан посмотрел на него. Чёрные глаза в чёрные, холодные в горящие.
  
  - Ты не в себе, - сказал он тем же тоном, что и Альден. - Полдня на крыльях тьмы - это нагрузка, которая убьёт мага средней силы. Для тебя, с твоим сердцем, это...
  
  - Возможно, - закончил Эйвен. - Возможно. Я высший маг. Любимец Госпожи. С плащом и крыльями. Я могу.
  
  - Можешь, - согласился Вариан. - Вопрос, какой ценой.
  
  - Любой.
  
  Тишина. Факел трещал. Тень Песни вибрировала на поясе Эйвена, тихо и настойчиво. Готовность.
  
  Вариан закрыл глаза. Открыл.
  
  - Я лечу с тобой, - сказал он.
  
  - Вариан...
  
  - Не обсуждается. Ты не полетишь один. Если ты упадёшь на полпути, а ты можешь упасть, кто тебя подхватит? Меч не летает. Я летаю.
  
  - Твои крылья...
  
  - Мои крылья старше твоих на двадцать лет. Они выдержат. - Вариан посмотрел на Альдена. - А ты?
  
  Альден стоял на ступеньке, и на его лице страх боролся с решимостью. Страх за Эйвена, за его сердце, за десять лет, за каждый удар, о которых Финн рассказал ему, и с тех пор Альден не мог перестать считать. Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Минус каждая перегрузка. Минус каждое безумство. Минус полдня на крыльях. И решимость - потому что там, за горами, Мирена. Кейран. Гоблины. Живые. Пока ещё живые.
  
  - У меня крылья света, - сказал Альден. - Они быстрее крыльев тьмы. Я буду там раньше вас.
  
  - Альден, тебе не нужно...
  
  - Мирена назвала меня братом, - сказал Альден. - Она моя сестра. Как ты мой брат. Я лечу.
  
  Эйвен посмотрел на них обоих. На Вариана - холодного и безупречного, с плащом, который был чернее ночи, с одной звездой на капюшоне. На Альдена - золотого и яркого, с синими глазами, в которых горел огонь.
  
  - Трое, - сказал он. - Три мага на крыльях. Через горы. К поселению.
  
  - Трое, - подтвердил Вариан. - Остальные пешком. Группы выдвигаются на рассвете, Гален поведёт. Он справится. А мы летим сейчас.
  
  - Сейчас, - кивнул Альден.
  
  ***
  
  Двор замка. Ночь. Звёзды - яркие, горные, огромные.
  
  Три мага стояли на камне, лицом к северу, к горам, к тьме.
  
  Эйвен раскинул крылья. Чёрные, звёздные, огромные. Плащ Госпожи развернулся за спиной, сливаясь с крыльями, и он стал частью неба, тенью среди звёзд.
  
  Вариан раскинул свои. Тяжелее, темнее, без звёзд: чистая тьма, глубокая, как бездна. Двадцать лет опыта в каждом пере и каждом взмахе.
  
  Альден раскинул золотые. Яркий тёплый свет залил двор, и золотые перья засияли, как рассвет.
  
  Три пары крыльев. Чёрные, тёмные, золотые. Тьма, бездна, свет.
  
  Финн стоял у дверей замка, бледный, с сумкой зелий, которую он молча сунул Эйвену в руки.
  
  - Каждые два часа, - сказал он. - Красное зелье. Не забудь.
  
  - Не забуду.
  
  - Обещай.
  
  - Обещаю.
  
  Финн кивнул и отступил. Его серые глаза, обычно мягкие и рассеянные, были жёсткими и сухими, глазами целителя, отпускающего пациента туда, откуда тот может не вернуться, и знающего это, и не имеющего права остановить.
  
  Бранд стоял у ворот. Молча. Его тяжёлое основательное лицо, каменное, неподвижное, не выражало ничего и выражало всё.
  
  - Вернитесь, - сказал он. - Все трое, с Миреной.
  
  - Вернёмся, - ответил Эйвен.
  
  ***
  
  Три мага взмыли вверх, в ночное небо. Три силуэта - чёрный, тёмный, золотой - на фоне звёзд. Быстрые и стремительные, как три стрелы, выпущенные из одного лука.
  
  На север. Через горы. Через тьму. К тем, кто ждал. К тем, кто не мог ждать.
  
  Ветер свистел, звёзды мелькали, горы проносились внизу - серые, огромные, спящие. Эйвен летел и чувствовал: контур трещал, рвался, кричал. Каждая порванная нить отдавалась болью, острой, как ожог. Его нити. Его кровь. Его формации.
  
  И Тень Песни на поясе. Вибрирующая, поющая. Не песню, а боевой гимн, древний и тысячелетний, гимн мага, летящего на битву.
  
  Справа летел Вариан, молчаливый и безупречный даже в полёте. Его крылья несли его ровными мощными взмахами, с экономной грацией хищной птицы, которая знает расстояние и бережёт силы.
  
  Слева летел Альден, золотой и сияющий. Его крылья были быстрее и ярче, он опережал на полкорпуса и сдерживал себя, подстраиваясь под общий ритм.
  
  Три мага, через горы, через ночь, к рассвету, к войне.
  
  К тем, кого любили.
  
  Тень Песни пела.
  
  Глава 86. Пепел
  
  Они увидели дым издалека.
  
  Чёрный, жирный, тяжёлый столб поднимался из долины, где ещё вчера серебряные деревья светились в лунном свете. Где дети бегали между домами. Где шаман сидел у очага и рассказывал древние истории.
  
  Эйвен летел первым. Его чёрные, звёздные крылья несли его быстрее, чем он мог думать. Быстрее, чем мог чувствовать. Он просто летел - к дыму, к огню, к тому, что осталось.
  
  Тень Песни на поясе кричала. Не пела, кричала, тонкой, пронзительной вибрацией, от которой сводило зубы.
  
  Они опустились на край долины, сложили крылья и замерли.
  
  Поселение не было. Вместо домов - обугленные остовы. Вместо серебряных деревьев - чёрные скелеты, ещё дымящиеся, ещё горячие. Вместо площади, где шаман принимал гостей, - воронка, выжженная, пустая, пепельная.
  
  И тела. Гоблины, серокожие, огромные, лежавшие, где застала смерть. У порогов домов, на тропинках, уколодца. Некоторые с оружием в руках. Другие с детьми в руках.
  
  Эйвен медленно шёл через мёртвое поселение, как во сне, как в кошмаре, от которого нельзя проснуться.
  
  Его ноги ступали по пеплу. По земле, которая была живой, которую он защищал, для которой строил контур, тянул нити, замыкал родники, останавливал своё сердце.
  
  Шаман. Он нашёл его у входа в его дом. Огромный, древний, с открытыми, погасшими, серебряными глазами. Он лежал лицом к северу, в том направлении , откуда пришёл враг. В руке расколотый надвое посох. Он сражался до конца.
  
  Эйвен опустился на колени рядом с телом шамана. Тьма, его тьма, потянулась к огромному серому телу, коснулась и нашла пустоту. Ничего. Тепло ушло. Жизнь ушла. Осталась только оболочка.
  
  - Нет, - прошептал Эйвен.
  
  Альден стоял за его спиной. Его золотые крылья потухли. Его лицо было серым, цвета пепла, который покрывал всё вокруг.
  
  Вариан шёл по поселению. Молча, методично проверял каждое тело, каждый дом, каждый угол. Его ледяное, неподвижное лицо было лицом человека, который видел смерть много раз и знал, что эмоции потом. Сейчас - работа.
  
  - Вариан, - позвал Альден. - Мирена. Кейран.
  
  - Ищу, - ответил Вариан.
  
  Эйвен поднялся. Пошёл через руины. От тела к телу. Заглядывая в каждое лицо. Серые. Огромные. Мёртвые.
  
  Десятки гоблинские воины лежали рядами. Они встретили врага строем. Сражались. Держали. Не удержали. Женщины - у восточных домов, куда бежали с детьми. Не добежали.
  
  Дети...
  
  Эйвен остановился. Закрыл глаза. Открыл.
  
  Нет. Не сейчас. Ищи живых.
  
  Он шёл быстрее, от руины к руине. Щупая, ощупывая, ища тьмой хоть каплю тепла, хоть одно бьющееся сердце, хоть...
  
  Ничего.
  
  - Людей нет, - сказал Вариан вернувшись. - Ни одного человеческого тела. Ни Мирены. Ни Кейрана. Среди мёртвых - только гоблины.
  
  - Они должны быть живы, - прошептал Эйвен. - Должны. Он взял их. Забрал. Живыми. Иначе зачем... зачем тела нет... они живы... должны быть живы...
  
  Его голос ломался. Слово за словом, как ломается лёд под ногами - трещина, ещё одна, ещё.
  
  - Эйвен, - сказал Альден.
  
  - Они живы. Мирена жива. Кейран жив. Он забрал их. Для чего-то. Как заложников. Как приманку. Но - живых. Мёртвые бесполезны. Он оставил бы тела, если бы убил. Он не оставил. Значит - живы.
  
  - Эйвен, - повторил Альден мягче.
  
  - Живы, - прошептал Эйвен. - Живы.
  
  Вариан молчал. Его глаза, чёрные, без серебра, сканировали руины. Искали. Не тела. Не выживших. Что-то другое.
  
  - Здесь, - сказал он и пошёл к обугленному столбу, который когда-то был центральным столбом дома шамана. Столб стоял, единственное, что стояло во всём поселении. И к нему было прибито что-то.
  
  Пергамент - тёмный, плотный, с неровными краями, прибитый чёрным кинжалом. Не обычным, из того же материала, что кинжалы шаманов-якорей, пропитанный прахом.
  
  Вариан вынул кинжал, аккуратно, двумя пальцами, как вынимают ядовитый шип.
  
  Протянул пергамент Эйвену.
  
  Эйвен взял. Развернул. Прочитал.
  
  Буквы - чёрные, крупные, написанные не чернилами, а прахом. Въевшиеся в пергамент, как ожоги.
  
  "Твоя сестра у меня. Если вмешаешься - она умрёт. И твоя Госпожа тебе не поможет."
  
  Ни подписи, ни имени, ни печати. Только буквы и запах праха - тяжёлый, сладковатый, гнилой.
  
  Эйвен стоял с пергаментом в руке и читал. Снова и снова, как будто слова могли измениться. Как будто, если прочитать ещё раз, там окажется что-то другое.
  
  Твоя сестра у меня.
  
  Мирена. Рыжая. С веснушками. С зелёными глазами. Которая оживила его в пещере. Которая варила зелья. Которая сказала "я благоразумная ведьма, а не сумасшедший чёрный маг".
  
  Если вмешаешься - она умрёт.
  
  Альден взял пергамент. Прочитал. Его лицо не изменилось, потому что меняться было некуда, оно уже было серым.
  
  - Кейран, - сказал он. - О Кейране ничего. Только Мирена.
  
  - Кейран - чёрный маг, - тихо сказал Вариан, забравший пергамент, изучающий его. Подносящий к носу, нюхающий прах. - Он знает, что чёрного мага трудно использовать как заложника. Чёрный маг скорее убьёт себя, чем позволит использовать. Мирена ведьма, не маг. Она уязвимее и она твоя сестра. Он знает.
  
  - Он знает обо мне, - сказал Эйвен - Знает, что у меня есть сестра. Знает, что я вмешаюсь. Знает про Госпожу.
  
  - Он наблюдал, - ответил Вариан. - Давно. Может с самого начала. Может с первого родника. Он знает, кто ты. Что ты. И чего боишься.
  
  Тишина. Пепел. Дым. Мёртвые тела.
  
  Эйвен аккуратно сложил пергамент, убрал в карман. Медленно, с той осторожностью, с которой убирают вещь, которую нужно сохранить, которую нужно помнить. Каждое слово. Каждую букву.
  
  Потом поднял голову. Посмотрел на север. Туда, где поднимались горы - чёрные, тяжёлые, давящие. Туда, где был источник. Где был враг. Где была Мирена.
  
  - Он хочет, чтобы я не вмешивался, - сказал Эйвен. Тихо. Ровно. Мёртво. - Значит он боится моего вмешательства, контура, совета, армии. Всего, что мы построили. Он ударил сюда не чтобы победить, чтобы остановить меня. Привязать. Заставить выбирать - между сестрой и войной.
  
  - И что ты выберешь? - спросил Вариан. Без осуждения. Без давления. Просто вопрос.
  
  Эйвен молчал долго. Пепел оседал на его плаще - на звёздах, на черноте, на серебре. Тень Песни молчала. Впервые - не пела, не вибрировала. Молчала. Ждала.
  
  - Я выберу - всё, - сказал Эйвен. - Я спасу Мирену. И я закончу эту войну. Он хочет, чтобы я выбирал? Я не буду. Я сделаю и то, и другое.
  
  - Как? - спросил Альден.
  
  Эйвен посмотрел на него. Чёрные глаза в синие. Как всегда. Как на лестнице замка. Как у родника. Как всегда.
  
  - Не знаю, - сказал он. - Пока - не знаю. Но узнаю. Найду способ. Потому что другого выхода нет.
  
  Тень Песни тихо, еле слышно запела. Снова. Не радость. Не боевой гимн. Решимость. Клинок пел решимость.
  
  Вариан коротко кивнул.
  
  - Тогда начнём, - сказал он. - У нас мало времени. И много мертвецов, которых нужно похоронить.
  
  Они стояли - трое посреди мёртвого поселения. Три мага. Два Тенвальда и один Валерон. Пепел. Дым. Тела.
  
  И пергамент в кармане.
  
  Твоя сестра у меня.
  
  Я найду тебя, - подумал Эйвен. - Я найду тебя. И ты пожалеешь, что не убил меня, когда мог.
  
  Тень Песни пела. Тихо. Решительно.
  
  ***
  
  Пепел ещё оседал, тихий, невесомый, как серый снег, когда из-за обугленного остова восточного дома вышел человек.
  
  Рыжий, зеленоглазый, остроносый. В одежде без знаков различия - не мантия, не доспех, что-то среднее, неприметное, из тех вещей, которые не запоминаются. И лицо, которое пять лет в Академии не могло быть серьёзным, которое улыбалось на экзаменах, хохотало в Северной башне, корчило рожи за спиной магистра Корваля, - было серьёзным, тяжёлым, незнакомым.
  
  Рован.
  
  Эйвен и Альден потеряли дар речи. Оба. Одновременно. Стояли, посреди мёртвого поселения, среди тел и пепла, и смотрели на рыжего мага, как на привидение.
  
  Потому что Рован приходил, когда хотел. Куда хотел. Письмо в запертом кабинете. Столкновение на перевале. Пирог Хельги. И исчезал. На месяцы. На годы. В ту службу, которую не называют. О которой не спрашивают.
  
  Вариан стоял чуть в стороне. Посмотрел на Рована. Потом на Эйвена. Вопросительно, коротко, одним взглядом: кто это.
  
  - Рован, - выдохнул Альден. - Как ты...
  
  - Я видел Мирену, - сказал Рован.
  
  - Что? - Эйвен шагнул вперёд. - Где? Когда? Она жива?
  
  - Жива. Была жива четыре часа назад. Её ведут на север, к горному проходу за третьим родником. Двадцать искажённых, два мага сопровождения - один чёрный, один белый. И с ней - дети. Гоблинские. Десятка полтора, может больше. Она отказалась уходить без них.
  
  - Ты пытался её увести? - спросил Альден.
  
  Рован посмотрел на него зелёными глазами, в которых не было ни капли привычного веселья.
  
  - Я вышел к ней, когда конвой остановился на привал, объяснил, что могу вывести. Одну, тихо, мимо дозоров. Она посмотрела на детей и сказала: "Я не уйду без них." Я сказал, что всех не смогу. Я не самый сильный маг, один, без поддержки. Двадцать искажённых и два мага - это не моя весовая категория.
  
  - Это очень похоже на Мирену, - тихо сказал Эйвен.
  
  - Она просила передать тебе... Дословно: "Скажи моему сумасшедшему брату, что я в порядке. Дети напуганы, но живы. Кейран - не знаю, его увели отдельно. И скажи Альдену - пусть не дерётся, а думает. Пожалуйста."
  
  Альден сжал зубы.
  
  Вариан шагнул вперёд.
  
  - Объяснись, - сказал он. Холодно, тоном от которого стражники вытягивались в струнку. - Кто ты. Как ты здесь. Почему ты следил за конвоем и не вмешался.
  
  - Дядя Вариан, - сказал Эйвен. - Это Рован, наш друг. Из шестёрки, из Академии.
  
  - Рован, - повторил Вариан. - Фамилия?
  
  - Ашфорд, - сказал Рован. - Рован Ашфорд. Тайная служба Короны. Отдел внешних угроз.
  
  - Тайная служба, - повторил Вариан. И посмотрел на Рована тем взглядом, которым оценивал формации: точным, холодным, проникающим. - И что тайная служба делает в лунных горах?
  
  - Работает, - ответил Рован без улыбки, без шуток. - Я следил за подозрительными белыми магами. Уже давно. С тех пор как написал Эйвену письмо о слухах и организованной кампании - помнишь?
  
  - Помню, - сказал Эйвен. - В запертом кабинете. "Не ищи меня."
  
  - Именно. Слухи были верхушкой. Под ними - сеть. Завербованные, сочувствующие, перевербованные. Я тянул за нити и они привели сюда, в лунные горы, к ритуальному кругу.
  
  - Ты видел круг? - быстро спросил Альден.
  
  - Видел. Не так близко, как вы, - Рован кивнул, - но видел. Шесть белых магов. Я знаю троих. По именам, по послужным спискам, по связям. Двое - бывшие придворные маги. Ушли со службы три года назад. Официально - в отставку по здоровью. На деле сюда. Третий - из Академии. Преподаватель. Ушёл два года назад. Тоже - "по здоровью".
  
  - Имена, - сказал Вариан.
  
  - Мастер Северин. Мастер Адельм. Магистр Корден.
  
  - Корден? - Альден побледнел. - Корден преподавал нам на четвёртом курсе. Теорию защитных формаций.
  
  - Да, - сказал Рован. - Он же и создал формулу, которую они используют у алтаря. Белая энергия - в прах. Конвертация. Его разработка. Он работал над ней, открыто, в Академии. Называл "теоретическое исследование энергетического переноса". Никто не заподозрил.
  
  - Остальных трёх я не идентифицировал, - продолжил Рован. - Капюшоны, амулеты маскировки. И есть ещё кое-что. Чёрный маг, тот, что стоит в центре круга. Я подобрался ближе, чем вы. Не видел лица, но слышал голос и чувствовал ауру. Она... знакомая, не могу объяснить, как будто я её уже чувствовал. Давно. Может в Академии.
  
  - В Академии? - Эйвен замер.
  
  - Не уверен, но возможно. Кто-то из тех, кого мы знали. Или кто-то, кто бывал рядом.
  
  Эйвен посмотрел на Альдена. Альден - на Эйвена. Одна мысль. Одна и та же.
  
  Кто-то из наших.
  
  - Рован, - сказал Эйвен. - Мирена. Четыре часа назад. Куда её ведут?
  
  - На север. За третий родник. К проходу в горах - узкому, между двумя хребтами. Дальше - долина, та, где ритуальный круг. Я думаю, он хочет держать её там, рядом с собой, как щит.
  
  - Как заложницу, - сказал Вариан.
  
  - Как гарантию, - поправил Рован. - Пока она у него - Эйвен не ударит в полную силу. Он это знает. И он рассчитывает на это.
  
  - Кейран? - спросил Эйвен.
  
  - Увели отдельно. Раньше. Ещё до того, как я добрался. Куда - не знаю, но он жив. Чёрный маг - ценный пленник. Его можно использовать для формаций. Принудительно.
  
  Эйвен закрыл глаза. Открыл.
  
  - Рован, - сказал он. - Сколько дозоров между нами и конвоем?
  
  - Три патруля по четыре искажённых. Два поста наблюдения. И формация-ловушка на тропе, как та, что поймала вас на перевале.
  
  - Ты можешь провести мимо?
  
  Рован посмотрел на него зелёными глазами. И впервые улыбнулся. Не весёлой улыбкой Рована-из-Академии. Другой, острой, профессиональной, улыбкой человека, который шесть лет скрывал фамилию и проходил мимо дозоров, как тень.
  
  - Я разведчик, Эйвен, - сказал он. - Это моя работа. Провести мимо могу, но троих - сложно. Вас заметят, вы слишком яркие. Все трое. Один в плаще со звёздами, другой сияет, как маяк, третий - тьма, от которой камни трескаются. Вы - не тихие люди.
  
  - У меня есть амулеты, - сказал Эйвен. - Подавляющие.
  
  - Это поможет, - кивнул Рован. - Но двадцать искажённых и два мага при конвое - это бой. А бой - это шум. И тогда - вся армия на нас.
  
  - Значит, - сказал Вариан, - нужен план. Не лобовая атака. Не героический штурм. План.
  
  - У меня есть начало плана, - сказал Рован. - Но вам не понравится.
  
  - Говори, - сказал Эйвен.
  
  - Они ведут Мирену к ритуальному кругу. Это значит - через два дня она будет в самом сердце вражеской территории. Рядом с алтарём. Рядом с шестью белыми магами. Рядом с чёрным магом. И рядом с формацией, которая создаёт искажённых. Если мы хотим спасти Мирену - мы должны ударить по кругу. Не по конвою. По кругу. Вырубить формацию. Убрать белых магов. И забрать её в хаосе.
  
  - Одновременно с очищением родников, - сказал Вариан. Не спрашивая, понимая.
  
  - Именно. Группы Галена чистят родники - формации слабеют. Мы бьём по кругу - формация рушится. Армия Хоука подходит - и добивает.
  
  - Армия - через две недели, - сказал Альден.
  
  - Группы Галена - через два дня, - ответил Эйвен. - Если мы скоординируемся через связующую сеть Сигрун, удар будет одновременным. Три группы на три родника. Мы - на круг. В один момент. Он не сможет защитить всё сразу.
  
  - А Мирена? - спросил Альден. - Если мы ударим по кругу - она рядом. В опасности.
  
  - Для этого нужен я, - сказал Рован. - Пока вы бьёте - я вытаскиваю Мирену и детей. Тихо. В хаосе. Пока они отвлечены. Это - моя работа. Это то, что я умею.
  
  Эйвен посмотрел на Рована. На рыжего, зеленоглазого мальчишку из Академии, который пять лет не называл фамилию и корчил рожи на уроках танцев. Который накинул свой плащ на заснувшего Альдена у костра. Который написал письмо - "Не ищи меня. P.P.S. Пирог Хельги - лучший."
  
  - Ты всё это время был рядом, - тихо сказал Эйвен. - Следил. Защищал. Молча.
  
  - Это моя работа, - повторил Рован. И на мгновение в его зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое, человеческое. - И вы - мои друзья. Даже если я не могу этого показать.
  
  Вариан смотрел на Рована, долго, оценивающе. Потом - кивнул.
  
  - Хороший план, - сказал он. - Рискованный, но хороший. Два дня?
  
  - Два дня, - подтвердил Рован. - Группы Галена будут у родников. Мы - у круга. Сигрун свяжет всех. И бьём. Одновременно.
  
  - Два дня, - повторил Эйвен. Посмотрел на север. На горы, на тьму.
  
  Держись, Мирена. Два дня. Я иду.
  
  Тень Песни запела. Тихо. Решительно. Боевую песню, которая ждала тысячу лет.
  
  Глава 87. Серебро и пепел
  
  Два дня прошли как два года.
  
  Группы Галена подошли на рассвете второго дня, измотанные маршем, но готовые. Двадцать один чёрный маг - три группы по семь, каждая со своим командиром, оттренированная, скоординированная, злая. Они прошли мимо мёртвого поселения молча. Увидели тела. Увидели пепел. Увидели сожжённые серебряные деревья.
  
  И поняли. Без слов, без речей, без объяснений.
  
  Элара встала у тела шамана и долго смотрела. Потом повернулась к своей группе и сказала одно слово:
  
  - Готовы.
  
  Вместе с магами пришёл Финн. Бледный, с сумкой зелий, тяжело дышащий после горного марша. Когда Эйвен увидел его, он замер.
  
  - Финн. Я не звал тебя. Тебе нельзя...
  
  - Там Мирена, - сказал Финн тихо и твёрдо, голосом, которого Эйвен от него не слышал. - Я иду.
  
  И Эйвен не стал спорить.
  
  Последний совет - короткий, у карты, развёрнутой на камне.
  
  - Это не штурм, - сказал Эйвен, стоя перед ними: перед тридцатью магами, тремя группами, отрядом к источнику. В плаще Госпожи, с Тенью Песни на поясе. - Это освободительная миссия. Приоритет - спасти заложников. Мирену, Кейрана, гоблинских детей, пленных из загонов, всех живых. Остальное по обстоятельствам.
  
  Он посмотрел на каждого.
  
  - Три группы - три родника, одновременно, по сигналу Сигрун. Чистите формации, как тренировались. Быстро и без геройства. Формация мертва - отходите за контур и держите позицию. Ваша задача не победить армию. Ваша задача обрубить питание. Без родников ритуальный круг слабеет, без круга новые искажённые не создаются.
  
  - Отряд к источнику - я, Альден, Вариан, Хальвейн, Рован. Мы бьём по кругу, Рован вытаскивает заложников в хаосе. Финн - за линией боя, готовый принять раненых.
  
  - Сигнал?
  
  - Сигрун. Когда все группы выйдут на позиции, она пошлёт импульс через связующую сеть. Мы все почувствуем. И бьём одновременно. Четыре удара в один момент.
  
  Сигрун, далеко, в замке Тенвальд, передала через сеть: *Готова. Слышу всех. Жду.*
  
  ***
  
  Рован вёл их ночью, в темноте, через горы. Без факелов, без магии, с подавляющими амулетами на шеях. Пятеро невидимых и неслышных, пробирающихся по тропам, которые Рован знал наизусть. Два года тайной службы - два года тропинок, о которых не пишут на картах.
  
  Первый патруль: четыре искажённых, марширующих по гребню. Рован поднял руку, все замерли и ждали. Искажённые прошли мимо, в трёх шагах, с мутными глазами, не повернув голов.
  
  Второй - у расщелины. Рован повёл через боковую тропу, узкую, над обрывом. Альден прижался к скале, стараясь не смотреть вниз. Хальвейн шла, как по мостовой, не моргнув.
  
  Формация-ловушка на тропе. Рован остановился, присел и провёл пальцем по камню.
  
  - Здесь, - шепнул он. - Прах под поверхностью. Один шаг и активируется. Обход слева, по скале.
  
  Они обошли по карнизу в две ладони шириной. Вариан первым, без колебания. Эйвен за ним. Альден последним, с лицом, выражавшим всё, что он думал о горной тропе над пропастью в полной темноте.
  
  К рассвету они вышли на позицию. Гребень над долиной. Внизу ритуальный круг, алтарь, чаша. И фигуры.
  
  ***
  
  Серый холодный пепельный рассвет осветил долину.
  
  Ритуальный круг, огромный, пульсирующий, живой. Двадцать четыре луча, расходящихся от центра, горящих грязным пепельным светом. Алтарь в центре. Чаша полная.
  
  Шесть белых магов на позициях, с поднятыми руками. Белая энергия текла от них к чаше ровно и ритмично. Чёрный маг в центре, у алтаря, в капюшоне.
  
  А рядом, у края круга, под охраной десяти искажённых - Мирена. Сидящая на камне, с детьми. Пятнадцать гоблинских детей, маленьких, серых, прижавшихся к ней, как цыплята к наседке. Её руки обнимали двоих самых маленьких. Рыжие волосы, грязные и спутанные, горели даже здесь, в пепельном свете, как огонь, который не гаснет.
  
  Эйвен увидел её, и его сердце, ровное, восстановленное Оррином, сбилось. На один удар. Тень Песни дрогнула на поясе.
  
  - Живая, - прошептал Альден. - Живая.
  
  - Живая, - подтвердил Эйвен. - Дети живы. Все.
  
  - Кейрана не вижу, - сказал Рован. - Его нет у круга. Значит, держат отдельно, где-то рядом.
  
  - Я чувствую его, - тихо сказал Эйвен, сняв амулет на мгновение и коснувшись тьмой, быстро и коротко, как касаются горячего. - Южнее, в пещере, за формацией. Живой. Его тьма подавлена. Что-то держит его, цепи или формация.
  
  - Разберёмся, - сказал Вариан. - Сигнал?
  
  Эйвен закрыл глаза и потянулся через связующую сеть Сигрун. Серебряные нити, протянутые через горы, через расстояние, соединяли его с тремя группами. Он чувствовал каждую. Гален у первого родника. Элара у второго. Коул и Нордвены у третьего. Все на позициях.
  
  Готовы?
  
  Готовы, - ответили три голоса через тьму, через горы.
  
  Эйвен открыл глаза.
  
  - Снимаем амулеты. На счёт три.
  
  Пять рук потянулись к шеям.
  
  - Раз.
  
  Тень Песни запела тихо и нарастая.
  
  - Два.
  
  Альден сжал кулаки. Золотая энергия, под амулетом сдержанная и скрученная, рвалась наружу.
  
  - Три.
  
  Пять амулетов упали. И мир вспыхнул.
  
  ***
  
  Эйвен послал сигнал через сеть Сигрун - серебряный импульс, пронзивший горы, как молния.
  
  Сейчас.
  
  И четыре удара обрушились на врага одновременно.
  
  У первого родника группа Галена. Семь чёрных магов, совместная формация, отработанная три недели. Серебряные нити обвили двадцатичетырёхлучевую формацию праха и начали сжимать, медленно, методично, безжалостно.
  
  У второго - Элара. Её группа работала тише и точнее: не сжимали, а резали, нить за нитью, луч за лучом, скальпелем, не молотом.
  
  У третьего - Коул, Нордвены и четверо других. Братья, синхронные, как всегда, ударили одной волной, и формация затрещала.
  
  А в долине Эйвен обнажил Тень Песни.
  
  Чёрный клинок вспыхнул серебряными прожилками, ярче, чем когда-либо. Меч пел. Не тихо, а громко, песнь тысячелетней давности, песнь мага, идущего в бой, песнь клинка, ждавшего этого мгновения дольше, чем помнила земля.
  
  Эйвен прыгнул с гребня вниз, в долину. Крылья раскрылись, чёрные и звёздные. Плащ Госпожи развернулся, и он стал ночным небом, падающим на врага.
  
  Вариан был рядом. Его крылья, тёмные и тяжёлые, без звёзд, несли его бесшумно. Его тьма ударила первой - волной, направленной и сфокусированной, как удар тарана. Она обрушилась на ритуальный круг, и три луча из двадцати четырёх погасли мгновенно.
  
  Альден ударил с другой стороны. Золотой и сияющий, он прорезал воздух белой энергией, не созидающей, а боевой, и ещё два луча рассыпались золотыми искрами.
  
  Хальвейн не летела. Она стояла на гребне и швыряла артефакты - маленькие чёрные диски, каждый заряженный неделей работы. Они падали на формацию, как камни в воду, и где падали, формация гасла.
  
  Чёрный маг у алтаря вскинул голову, капюшон его слетел. Лицо Эйвен не узнал, не успел, потому что из алтаря хлынул прах, мощный и направленный, стеной, и ударил в Эйвена.
  
  Тень Песни встретила удар.
  
  Клинок рассёк прах, как рассекает меч воду. Серебряные прожилки вспыхнули, и прах распался, рассыпался серым пеплом. Меч пел и его песнь очищала. Прах не мог коснуться клинка, не мог обвить, не мог сломать. Тысячу лет назад этот меч рубил такой же прах и помнил.
  
  Эйвен рубил. Не фехтовал, а рубил, как рубят дорогу через заросли. Тень Песни в левой руке, тьма в правой. Серебряные нити обвивали формацию, проникали в неё и рвали изнутри, а клинок расчищал путь.
  
  Искажённые бросились на него со всех сторон, с пустыми глазами и серой кожей в пепельных прожилках. Тень Песни рубила чётко, точно и быстро: каждый удар - один искажённый. Меч знал, куда бить, чувствовал слабые точки, узлы формаций внутри каждого тела, нити праха, которые держали их. Рассекал, и искажённые падали. Не мёртвые - освобождённые. Прах покидал тела, и гоблины, серые и ослабевшие, оседали на землю.
  
  Они живые, - понял Эйвен. - Внутри ещё живые. Тень Песни не убивает. Она освобождает.
  
  Вариан сражался иначе. Не мечом, а тьмой. Чистой, абсолютной, бездонной. Он шёл через поле боя, как шёл через родники, и его тьма пожирала прах, как огонь пожирает дерево. Где он проходил, формация исчезала, руны гасли, камень очищался.
  
  Пять лучей. Десять. Пятнадцать.
  
  Формация рушилась, ритуальный круг трещал, как лёд.
  
  Белые маги у алтаря шатались. Их энергия текла в чашу, но чаша переполнялась, потому что формация больше не могла принять. Круг ломался, система рассыпалась.
  
  Один из белых магов, молодой, в капюшоне, обернулся, увидел Вариана и побежал. Просто побежал, бросив позицию.
  
  - Стоять, - сказал Вариан негромко.
  
  Его тьма обвила ноги бегущего, мягко, без боли, как обвивает верёвка. Маг упал и лежал лицом вниз на камне, не шевелясь.
  
  Второй белый маг, Северин, опознанный Рованом, поднял руки. Белая энергия, ударная и боевая, метнулась в Альдена.
  
  Альден отбил щитом, золотым и пылающим. Удар белого о белое - вспышка, от которой камни раскалились.
  
  - Предатель, - сказал Альден тихо и страшно. И ударил в ответ. Не щитом, а мечом света. Золотой клинок рассёк воздух, и Северин отлетел, ударившись о камень.
  
  ***
  
  В пещере южнее круга что-то произошло.
  
  Эйвен почувствовал через тьму, через связь, которая была глубже браслетов. Знакомая тьма, тяжёлая и плотная, как горная порода. Кейрана.
  
  Она вспыхнула взрывом, как вспыхивает порох, как рождается звезда. Скала над пещерой треснула, камни посыпались. И из пещеры вырвались крылья. Не звёздные, как у Эйвена, и не бездонные, как у Вариана. Дымчатые, полупрозрачные, как горный туман, поднимающийся из ущелий на рассвете, но с ядром из чистого обсидиана. Они были тяжёлыми на вид и невесомыми в движении, как бывает невесом дым, несущий в себе огонь. Та самая тьма, плотная, несокрушимая, которая была у Кейрана с первого дня, но обретшая форму, ставшая крыльями.
  
  Кейран взмыл из пещеры, из-под земли, из плена. С обломками цепей на запястьях - формация, державшая его, лопнула, не выдержав. С лицом чёрным от ярости, от боли, от двух дней в темноте и в цепях. Он ударил сверху по формации, по кругу. Дымчатые крылья рассекли воздух и его тьма обрушилась на оставшиеся лучи, тяжёлая и сокрушительная. Земля вздрогнула. Три последних луча погасли разом.
  
  Ритуальный круг умер.
  
  Чаша на алтаре треснула. Прах хлынул наружу, но без формации он был бессильным и жидким, растекался по камню и впитывался в землю.
  
  ***
  
  Рован работал.
  
  Пока маги сражались, пока формация рушилась, пока мир содрогался от столкновения энергий, Рован делал то, что умел лучше всего - был невидимым. Он скользнул между искажёнными, между обломками формации, между вспышками к Мирене, к детям, к десяти стражникам, которые охраняли заложников и теперь, без формации и без приказов, стояли, тупо моргая, как механизмы, у которых кончился завод.
  
  Финн был рядом. Не должен был быть. Должен был ждать за линией боя. Но не ждал и побежал - когда увидел Мирену, когда увидел детей, когда понял, что рядом с ними десять искажённых, и если хоть один получит последний приказ от умирающей формации...
  
  - Мирена! - крикнул он.
  
  Она подняла голову. Зелёные глаза, огромные и измученные, увидели его, и на её грязном заплаканном лице вспыхнуло то, что Финн видел только на празднике середины лета у костра.
  
  - Финн?!
  
  Искажённый, тот, что стоял ближе всех к детям, вздрогнул. Его мутные глаза сфокусировались на мгновение, на долю мгновения - формация, умирая, послала последний импульс, последний приказ: убей.
  
  Он не ударил. Он разрушился. Как разрушаются искажённые, когда формация, державшая их, лопается неровно, рвано, выбрасывая остатки энергии не внутрь, а наружу. Прах из его тела выплеснулся волной - густой, концентрированный, смертельный. Не удар кулака, а облако чистого яда, хлынувшее во все стороны. На детей. На Мирену.
  
  Финн встал между ними.
  
  Маленький. Светловолосый. Тонкокостный. С огромными серыми глазами. Без меча, без щита. С белой энергией, которая вспыхнула ярко и ослепительно. Щитом - последним, отчаянным, собранным из всего, что было, - он закрыл детей и Мирену за собой. Облако праха ударило в щит, и щит выдержал, дети за его спиной были в безопасности.
  
  Но Финн стоял по эту сторону щита. Между щитом и прахом. И облако накрыло его.
  
  Прах вошёл в него, как входит холод в воду: мгновенно, полностью, до последней капли. Через кожу, через лёгкие, через каналы. Не рана, которую можно зашить, не перелом, который можно сложить, не кровотечение, которое можно остановить. Прах - в крови, в каналах, в сердце. Яд, для которого нет противоядия, потому что он не отравляет тело, а стирает жизнь. Клетка за клеткой, нить за нитью, как стирают рисунок с доски.
  
  Финн знал. Он был целителем, лучшим из своего поколения, и он знал с первого мгновения, с первого вдоха отравленного воздуха, что это конец. Не потому что рана тяжела, не потому что помощь далеко, а потому что прах, чистый и концентрированный, попавший в кровь, не выводится. Ничем. Никакое зелье, никакая энергия, никакая магия - ни белая, ни чёрная, ни зелёная - не может вытянуть то, что уже стало частью крови. Он учил это в Академии, на третьем курсе, тема шестнадцать, параграф четыре: "Прямое отравление прахом - летально, необратимо, не поддаётся лечению." Он ставил за этот параграф пометку на полях: "Важно. Запомнить."
  
  Он запомнил.
  
  Щит погас. Финн опустился на колени медленно, как опускается человек, у которого земля уходит из-под ног.
  
  Рован убил разрушающихся искажённых мгновенно и тихо, клинком, появившимся из ниоткуда. Рассёк остатки прахового облака защитной формацией, очистил воздух вокруг детей. Остальные стражники стояли, замерев, без приказов и без формации, без цели, пустые оболочки.
  
  Мирена бросилась к Финну. Упала на колени. Руки на грудь. Зелёная энергия хлынула, отчаянная, бесконтрольная.
  
  - Финн! Финн, нет, нет, нет...
  
  Его серые глаза, огромные, те самые глаза, из-за которых Эйвен подрался с Альденом в двенадцать лет, были открыты. Смотрели на неё. На рыжие волосы. На зелёные глаза. На лицо - единственное лицо, которое он хотел видеть.
  
  - Дети... целы? - прошептал он.
  
  - Целы, - Мирена рыдала. - Целы, Финн, все целы, ты спас, ты... Финн, пожалуйста, держись, я сейчас, я вытяну, я могу...
  
  Она вливала зелёную энергию, всю, сколько было, и чувствовала, как та проходит сквозь его тело и не находит, за что зацепиться. Прах уже был повсюду: в крови, в каналах, в каждой клетке. Зелёная энергия лечит живое, а прах превращал живое в мёртвое быстрее, чем она могла восстановить. Мирена знала это. Но она не могла остановиться, не могла убрать руки, не могла перестать пытаться, потому что это был Финн, её Финн, мальчик с кляксами, который краснел, когда она на него смотрела, и варил зелья всю ночь, чтобы утром сказать: "Вот, новая формула, попробуй, я думаю, тебе понравится."
  
  - Не получится, - сказал Финн. Тихо. Спокойно. С той же точностью, с которой записывал формулы в блокноте. - Прах в крови. Параграф четыре. Ты знаешь.
  
  - Нет! Я могу, я...
  
  - Мирена, - его рука, тонкая и слабая, поднялась. Коснулась её мокрой щеки. - Мирена. Всё хорошо. Дети целы. Ты цела. Всё хорошо.
  
  Его кожа уже менялась: тёплый золотистый оттенок уходил, сменяясь серым, пепельным, как будто свет внутри него гас, комната за комнатой, окно за окном.
  
  - Финн, пожалуйста...
  
  - Скажи Эйвену... зелье... каждые четыре часа... красное... не забудет?
  
  - Скажу, скажу, только не...
  
  - И серебряный мох... дозировку не увеличивать... Оррин предупреждал...
  
  - Финн...
  
  - И... Мирена...
  
  - Да?
  
  Он смотрел на неё, и в его серых глазах, которые уже затягивала пепельная дымка, было то, что он носил в себе три года, и пять лет, и всю свою недолгую жизнь. То, что он записывал между строчками формул и прятал за латинскими названиями трав. То, ради чего он бежал через горы, когда не должен был бежать, и встал, когда не должен был вставать, и поставил щит, который не умел ставить.
  
  - Я так и не успел сказать, - прошептал он.
  
  Его рука на её щеке задрожала. Его пальцы, испачканные чернилами, которые он не отмывал никогда, потому что всегда было важнее записать ещё одну формулу, чем отмыть руки, - его пальцы мягко соскользнули.
  
  Мирена перехватила его руку обеими своими и прижала к лицу, к губам, к мокрой щеке.
  
  - Я знаю, - сказала она. - Я всегда знала. И ты знал, что я знаю.
  
  Финн улыбнулся. Едва заметно, одними уголками губ, той самой улыбкой, робкой и тёплой, которую видели только свои.
  
  Потом его глаза закрылись. Его рука в её ладонях обмякла. Мягко, как опускается лист с дерева.
  
  И пульс под её пальцами, который он умел слушать лучше всех на свете, остановился.
  
  Мирена держала его. На коленях, на камне, среди пепла. Держала и кричала. Не словами, а звуком, горем, тем криком, от которого трескаются стены и гаснут звёзды.
  
  Гоблинские дети, маленькие и серые, обступили её молча, с серебряными глазами, полными того понимания, которое есть у всех детей, видевших смерть. Один, самый маленький, протянул руку и коснулся руки Финна. Тёплой. Ещё тёплой.
  
  ***
  
  Бой закончился.
  
  Чёрный маг у алтаря исчез. В момент, когда круг рухнул и формация умерла, он растворился в прахе, в воздухе, как будто никогда не стоял. Ни Эйвен, ни Вариан не успели схватить. Он ушёл через тропу, через формацию, через что-то, чего они не видели.
  
  Из шести белых магов четверо были схвачены. Двое бежали в хаосе.
  
  Три родника очищены. Группы Галена, Элары и Коула справились: все три формации мертвы, все три родника чисты, контур восстановлен и расширен. Семь узлов, полная сеть.
  
  Пленные гоблины освобождены. Из загонов, из строёв, из формаций. Сотни, оседавших на землю, просыпающихся от кошмара, с мутными глазами, медленно проясняющимися.
  
  Потери. У чёрных магов ранены пятеро, тяжело двое. У гоблинов десятки погибших в поселении, те, кого не успели спасти, те, кто лежал в пепле, у порогов, с оружием в руках.
  
  И Финн.
  
  ***
  
  Эйвен нашёл Мирену у тела Финна. Она не отпускала его, держала на коленях, на камне, среди детей, которые окружили её молчаливым кольцом. Её лицо было неподвижным и мёртвым, без слёз, потому что слёзы закончились. Её руки светились зелёным от энергии, которую она вливала, вливала и вливала, хотя знала, что бесполезно.
  
  - Мирена, - сказал Эйвен тихо.
  
  Она подняла голову и посмотрела на него.
  
  - Он закрыл собой детей, - сказала она голосом, который не был её голосом. - Встал между ними и поставил щит. Искажённый рядом развалился, прах выплеснулся волной, и Финн стоял по ту сторону щита. Он закрыл всех. И прах вошёл в него. В кровь. В каналы. Прямое отравление. Необратимое. Я не могла... я пыталась, но прах уже был в крови, и зелёная энергия проходила насквозь, и я не могла зацепиться...
  
  - Я знаю, - прошептал Эйвен.
  
  - Он сказал передать тебе... зелье, каждые четыре часа, красное. И серебряный мох, дозировку не увеличивать.
  
  - Я знаю.
  
  - Он не успел мне сказать, - её голос сломался. - Я знаю, что он хотел сказать. Я всегда знала. И он знал, что я знаю. Но не успел. Не произнёс вслух. И теперь никогда...
  
  Эйвен опустился на колени рядом и обнял её вместе с Финном, вместе с горем, вместе со всем.
  
  Альден стоял за спиной с мокрым лицом. Снова.
  
  Кейран приземлился рядом, сложил дымчатые крылья. Посмотрел на Финна, на маленькое светловолосое тонкокостное тело, на серые закрытые глаза, на руку, упавшую с Мирениной щеки. И опустился на колено. Молча. Чёрный маг перед белым. Живой перед мёртвым. Друг перед другом.
  
  ***
  
  Вечер. Тишина. Долина, очищенная, пустая, мёртвая.
  
  Они похоронили Финна на холме над долиной, откуда были видны горы. Все семь вершин, все семь родников - теперь чистых, теперь свободных.
  
  Альден нёс тело сам. Не позволил никому.
  
  Мирена положила на грудь Финна пучок серебряного мха. Того самого, который он добавил в зелье для Эйвена, который стабилизировал ритм, который спасал каждый день.
  
  Эйвен стоял у могилы, с молчащей Тенью Песни. Впервые молчащей не от ожидания, а от скорби.
  
  - Он был лучшим из нас, - сказал Эйвен тихо. Всем и никому. - Не самым сильным, не самым храбрым. Лучшим. Потому что он никогда не думал о себе. Ни одного дня. Он думал о зельях, о пульсе, о том, чтобы другим было не больно. И когда пришло время, он не думал. Он встал.
  
  - Каждые четыре часа, - прошептал Эйвен. - Красное зелье. Я не забуду, Финн. Никогда.
  
  Ветер, горный и холодный, прошёл по вершине холма. Тронул рыжие волосы Мирены. Тронул чёрный плащ Эйвена.
  
  И унёсся куда-то вверх, к вершинам, к звёздам.
  
  Где-то далеко, в тепле и свете, Белая Госпожа приняла своего мага. Тихо, нежно, как принимает мать ребёнка, вернувшегося домой.
  
  Глава 88. После битвы
  
  Поселение, то, что от него осталось, встретило их молчанием.
  
  Обугленные серебряные деревья стояли, как надгробия. Разрушенные дома с провалившимися крышами и обугленными стенами зияли пустыми проёмами окон. Площадь, где шаман принимал гостей, где дети дарили бусины, где Бран учил гоблинов играть в карты, была покрыта пеплом в ладонь толщиной.
  
  И тела. Десятки тел, серых, огромных, неподвижных. Гоблины, павшие, защищая свой дом.
  
  Они вернулись все: живые, раненые, измотанные. Тридцать чёрных магов с трёх родников. Отряд от круга - Эйвен, Альден, Вариан, Хальвейн, Рован, Кейран. Мирена, с пятнадцатью детьми, которые держались за её руки, за её юбку, за её волосы. Освобождённые пленные - сотни гоблинов, шатающихся, с мутными проясняющимися глазами.
  
  И четверо пленных белых магов. Связанных, молчащих, бледных.
  
  ***
  
  Первые сутки были самыми тяжёлыми.
  
  Мирена работала. Она спустилась с холма, от могилы Финна, с сухими глазами. Слёзы кончились, все до последней, и на их месте осталось то, что остаётся, когда горе выгорает дотла: пустота, которую можно заполнить только делом.
  
  Она заполняла.
  
  - Раненых в восточные дома, те, что уцелели. Тяжёлых отдельно. Зелья на столе, по цвету: красные - обезболивающие, синие - восстанавливающие, зелёные - мои, для гоблинов, их каналы другие. Три котла в центре площади, кипячёная вода, бинты, чистая ткань. Кто умеет варить - ко мне. Кто не умеет - носить воду.
  
  Она командовала тихо, точно и безупречно. Как командовал бы Финн. Его голос, негромкий, который всегда слушали, звучал в её словах. Его методичность, его внимание к деталям, его привычка думать о других прежде, чем о себе.
  
  Маленький гоблин, тот самый, который коснулся руки Финна, не отходил от Мирены. Шёл за ней молча, с серебряными глазами, которые следили за каждым её движением. Когда она наклонялась к раненому, он подавал бинты. Когда шла за водой, нёс ведро. Серое молчаливое существо, решившее, что эта рыжая женщина - его, а он - её.
  
  - Как тебя зовут? - спросила она на третьем часу, по-гоблински, который выучила за недели в поселении.
  
  - Тир, - сказал он тихо.
  
  - Тир. Хорошо. Тир, принеси мне воды. Чистой, из колодца, не из ручья.
  
  Тир побежал.
  
  Мирена смотрела ему вслед, секунду, две, потом отвернулась к следующему раненому.
  
  Потом. Горе - потом. Сейчас - работа.
  
  ***
  
  Хоронили весь день.
  
  Гоблины хоронили своих иначе, чем люди: не в земле, а в каменных нишах в скалах, высоко, лицом к луне. Каждого укладывали на каменную полку, складывали руки и закрывали серебряной тканью. И шаман должен был произнести слова.
  
  Шамана не было. Старый шаман, древний и мудрый, лежал у входа в свой дом. С расколотым посохом, с лицом, обращённым к северу.
  
  Его похоронили первым. Самая высокая ниша, самая красивая. Кейран лично поднял тело и на дымчатых крыльях, новых и ещё непривычных, взлетел и уложил шамана в нишу. Аккуратно и нежно, как укладывают спящего ребёнка.
  
  Молодой шаман из тех, что выжили, что прятались с женщинами и стариками в пещерах, произнёс слова. Старые, древние, на языке, которого даже Эйвен не понимал.
  
  Но тьма понимала. Серебряная, чистая, звёздная, она отозвалась из родников, из камня, из контура. Вся тьма лунных гор отозвалась на слова прощания.
  
  ***
  
  Эйвен не останавливался.
  
  После похорон - раненые. Проверить каждого. Гоблинов - сотни, освобождённых из формаций, с повреждёнными каналами и мутными глазами. Чёрных магов - пятеро раненых, двое тяжело: Хальвейн с ожогом правой руки, артефакт взорвался в бою, молодой маг из группы Элары со сломанными рёбрами - искажённый успел ударить.
  
  После раненых - контур. Проверить каждый узел. Семь родников, теперь все чистые, все в сети. Нити целые или повреждённые? Нужно ли латать?
  
  После контура - пленные белые маги. Где держать, как кормить, кто охраняет?
  
  После пленных - размещение. Двести с лишним гоблинов, тридцать магов, Мирена, Кейран, Рован - где спать, чем кормить? Уцелевших домов - семь, на двести человек.
  
  Вариан организовывал, как организовывал в замке Тенвальд, методично и безупречно. Но даже Вариан не мог быть везде.
  
  Эйвен был. Везде. У раненых, у контура, у пленных, у гоблинов. Говорил на гоблинском и на человеческом, на языке формул и на языке тепла. Проверял, утешал, решал. Ровным голосом, бледным лицом, серебряными глазами, которые становились всё тусклее.
  
  Он не ел, не пил, не спал. Не принимал зелье - красное, каждые четыре часа - потому что зелья кончились, а Финна не было, чтобы сварить новые.
  
  Финна не было.
  
  Эта мысль приходила каждый раз, когда рука тянулась к сумке, каждый раз, когда сердце сбивалось и он думал: "Финн даст зелье." И вспоминал.
  
  Финна не было.
  
  ***
  
  На исходе вторых суток Альден нашёл его у восточного дома.
  
  Эйвен стоял над раненым гоблином, с руками, которые дрожали так сильно, что нити тьмы расплывались. Его лицо было серым, как пепел, покрывавший поселение.
  
  - Эйвен, - сказал Альден.
  
  - Подожди. Ему нужно...
  
  - Эйвен.
  
  - Ещё один. Последний. Потом...
  
  - Эйвен!
  
  Эйвен повернулся и посмотрел на Альдена. И Альден увидел его глаза - тусклые, без серебра, без звёзд. Глаза человека, который стоит, потому что забыл, как падать.
  
  - Мне нужно... - начал Эйвен.
  
  Его глаза закрылись, колени подогнулись, и он упал. Как тогда, после совета. Как на перевале. Как всегда. Медленно, мягко, как догорающая свеча.
  
  Альден поймал. Как ловил всегда. Руки, привычные, знающие, помнящие, подхватили и прижали. Пальцы на запястье.
  
  Удар... долгая пауза... удар... пауза... слабый удар...
  
  Нет. Нет. Не снова.
  
  - Помогите! - крикнул он.
  
  И не дожидаясь помощи, опустился на землю, лёг и уложил Эйвена, как тогда, у шамана: голову на грудь, ухом к сердцу. Обнял, прижал, обхватил руками крепко и тесно, чтобы ни один сквозняк не прокрался, никакой холод не коснулся.
  
  - Слушай, - прошептал он. - Слушай мой ритм. Помнишь? Мы уже это делали. Ты помнишь, и твоё сердце помнит. Слушай.
  
  Удар. Удар. Удар. Сердце Альдена, ровное, сильное, молодое, стучало под ухом Эйвена. Золотая энергия, тёплая и мягкая, текла через браслет, через кожу, через всё.
  
  - Вот так. Ровно, без пауз. Помнишь? Так и бьётся. Так и нужно. Возвращайся.
  
  Удар... удар... пауза... удар... удар...
  
  Ближе. Ровнее.
  
  Мирена прибежала с зельем, не красным, потому что красное кончилось, а синим, восстанавливающим. Влила между губ, осторожно и привычно, как делала сотни раз.
  
  - Каналы в спазме, - сказала она профессионально и ровно, потому что если позволит себе чувствовать сейчас, то рухнет. - Полное истощение. Он двое суток без сна, без еды, без зелья. Без зелья, Альден. Красное кончилось, а он не сказал, не попросил, просто продолжал.
  
  - Потому что Финна нет, - тихо сказал Альден. - И некому заставить его.
  
  Тишина.
  
  - Теперь есть кому, - сказал Альден, прижимая Эйвена к себе, слушая, как пульс выравнивается, как паузы сокращаются, как сердце находит ритм. Золотой ритм. Его ритм.
  
  ***
  
  Эйвен очнулся в тепле. Тепло было знакомым. Под щекой - грудь, ровная, дышащая, стучащая мерно, спокойно и надёжно. Он не открывал глаз, лежал и слушал.
  
  Альден. Руки вокруг него, тяжёлые, тёплые, не отпускающие.
  
  - Я опять? - прошептал Эйвен.
  
  - Опять, - ответил Альден над ним. Голос ровный, но под ровностью - всё то, что он больше не прятал: страх, усталость, любовь. - Двое суток без сна, без еды, без зелья. Сердце сбилось, каналы в спазме. Ты упал у восточного дома. Я поймал.
  
  - Ты всегда ловишь.
  
  - И буду ловить. Но ты мог бы падать реже.
  
  Тишина. Тепло. Стук сердца.
  
  - Финн бы не позволил, - прошептал Эйвен. И замолчал, потому что имя, произнесённое вслух, отозвалось болью, острой и свежей, как рана, которую забыл в суете и вспомнил.
  
  - Нет, - согласился Альден тихо. - Финн бы не позволил. Он бы стоял рядом с блокнотом и считал твой пульс, заставлял пить зелье, укладывал спать и не отходил, пока не убедится, что ты в порядке. Финна нет. Но я есть. И пока не подойдёт армия, ты будешь лежать и отдыхать.
  
  - Я не могу. Там раненые, контур, пленные...
  
  - Мирена лечит раненых. Вариан держит контур. Кейран охраняет пленных. Рован ведёт разведку. Все справляются без тебя. Ты ляжешь, будешь есть, пить, спать и принимать зелье. Мирена сварила новую порцию по рецепту Финна, она знает его наизусть. И я буду за этим следить лично, каждый час, каждую минуту. Если понадобится, лягу рядом и не отпущу. Как сейчас.
  
  - Альден...
  
  - Не спорь. Пожалуйста. - Его голос сломался на секунду. - Я потерял Финна. Я не потеряю тебя. Не могу. Не выдержу. Просто не выдержу. Пожалуйста, Эйвен. Ляг. Отдохни. Позволь мне позаботиться. Как Финн заботился. Как он хотел бы.
  
  Эйвен лежал и слушал. Сердце Альдена под щекой стучало ровно и сильно.
  
  *Каждые четыре часа. Красное зелье. Не забудет?*
  
  *Не забуду, Финн. Обещал.*
  
  - Ладно, - прошептал он. - Ладно. Я буду лежать. Обещаю.
  
  - Обещаешь?
  
  - Обещаю.
  
  Альден обнял крепче, закрыл глаза, уткнулся лицом в чёрные волосы и выдохнул. Впервые за двое суток полностью, до конца, как выдыхает человек, державший дыхание на краю обрыва.
  
  Они лежали в уцелевшем доме, на шкурах, у очага, который Кейран разжёг своей тьмой. За стенами - разрушенное поселение, раненые, пленные, горе. Но здесь - тепло, тишина и два сердца.
  
  Тень Песни у стены, в ножнах, тихо мурлыкала, как довольный кот, как существо, охраняющее сон того, кого ждало тысячу лет.
  
  Спи, - пела она. - Я стерегу.
  
  И Эйвен уснул. Впервые за двое суток. В тепле. В руках. Под стук чужого сердца, которое было своим.
  
  Глава 89. Госпожа
  
  Сон пришёл не как обычно.
  
  Не темнота, не пустота, не провал в ничто. Сон пришёл как тёплая волна, подхватившая его и понёсшая мягко и бережно, как несёт река лист по осенней воде.
  
  И он оказался в поле.
  
  Ночное поле, бесконечное и тёмное, с травой по пояс. Над головой небо, такое небо, какого не бывает в мире: чёрное, глубокое, усыпанное звёздами так густо, что они сливались в сплошное сияние. Млечный путь, серебряный и широкий, перечёркивал небосвод от края до края.
  
  Тёплый воздух пах травой, землёй и ночью. Никакого пепла. Никакой гари. Никакой смерти.
  
  И Она.
  
  Стояла впереди, в траве. Не шла, не приближалась. Просто была. Как бывает луна. Как бывают звёзды. Как бывает тьма.
  
  Чёрная Госпожа.
  
  Сегодня не в чёрном, а в серебряном. Платье длинное и струящееся, как лунный свет, пролитый на воду. Волосы чёрные, распущенные, до земли, и в них звёзды, настоящие, живые, мерцающие. Лицо то самое, которое он видел с восьми лет: прекрасное, нечеловеческое, с чёрными бездонными глазами, в которых плескалась вся тьма мира.
  
  И печальное. Сегодня печальное.
  
  - Эйвен, - сказала Она голосом, который был не звуком, а прикосновением. К душе, к той части, которая глубже костей.
  
  И Эйвен сломался.
  
  Не как на перевале, не как перед советом, не как в бою. Сломался, как ломается дерево, которое слишком долго держало ветер: тихо, целиком, от корней до макушки.
  
  Он упал на колени, в траву, в тёплую ночную траву, и заплакал. Не так, как плачут взрослые, сдержанно, глотая и пряча. Так, как плачут дети. Как плачут те, кому восемнадцать, но которые вынесли столько, сколько не выносят за целую жизнь. Громко и страшно, с хриплыми всхлипами, от которых содрогалось всё тело, со слезами, горячими и бесконечными, которые лились и лились, и он не мог остановить, не мог удержать.
  
  - Финн, - выдохнул он. - Финн погиб. Он встал между ними и... Он был целитель, он не умел ставить щиты, он никогда не мог... а он встал и поставил, и прах вошёл в него, и всё...
  
  Он задыхался словами и горем.
  
  - Шаман. Старый шаман, который спас мне жизнь, который положил руку и сказал "сердце помнит"... он лежал у двери с расколотым посохом, он сражался до конца, и я не был рядом, не был...
  
  Трава, мокрая от его слёз, светилась серебром, тихим и тёплым.
  
  - Гоблины. Твои дети, Госпожа. Десятки, у порогов, на площади, с оружием. Женщины с детьми на руках, они бежали к восточным домам и не добежали. Я строил контур для них, чтобы защитить, и контур не выдержал, и они...
  
  Он бил кулаками по траве, по мягкой, тёплой, живой траве, которая не ломалась.
  
  - Я не справился! - крикнул он в ночное небо, в звёзды, в лицо Госпоже. - Не смог! Не защитил! Я высший маг, у меня плащ, крылья, меч, контур, браслеты, сорок один маг за спиной - и я не смог защитить одно поселение! Одно! Они доверились мне, шаман сказал "тал-маг", ты стал частью нашего народа, а я был в замке, ел пироги и произносил речи!
  
  Его голос сорвался, хрип и всхлип сменились тишиной. Потом снова:
  
  - А теперь все носятся со мной. Альден лежит рядом и заставляет моё сердце биться. Мирена варит мне зелье. Вариан держит контур вместо меня. Кейран охраняет. Все вокруг меня, как будто я ценность, как будто я важный. А Финн мёртв. Финн, который был важнее меня в тысячу раз. Который спасал мне жизнь каждый день, каждые четыре часа, красное зелье. И теперь его нет. А я есть. Почему я есть, а его нет? Почему?!
  
  Слёзы кончились, как кончается дождь, внезапно и разом. И осталась тяжёлая бездонная пустота.
  
  Эйвен поднял голову и посмотрел на Госпожу чёрными мокрыми красными измученными глазами.
  
  - Прости меня, Госпожа, - прошептал он. - Прости. Я не смог защитить твоих детей. Они умерли на моей земле, за моим контуром, под моей защитой. Это моя вина. Шаман доверился мне, а я не оправдал. И связанный с Лордом Праха ещё жив, ещё свободен, сбежал, я даже лица его не увидел. Я не знаю, как смотреть тебе в глаза. Не знаю, зачем ты выбрала меня. Я слабый. С больным сердцем. Который падает в обморок после каждого боя. Который не может пройти двух суток без того, чтобы кто-то не держал его на руках. Ты заслуживаешь лучшего мага. Сильного. Здорового. Такого, как Вариан. Не меня.
  
  ***
  
  Тишина. Звёзды. Трава.
  
  Чёрная Госпожа шагнула к нему, опустилась в траву и села рядом, как садятся рядом с ребёнком, который упал и плачет.
  
  Её рука протянулась и коснулась его лица. Тонкие пальцы, холодные, как лунный свет, но не обжигающие, нежные, стёрли слёзы с одной щеки, потом с другой. Как стирает мать. Как стирала Хельга, когда ему было восемь и он впервые пришёл в себя после инициации.
  
  - Мой мальчик, - сказала Она.
  
  Не "высший маг". Не "избранный". Не "защитник". Мой мальчик. Два слова, тёплые и простые.
  
  - Мой маленький, храбрый, глупый мальчик.
  
  Её голос, тёмный, глубокий и бесконечный, был голосом, в котором звучали все ночи мира, все колыбельные, все утешения, сказанные в темноте.
  
  - Ты пришёл ко мне просить прощения за моих детей, за шамана, за тех, кого не спас. Ты стоишь на коленях передо мной и говоришь "я не справился". Ты, Эйвен. Ты, который в восемнадцать лет сделал то, чего не делал никто за тысячу лет. Замкнул контур, собрал совет, объединил одиночек, очистил родники, освободил пленных, разрушил ритуальный круг. Который отдал месяцы своей жизни, чтобы показать правду сорока одному магу. Который летел через горы с сердцем, бьющимся на пределе, потому что его сестра в опасности. Который сражался мечом, которого касался впервые.
  
  Она наклонилась ближе, и Её дыхание, холодное и звёздное, коснулось его лба.
  
  - И ты говоришь мне: "Я не справился."
  
  - Но они умерли, - прошептал Эйвен. - Финн. Шаман. Гоблины.
  
  - Да, - сказала Госпожа. - Умерли. И это больно. И будет больно долго, может, всегда. Потому что ты живой. Потому что ты чувствуешь. Потому что каждая смерть для тебя - не число, не слово в донесении, а имя, лицо, рана на сердце, которое уже покрыто шрамами.
  
  Её пальцы коснулись его груди, там, где сердце.
  
  - Но ты не виноват, Эйвен. Слышишь меня? Ты не виноват. Ты не всесилен и ты не бог. Ты мальчик, мой мальчик, с больным сердцем и храбрым духом. Ты сделал всё, что мог, и больше, чем мог, намного больше, чем я имела право просить.
  
  - Но ты достойна большего...
  
  - Нет, - сказала Она мягко, но твёрдо. - Нет, Эйвен. Я не достойна большего. Я достойна тебя. Именно тебя, с твоим сердцем, которое останавливается, с обмороками, с привычкой не есть, не спать и нести мир на плечах. Я выбрала тебя не потому, что ты сильный. Я выбрала тебя, потому что ты добрый.
  
  Она помолчала.
  
  - Вариан сильнее, - сказала Она. - Это правда. Его тьма глубже, мощнее, старше. Но Вариан не плачет над мёртвыми гоблинами. Вариан не встаёт на колени и не просит прощения у их богини. Вариан великий маг. Но ты - тот, кого мои дети назвали "тал-маг". Не за силу, а за то, что ты сел рядом с ними, ел с ними, принял бусины из детских рук и носил их в волосах. За то, что ты видишь их живыми и настоящими. Не существами - людьми.
  
  Эйвен молчал и слушал. Слёзы снова текли, но другие, тихие и тёплые.
  
  - Шаман знал, - сказала Госпожа. - Когда он встал у двери с посохом, он знал, что умрёт. И он не думал о тебе "где Эйвен, почему не пришёл?". Он думал: "Эйвен придёт. Потом. И всё исправит." Он верил в тебя, Эйвен. До последнего удара. И он не ошибся. Ты пришёл. Ты разрушил круг. Ты освободил пленных. Ты пришёл.
  
  - Слишком поздно.
  
  - Для него - да. Для тех, кого ты спас - нет. Пятнадцать детей, которых Мирена держала за руки. Сотни из загонов. Десятки из формаций. Все живые. Все, потому что ты не остановился, не сдался, не лёг и не умер, хотя твоё сердце просило.
  
  Она подняла его лицо обеими руками, ладонями к щекам. Её лицо было близко, и Её глаза, чёрные и бездонные, смотрели в его.
  
  - А Финн, - сказала Она тихо и нежно. - Финн умер не потому, что ты не справился. Финн умер, потому что он выбрал. Сам. Встать между детьми и смертью. Он не воин, не герой, не боевой маг. Он целитель, тот, кто лечит. И он вылечил. Последний раз. Своим телом. Своей жизнью. Это его выбор и его подвиг. Не отнимай у него этого. Не называй его смерть своей виной. Это его дар. Его последнее зелье. Самое сильное.
  
  Эйвен закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, по Её ладоням, по серебряному свету.
  
  - Мне больно, - прошептал он.
  
  - Я знаю, - ответила Она. - Мне тоже. Я потеряла своего шамана, своих детей, свои деревья. Мне больно, Эйвен. Богини тоже чувствуют боль, тоже плачут, когда их дети умирают, тоже кричат, когда их земли горят. Но не останавливаются.
  
  ***
  
  Она отпустила его лицо и положила руку на грудь, туда, где сердце. Её тьма, серебряная, древняя, бесконечная, коснулась его тьмы, мягко, как касается свет свечи пламя другой свечи. И его тьма дрогнула, ответила, потянулась.
  
  - Твоё сердце покрыто шрамами, - сказала Она. - Но оно бьётся. Слышишь? Бьётся. Не ровно, не красиво, с паузами и запинками, как бьётся сердце того, кто жил. По-настоящему жил. Каждый шрам - это чья-то спасённая жизнь. Каждая пауза - бой, который ты выиграл. Каждый сбой - момент, когда ты выбрал кого-то вместо себя. И это не слабость. Это красота.
  
  Она улыбнулась. Впервые. Печально и нежно, как улыбается тьма, когда в ней зажигается звезда.
  
  - Десять лет - сказал Вариан. Может, меньше, может, больше. Я не знаю. Я богиня, но я не знаю будущего. Однако я знаю, что каждый день, который ты проживёшь, будет стоить века. Потому что ты живёшь, как горит звезда: ярко, до конца, без остатка.
  
  Она встала. Высокая. Серебряная. С волосами до земли и звёздами в них, с лицом, от которого захватывало дыхание.
  
  - А теперь, Эйвен Тенвальд, ты вернёшься. К своему побратиму, который держит тебя и не отпускает. К своей сестре, которая варит зелья и не позволяет себе плакать. К своим магам, которые впервые в жизни стоят рядом и не боятся. К маленьким серым детям, которые ждут, что ты защитишь их мир. И ты защитишь. Не один. Никогда больше не один. Ты так долго нёс всё в одиночку. Хватит. Позволь другим нести вместе с тобой.
  
  - Госпожа...
  
  - Спи, - сказала Она. - Спи, мой мальчик. Набирайся сил. Война ещё не окончена. Но ты выстоишь. Я знаю, потому что я тебя выбрала. И я не ошибаюсь.
  
  Она наклонилась и коснулась губами его лба. Холодное, серебряное, нежное, как прикосновение ночного ветра, как поцелуй матери, которая смотрит на спящего ребёнка.
  
  - Спи.
  
  ***
  
  И мир растворился. Звёзды, трава, серебряное платье, чёрные глаза.
  
  Всё ушло.
  
  Осталось тепло. Под щекой грудь, стук сердца: тук-тук-тук, ровный, сильный, живой. Альдена.
  
  Эйвен спал глубоко и спокойно, впервые за дни без кошмаров, без боли, без вины. На его лице мокрые дорожки слёз, но губы сложены в тень улыбки, тихой и еле заметной.
  
  Тень Песни мурлыкала, тихо и спокойно.
  
  А на лбу, там, где коснулись губы Госпожи, серебряная точка. Крохотная, светящаяся. Как звезда. Как метка. Как обещание.
  
  Спи, мой мальчик.
  
  Глава 90. Шестеро минус один
  
  Армия пришла на двенадцатый день.
  
  Эйвен услышал её раньше, чем увидел. Не ушами, а контуром. Сотни ног, сотни копыт, сотни магических аур, белых и ярких, двигались через горный перевал по тропе, которая ещё месяц назад была непроходимой. Теперь, расчищенная, расширенная и размеченная вехами Ренарда, она пропускала колонну.
  
  Хоук шёл во главе. Генерал на коне, в боевой мантии, с лицом, высеченным из гранита. За ним три гарнизона: две тысячи солдат, триста белых магов, обозы, лошади, припасы.
  
  Мастер Игрейн ехала рядом с Хоуком, седая, прямая, с глазами, которые видели всё и не одобряли большую часть увиденного. Она посмотрела на разрушенное поселение, на обугленные деревья, на каменные ниши с мёртвыми, и её лицо стало ещё жёстче.
  
  Смешанные отряды были уже сформированы и оттренированы: белый и чёрный маг в каждой паре, двойной щит по формуле Эйвена и по схеме Вариана. Двадцать три пары, сорок шесть магов, работающих вместе.
  
  Эйвен встречал стоя, на своих ногах. Десять дней вынужденного отдыха под присмотром Альдена, под ворчание Мирены и молчаливый контроль Вариана сделали своё дело.
  
  Хоук спешился, подошёл и посмотрел на Эйвена сверху вниз, как смотрят генералы на мальчиков.
  
  - Лорд Тенвальд, - сказал он. - Докладывайте.
  
  Эйвен доложил коротко, точно, по-военному. Контур восстановлен, семь узлов, полная сеть. Ритуальный круг разрушен. Три родника очищены. Враг отступил на север, к источнику. Четверо пленных белых магов под охраной. Потери.
  
  При слове "потери" его голос споткнулся на мгновение.
  
  - Целитель Финн, - сказал он. - Погиб. Защищая заложников.
  
  Хоук коротко кивнул, как кивают те, кто считал потери слишком много раз.
  
  - Соболезную, - сказал он. И по тому, как он это сказал, просто и без украшений, было ясно: он понимает, знает, помнит каждого из своих, кто не вернулся.
  
  ***
  
  Армия заняла долину. Палатки ровными рядами, по уставу. Лошади в загонах, дымящие костры, пахнущие кашей и хлебом. Поселение, мёртвое и обугленное, вдруг наполнилось звуками: голосами, лязгом, смехом, руганью. Жизнью.
  
  Гоблины, выжившие, исцелённые, вернувшиеся, смотрели серебряными глазами на людей - много, шумных, пахнущих металлом и потом. На армию, которая пришла, как обещали.
  
  Молодой шаман, тот, что принял посох после старого, вышел к Хоуку. Огромный, серокожий, с серебряными глазами, полными того, чего раньше не было: надежды.
  
  - Тал-ран, - сказал он. - Союзники. Добро пожаловать.
  
  Хоук посмотрел на него снизу вверх. Генерал, видевший всё, впервые увидел лунного гоблина вблизи.
  
  - Генерал Хоук, - сказал он. - Королевская армия. Мы пришли выполнить обещание.
  
  ***
  
  И среди двух тысяч солдат, среди трёхсот магов, среди лошадей и обозов Эйвен увидел его.
  
  Широкоплечий, крепкий, с карими глазами, добрыми и тёплыми, с улыбкой, открытой и честной, от которой становилось теплее в любой комнате. Медальон на груди - щит, простой, без украшений, непробиваемый, как он сам.
  
  Гарет Ольмир.
  
  Он стоял у обоза, помогая разгружать бочки с водой, потому что Гарет Ольмир всегда помогал. Всегда, везде, всем. Это было его естественное состояние, как дыхание.
  
  - Гарет? - сказал Эйвен, остановившись, не веря глазам.
  
  Гарет обернулся, увидел Эйвена, и его широкое открытое честное лицо расцвело той улыбкой, от которой Северная башня Академии казалась тёплой даже зимой.
  
  - Эйвен!
  
  Он подошёл, нет, подбежал и обнял, просто обнял, крепко, по-медвежьи, как обнимал всегда, не стесняясь и не думая о протоколе. Эйвен утонул в этих объятиях. Гарет был как стена. Тёплая надёжная стена, за которой не страшно.
  
  - Ты стал ещё худее, - сказал Гарет, отстранившись. Его карие озабоченные тёплые глаза оглядели Эйвена. - И бледнее. И эти круги под глазами. Ты вообще ешь?
  
  - Ем, - соврал Эйвен. - Гарет, что ты здесь делаешь? Ты же дома. Поместье, сёстры, мать.
  
  - Я давал присягу, - ответил Гарет просто, как говорят очевидное. - Такую же, как ты, как Альден, как все мы. Медальон, меч, слова. "Клянусь защищать." Помнишь?
  
  - Помню. Но ты не обязан...
  
  - Не обязан, - согласился Гарет. - Но все здесь. Альден, ты, Кейран, Рован - мне сказали, что даже Рован здесь, хотя я до сих пор не понимаю, как он это делает. Все здесь. И что же, я буду сидеть дома и писать матери письма, пока мои братья воюют?
  
  - Мать отпустила?
  
  Гарет замялся, впервые. На его широком честном лице проступило выражение человека, который сделал что-то, за что ему попадёт. Очень попадёт.
  
  - Мать не то чтобы отпустила, - сказал он. - Мать сказала: "Только через мой труп." Потом я показал ей письмо от Хоука о мобилизации. Она прочитала. Потом сказала: "Будь осторожен, мерзавец." Потом обняла. Потом дала пирог на дорогу. Сёстры плакали, все три, одновременно.
  
  - Мне знакомо, - улыбнулся Эйвен.
  
  - Я привёз двенадцать человек из нашего гарнизона, добровольцы, хорошие бойцы. И пирогов. Мать напекла столько, что лошадь жаловалась.
  
  - Ты привёз пироги на войну.
  
  - Хельгиных здесь нет. Кто-то должен был позаботиться. - Гарет улыбнулся. Потом перестал, и его лицо стало серьёзным, тем серьёзным, которое у него бывало редко и от которого становилось тихо в любой комнате. - Эйвен. Где Финн?
  
  - Пойдём, - сказал Эйвен. - Нам нужно поговорить. Всем вместе.
  
  ***
  
  Они собрались вечером в уцелевшем доме у восточной стены.
  
  Пятеро.
  
  Эйвен на шкурах, у очага, с Тенью Песни на коленях. Бледный, тонкий, с серебром в глазах и бусинами в волосах.
  
  Альден рядом, как всегда. Плечом к плечу, золотой к чёрному.
  
  Кейран у стены. С новыми дымчатыми крыльями, сложенными за спиной, которые он ещё не привык прятать. Молчаливый, как всегда, но другой. На его запястьях следы цепей, на лице следы двух дней в пещере.
  
  Рован у двери. В неприметной одежде, с зелёными глазами, которые сегодня были не весёлыми и не профессиональными, а просто грустными.
  
  Гарет посередине. Широкоплечий и тёплый, с карими глазами, которые смотрели на пустое место. На шестое место, которого не было.
  
  Пятеро из шести.
  
  Тишина, долгая и тяжёлая, заполнила дом. Никто не говорил, все смотрели на огонь в очаге, на стены, на свои руки, на пустое место.
  
  - Где Финн? - спросил Гарет тихо, хотя по их лицам уже знал, уже понял. С того момента, когда Эйвен сказал "нам нужно поговорить", понял.
  
  Эйвен открыл рот, закрыл, открыл снова. Не смог.
  
  - Финн погиб, - сказал Альден за него, потому что кто-то должен был. - Двенадцать дней назад, при освобождении заложников. Он... - голос Альдена, ровный и командирский, дрогнул. - Он закрыл собой гоблинских детей. Встал между ними и облаком чистого праха. Поставил щит. Дети за щитом выжили, а Финн стоял по другую сторону, и прах вошёл в него. В кровь. В каналы. Отравление прямое, необратимое.
  
  Гарет не пошевелился. Сидел и смотрел, карие глаза широко открытые и неподвижные.
  
  - Он... - начал он. - Финн? Наш Финн?
  
  - Наш Финн, - прошептал Эйвен.
  
  - Маленький? Со своими зельями? Который боялся грома? Который засыпал на лекциях Корваля? Который варил мазь от мышей и тараканов для нашей Северной башни?
  
  - Да.
  
  - Который писал мне письма с кляксами и передавал привет от Мирены и рисовал на полях формулы, которые никто не мог прочитать?
  
  - Да, Гарет.
  
  - Он встал? Между ними? Финн? Который не мог убить муху? Который однажды заплакал, когда Кейран раздавил жука?
  
  - Он встал, - сказал Кейран тихо, впервые за вечер. Его голос, глубокий и тяжёлый, звучал, как камень, падающий в воду. - Я видел. Не успел долететь. Видел, как он побежал, как встал, как поднял руки, как вспыхнул щит - белый, яркий, как солнце. Самый яркий щит, который я видел в жизни. Дети за ним были в безопасности. А Финн стоял перед щитом, и праховое облако накрыло его.
  
  - Он сказал... - Мирена. В дверях. Никто не заметил, когда она вошла. Стояла с мокрыми глазами и руками, измазанными зельем. - Он сказал: "Дети целы?" Я ответила: "Целы." Он сказал: "Всё хорошо." Потом: "Скажи Эйвену - зелье - каждые четыре часа - красное." Потом...
  
  Она замолчала.
  
  - Потом не договорил, - закончила она. - Не успел. Хотел сказать мне что-то. Я знаю, что. Он всегда хотел, пять лет, с первого дня, когда я пришла к Эйвену и мы заперлись в лаборатории. Пять лет хотел сказать. И не сказал. И теперь никогда.
  
  Она ушла быстро, за дверь, в темноту, потому что не могла, не здесь, не сейчас.
  
  ***
  
  Гарет заплакал.
  
  Не как Альден тогда, у шамана, когда прорвало плотину. Не как Эйвен перед Госпожой. Тихо и беззвучно. Просто слёзы потекли по широкому доброму лицу, по щекам, по подбородку, капали на руки, на колени, на каменный пол.
  
  Он не вытирал и не прятал. Гарет Ольмир никогда ничего не прятал. Его горе, как и всё в нём, было открытым, честным и настоящим.
  
  - Он был лучше нас всех, - сказал Гарет сквозь слёзы голосом, от которого у Эйвена сжалось горло. - Помните? Помните, как он сидел в башне и варил мазь от мышей и тараканов, потому что в Северной башне было невозможно жить, а комендант говорил, что на ремонт нет средств? Финн не стал спорить, он просто сварил мазь. И намазал каждый угол. И мыши ушли. И тараканы. И башня стала нашей.
  
  - Нашей, - тихо сказал Рован.
  
  - И он варил мазь от холода для Эйвена, - продолжил Гарет. - И согревающее зелье для Кейрана, потому что Кейран мёрз в первую зиму и не признавался. И мазь от ушибов для меня, потому что я каждую неделю падал на тренировках у Сторма. И укрепляющее для Альдена перед каждым спаррингом. Для каждого из нас что-то, каждый день, без слов, без просьб. Просто делал.
  
  - Делал, - повторил Рован. И его голос, привычно ровный и контролируемый, голос агента, привыкшего прятать, сломался тихо, как ломается тонкий лёд. - Он всегда делал. Когда я уходил на службу, в тень, он единственный не спрашивал куда и зачем. Просто сунул в карман пузырёк и сказал: "Согревающее. На всякий случай." Я до сих пор ношу.
  
  Он достал из внутреннего кармана маленький стеклянный пузырёк с пробкой. Пустой, давно пустой, но целый. Сохранённый.
  
  Кейран молчал, но его руки на коленях сжались в кулаки, и его тьма, тяжёлая и плотная, дрожала, как дрожит скала перед обвалом.
  
  - Он не боялся меня, - сказал Кейран тихо. - Все боялись первый год. Чёрный маг, тьма, холод. Все шарахались. Кроме Эйвена. И кроме Финна. Пять лет. Маленький, светловолосый, с серыми глазами. Рядом. Всегда.
  
  - Всегда, - повторил Альден.
  
  ***
  
  Пятеро сидели в доме, пахнущем дымом и травами, у очага, в котором горел огонь. Пятеро из шести. Навсегда из шести.
  
  - Мы не забудем, - сказал Гарет, вытирая слёзы ладонью, по-детски, размазывая по щекам. - Никогда. И мы закончим это. За него. За Финна. За маленького мага, который варил зелья и не умел ставить щиты. И который встал.
  
  - За Финна, - сказал Эйвен тихо.
  
  - За Финна, - сказал Альден.
  
  - За Финна, - сказал Кейран.
  
  - За Финна, - сказал Рован.
  
  Пятеро сидели и молчали. И помнили.
  
  За стеной - армия. Две тысячи солдат, триста магов, сорок один чёрный маг, гоблины, шаманы, генерал Хоук, мастер Игрейн, контур из семи узлов, меч, ждавший тысячу лет.
  
  Война ещё не окончена. Враг ещё жив. Где-то на севере, за горами, за тьмой - тот, кто начал всё это.
  
  Но сегодня - не война. Сегодня - память. Сегодня пять мальчиков из Северной башни Академии сидят у огня и вспоминают шестого. Который боялся грома. Который засыпал на лекциях. Который варил мазь от мышей для их башни и согревающее зелье для шпиона, который не признавался, что мёрзнет.
  
  Который встал.
  
  И это было важнее любой войны.
  
  Глава 91. Последний полёт
  
  Рован разложил карту на камне, при свете факелов, в штабной палатке. Карта была не бумажной, а магической: серебряные линии - горы, тропы, ущелья - светились на чёрной ткани. Красные точки обозначали врага. Много красных точек. Очень много.
  
  - Северная долина, за горным проходом, - сказал Рован. - Укрепления серьёзные. Каменные стены, не построенные, а выращенные формацией из скальной породы. Три линии обороны. Шесть сторожевых башен. Патрули круглосуточные.
  
  - Числа, - сказал Хоук.
  
  - Искажённых от четырёх до пяти тысяч. Организованные, с командной структурой.
  
  Хоук не изменился в лице. Генералы не меняются в лице при числах.
  
  - Продолжай.
  
  - В центре долины большой ритуальный круг. Не тот, что мы разрушили, а новый, больше, намного больше. Двести шагов в диаметре, тридцать шесть лучей. Он сковывает искажённых, держит их в строю. Без круга они просто стадо, с кругом - армия.
  
  - Командование? - спросил Вариан.
  
  - Чёрный маг. Тот же, не идентифицирован. В центре круга. С ним новые белые маги, не шесть, а двенадцать. Он нашёл подкрепление, или они были всегда и мы видели только часть.
  
  Эйвен стоял у стены, слушал и смотрел на карту - на красные точки, на серебряные линии, на масштаб долины. Считал.
  
  - Пять тысяч искажённых, - сказал он. - У нас две тысячи солдат, триста белых магов, сорок один чёрный, триста пятьдесят гоблинских воинов. Итого чуть меньше трёх тысяч. Против пяти.
  
  - Недостаточно, - сказал Хоук. Не спрашивая.
  
  - Недостаточно. Даже с двойными щитами и смешанными отрядами. Пять тысяч - это волна, она захлестнёт. Мы можем нанести серьёзные потери, но в открытом бою нас сомнут.
  
  - Тогда что ты предлагаешь?
  
  Эйвен отошёл от стены, подошёл к карте и положил палец на центр долины, на большой круг.
  
  - Круг. Он сковывает искажённых, даёт строй, дисциплину, командную структуру. Без круга пять тысяч искажённых превращаются в пять тысяч потерянных существ, без приказов, без координации, без цели. Они просто упадут.
  
  - Ты хочешь разрушить круг, - сказал Вариан, не спрашивая.
  
  - Я хочу разрушить круг. Но круг в центре долины, за тремя линиями обороны, за пятью тысячами искажённых. Пешком не пройти, армия не пробьётся вовремя. Крылья, - сказал он. - Все крылатые маги, вместе. Над армией, над стенами, над обороной, прямо к кругу. Быстро, раньше, чем они успеют среагировать. Армия прикрывает снизу, отвлекает, держит строй. А мы летим и бьём.
  
  - Сколько крылатых? - спросил Хоук.
  
  - Я, Альден, Вариан, Кейран, у него теперь крылья. И Игрейн.
  
  - Я крылатая, - подтвердила Игрейн из угла. - Уже тридцать лет. Не так быстра, как раньше, но летаю.
  
  - Пятеро крылатых против пяти тысяч, - сказал Хоук.
  
  - Пятеро крылатых против одного круга, - поправил Эйвен. - Искажённые не летают, они на земле, мы в воздухе. Нам нужно пройти над ними к кругу и разрушить его одним ударом, быстрым и точным, пока армия держит их внизу.
  
  - Это возможно? - спросил Хоук прямо, по-генеральски.
  
  - Возможно, - ответил Вариан. - Рискованно, но возможно.
  
  ***
  
  Альден нашёл Эйвена после совета, на холме, у могилы Финна, в темноте.
  
  - Нет, - сказал Альден.
  
  Эйвен не повернулся.
  
  - Нет, - повторил Альден, подошёл и встал рядом. - Ты не полетишь.
  
  - Альден...
  
  - Твоё сердце не выдержит. Полный боевой полёт через строй искажённых к кругу, удар по тридцатишестилучевой формации, в два раза мощнее той, что мы чистили. Это смертельная нагрузка. Ты это знаешь, Вариан это знает, все знают.
  
  - Вариан согласился.
  
  - Вариан не я. Вариан думает стратегически. Я думаю о тебе.
  
  - Альден. - Эйвен повернулся и посмотрел на него чёрными глазами, в которых серебро горело тихо и ровно. - Я должен. Это мой контур, моя формула, мой резонанс. Вариан сильнее, но формулу знаю я. Тень Песни - моя, она ключ. Её песнь - та же частота, что частота формации. Контррезонанс. Один удар в центр круга - и формация рассыпается.
  
  - Пусть Вариан...
  
  - Вариан не может. Тень Песни связана со мной кровью и тьмой. Она не будет петь для другого. Только для меня.
  
  Тишина. Ветер. Серебряный мох на могиле Финна светился в темноте.
  
  - Ты можешь умереть, - сказал Альден тихо, без крика и без слёз, голосом, который был страшнее любого крика. - Ты понимаешь? Не "можешь потерять сознание", не "можешь слечь на неделю". Умереть. Сердце остановится и не запустится. Как тогда, в ущелье, двенадцать минут. Только в этот раз не будет шамана, не будет Мирены с заклинанием, не будет двенадцати минут. Будет всё.
  
  - Я знаю, - сказал Эйвен.
  
  - И ты всё равно полетишь.
  
  - Да.
  
  - Почему?
  
  Эйвен помолчал и посмотрел на могилу, на серебряный мох, на камень, под которым лежал маленький светловолосый маг, который варил зелья и не умел ставить щиты. И встал.
  
  - Потому что Финн встал, - сказал он. - Между детьми и смертью. Он знал, что щит не выдержит. Знал, что умрёт. И встал. Потому что должен был. Потому что больше некому.
  
  - Эйвен...
  
  - Я единственный, кто может разрушить этот круг. С Тенью Песни, с моей формулой, с моим резонансом. Если не я, то кто? Если не сейчас, то когда? Каждый день искажённых больше, каждый день враг сильнее. Если мы не ударим завтра, через неделю будет поздно, через месяц армия не поможет, через год всё, что мы строили, рухнет.
  
  - Я не хочу мир без тебя, - сказал Альден. - Не хочу. Не могу. Не выдержу.
  
  - Тогда лети со мной. Рядом. Как всегда.
  
  Альден смотрел на него долго. Синие глаза в чёрные. Как в первый день. Как в последний.
  
  - Я полечу, - сказал он. - Рядом. Как всегда. И если ты упадёшь, я поймаю. Как ловил всегда.
  
  - Я знаю.
  
  - Обещай мне одно.
  
  - Что?
  
  - Что ты попытаешься вернуться. Не "сделаешь всё возможное", не "постараешься". Попытаешься. Изо всех сил, из последних, из тех, которых нет. Попытаешься вернуться. Ко мне.
  
  Эйвен протянул руку и коснулся браслета на запястье Альдена. Серебро к золоту, пульс к пульсу.
  
  - Обещаю, - сказал он. - Попытаюсь.
  
  ***
  
  Утро было холодным и серым. Горы в тумане, армия в строю.
  
  Две тысячи солдат рядами: стальные шлемы, копья, щиты. Триста белых магов среди них, парами с чёрными, в двойных отрядах. Сорок один чёрный маг - три группы, готовые к прикрытию. Триста пятьдесят гоблинских воинов, огромные и серые, с серебряным оружием.
  
  Хоук на коне, впереди. Ренард рядом. Лира во главе магического крыла.
  
  И пятеро на скале, над армией, с крыльями.
  
  Эйвен - чёрные, звёздные. Плащ Госпожи. Тень Песни на поясе, поющая не тихо, а громко, боевую песнь, от которой звенел воздух.
  
  Альден - золотые, сияющие. Мантия, белый шёлк с золотыми крыльями, развевалась на ветру.
  
  Вариан - тёмные, бездонные. Одна звезда на капюшоне плаща.
  
  Кейран - дымчатые, полупрозрачные, с ядром из обсидиана. Новые и от того ещё более грозные.
  
  Игрейн - серебристые, старые, потрёпанные тридцатью годами полётов, но крепкие, как она сама.
  
  - Тень Песни, - прошептал Эйвен, положив руку на меч. - Ты ждала тысячу лет. Для этого дня.
  
  Меч запел ответом, согласием, готовностью.
  
  - Полетели, - сказал Эйвен.
  
  ***
  
  Пятеро взмыли.
  
  Внизу армия двинулась: Хоук скомандовал, и строй пошёл вперёд в горный проход, к долине. Медленно, тяжело, неотвратимо.
  
  Вверху пятеро крылатых пронзили облака.
  
  Долина открылась внизу, как рана. Серая и мёртвая, заполненная от края до края чёрными точками. Искажённые, тысячи, стоящие строем и рядами, ожидающие. Три линии обороны, каменные стены, сторожевые башни.
  
  И в центре - круг. Огромный, двести шагов, тридцать шесть лучей, пульсирующих грязным пепельным светом. Чёрный маг в центре. Двенадцать белых фигур вокруг. Чаша. Алтарь.
  
  - Вниз, - сказал Эйвен. - Быстро, не останавливаясь. Пробиваемся к кругу. Вариан - левый фланг, Кейран - правый, Игрейн - сверху, прикрытие. Альден - со мной, к центру.
  
  Они рухнули вниз пятью молниями, и мир взорвался.
  
  Вариан прокатился по левому флангу бездонной тьмой, и сотни искажённых повалились. Кейран ударил справа дымчатыми крыльями, и правый фланг просел и рассыпался. Игрейн сверху сплела купольный щит, укрывая пятерых от стрел праха из сторожевых башен.
  
  Эйвен с Альденом шли в центре, прямо к кругу. Альден рубил мечом света, расчищая путь, Эйвен рубил Тенью Песни, и чёрный клинок пел, и каждый искажённый, которого касалось лезвие, падал не мёртвым, а освобождённым.
  
  Первая линия обороны прорвана. Вторая. Третья.
  
  Круг впереди. Сто шагов. Пятьдесят.
  
  Чёрный маг в центре поднял руки, и прах хлынул стеной из земли и воздуха, из самой долины, тёмная волна между ними и кругом.
  
  Альден ударил белой энергией, всей, что была. Золотой щит врезался в стену праха, и прах зашипел, закипел и отступил.
  
  - Давай! - крикнул Альден. - Я держу! Давай!
  
  ***
  
  Эйвен рванулся сквозь просвет, сквозь последние шаги к кругу, к центру, к алтарю.
  
  Тень Песни в его руке пела так громко, что камни звенели. Тысячелетняя песнь, контррезонанс, та самая частота, которая разрушает формации и гасит руны.
  
  Одно движение. Одно. Вся жизнь для одного движения.
  
  Эйвен вонзил Тень Песни в центр круга, в камень, в руны, в сердце формации. И отпустил всё.
  
  Свою тьму. Серебряную, звёздную, ту, что дала ему Госпожа в восемь лет. Ту, что текла по каналам, сжигая и даря. Ту, что горела в его глазах, на крыльях, в плаще. Всю до капли, через руки, в меч, в камень.
  
  Тень Песни приняла, впитала и запела. Оглушительно.
  
  Серебряная волна, чистая и ослепительная, хлынула из центра круга, как цунами, как рассвет, как тысяча лет ожидания, выплеснувшихся в одно мгновение.
  
  Тридцать шесть лучей погасли разом. Руны рассыпались серебряной пылью. Камень треснул от центра к краям, и из трещин полился серебряный свет, чистый и живой. Чаша лопнула, и прах внутри вспыхнул и исчез, как исчезает тьма, когда зажигают свет.
  
  Двенадцать белых магов рухнули, отрезанные от круга, как марионетки с обрезанными нитями.
  
  Пять тысяч искажённых разом замерли, и на долю мгновения в тысячах пар глаз вспыхнуло что-то живое. Потом они упали, тихо, как падают листья осенью, все разом, пять тысяч тел на землю. Не мёртвые, а спящие, освобождённые.
  
  Чёрный маг у алтаря растворился в прахе, в тени, в ничто. Вариан бросился за ним, но было поздно. Тень растаяла, горы сомкнулись. Ушёл.
  
  ***
  
  Тишина. После грохота, после песни, после пяти тысяч падающих тел - тишина.
  
  Тень Песни торчала из камня, вертикально, чёрный клинок по рукоять в центре разрушенного круга. Серебряные прожилки горели ровно и спокойно, как горят звёзды. Меч молчал. Впервые за тысячу лет не пел. Сделал то, для чего был создан. И молчал.
  
  А Эйвен лежал.
  
  На камне, на разрушенном круге, лицом вверх, с раскинутыми руками. Крыльев не было - они погасли в тот миг, когда последняя капля тьмы ушла из него в меч, растворились, как растворяется дым. Плащ Госпожи исчез, звёздная ткань истаяла, и на камне лежал просто мальчик, бледный, в чёрном бархате, без серебра и без звёзд. С открытыми чёрными пустыми глазами.
  
  Не дышал. Не двигался. Не жил.
  
  Альден почувствовал.
  
  Серебряный браслет на его запястье, сплетённый из энергии Эйвена в тот последний день перед расставанием. С тех пор, два года, браслет пульсировал. Альден слышал каждый удар, каждую паузу, каждый сбой. Днём и ночью. Спящий и бодрствующий. Всегда.
  
  Сейчас браслет замер. Стал мёртвым, ледяным. Как камень, как металл, как вещь - обычная вещь без пульса, без тепла, без жизни.
  
  Альден закричал. Не словами, а звуком, тем звуком, который издаёт человек, у которого вырвали сердце из груди.
  
  Он бросился с неба, сложив крылья и падая, не думая о скорости, о высоте, о камне внизу. Раскрыл крылья в последний момент и рухнул рядом с Эйвеном. На колени, на камень, на руины круга.
  
  - Эйвен. Эйвен. Эйвен.
  
  Он подхватил его обеими руками и прижал к себе. Голову Эйвена к своей груди. Но на этот раз недостаточно: слушать нечего. Сердце Эйвена молчало полностью и абсолютно.
  
  И Альден сделал то, чего не делал никогда.
  
  Он наклонился, взял лицо Эйвена обеими руками и прижался губами к его губам. Не поцелуй. Дыхание. Жизнь. Воздух из своих лёгких в его. Как дышат за утопающего, как дышат за того, кто перестал.
  
  И одновременно - золотая энергия. Тончайшая золотая нить от его сердца через браслет, через руки, через губы к сердцу Эйвена. Нашёл его в тишине, в пустоте, в темноте: изорванное шрамами, покрытое трещинами, забывшее, как биться. Нашёл и обвил золотой нитью, осторожно и нежно. И сжал - мягко, как сжимается рука, баюкающая птенца.
  
  Бейся.
  
  Тишина.
  
  Бейся.
  
  Ничего.
  
  Пожалуйста. Бейся. Ради меня. Ради Мирены. Ради всех. Пожалуйста.
  
  Вдох в его губы. Сжатие его сердца. Вдох. Сжатие. Вдох. Сжатие.
  
  Вариан стоял рядом и не вмешивался. Его лицо впервые было не холодным и не безупречным, а человеческим. Кейран на коленях рядом, молчаливый, и его тяжёлая тёплая тьма обвила их обоих, согревая. Игрейн стояла и не дышала.
  
  Час.
  
  Альден не отрывался. Губы к губам, руки на сердце, золотая нить пульсирующая и живая - последняя связь.
  
  Он чувствовал: Эйвен был здесь. Не ушёл, не умер. Где-то в темноте, в тишине, между ударами - он был. Его тьма, серебряная, еле заметная, ещё теплилась, как угольёк в потухшем костре, как искра в золе.
  
  Ты здесь. Я чувствую. Ты ещё здесь. Не уходи.
  
  Вдох. Сжатие. Вдох. Сжатие.
  
  У Альдена темнело в глазах. Его собственная энергия уходила в Эйвена, в его сердце, в его лёгкие. Золотой свет тускнел, крылья потухли, мантия - белый шёлк - была мокрой от пота и слёз. Его руки дрожали, тело качалось, зрение плыло, мир темнел по краям, и только лицо Эйвена - бледное, холодное, близкое - оставалось в фокусе.
  
  Не отпущу. Ни за что. Никогда.
  
  Два часа.
  
  Вариан шагнул вперёд.
  
  - Альден, - сказал он. - Ты убьёшь себя.
  
  - Не отпущу.
  
  - Ты умрёшь рядом с ним.
  
  - Значит, умру.
  
  Вариан замолчал и посмотрел на Альдена, на восемнадцатилетнего юношу с золотыми волосами, с губами, прижатыми к губам его племянника, с руками, сжимающими чужое сердце, с глазами, в которых не было ничего, кроме одного: не отпущу. Повернулся к Игрейн.
  
  - Он не выдержит, - сказал Вариан. - Ему нужна поддержка. Белая энергия. Мы не можем.
  
  Игрейн не сказала ни слова. Опустилась на колени рядом с Альденом, положила руку ему на спину и влила свою энергию - белую, тёплую, ту, что тридцать лет несла через бои и полёты. Осторожно, чтобы поддержать, чтобы дать ещё час, столько, сколько нужно.
  
  - Продолжай, - тихо сказала она. - Я держу тебя.
  
  Кейран положил руку с другой стороны - не вливая тьму, а просто держа, как держит каменная стена того, кто к ней прислонился. Не энергия, а присутствие. Подпорка. Якорь.
  
  Четыре часа.
  
  Альден держал, с силой Игрейн в жилах и тяжестью Кейрана рядом, которые не давали ему упасть. Губы к губам. Сердце к сердцу. Золотая нить.
  
  Вдох. Сжатие. Вдох. Сжатие.
  
  Эйвен. Пожалуйста. Вернись. Я здесь. Я жду. Я не отпущу. Вернись.
  
  ***
  
  Темнота.
  
  Не чёрная, не пустая. Тёплая и мягкая, как бархат, как ночь без ветра, как дом.
  
  Эйвен лежал и не чувствовал тела. Не чувствовал боли, не чувствовал сердца - ни ударов, ни пауз, ни шрамов. Ничего. Только тепло, только покой, только тишина, в которой хотелось остаться.
  
  Его голова лежала на чьих-то коленях. Мягких, прохладных, знакомых.
  
  Пальцы, тонкие и нежные, пахнущие ночью и звёздами, перебирали его волосы. Медленно и ласково. Касались бусин, одной за другой, и каждая бусина отзывалась тихим звоном. Касались прядей, чёрных и спутанных, и расправляли, как расправляет мать волосы уснувшего ребёнка.
  
  Эйвен открыл глаза.
  
  Над ним лицо. Прекрасное, нечеловеческое. С глазами чёрными и бездонными, в которых плескалась вся тьма мира. Но сегодня в этих глазах было ещё что-то: нежность, грусть и ожидание.
  
  Чёрная Госпожа.
  
  Она сидела в траве, в ночном поле, под звёздным небом, как тогда, как всегда. Серебряное платье разложено вокруг, как озеро лунного света. Его голова на Её коленях, Её пальцы в его волосах.
  
  - Госпожа, - прошептал Эйвен далёким слабым голосом, как эхо.
  
  - Тише, - сказала Она. - Не шевелись. У тебя нет сил.
  
  Правда. У него не было сил. Совсем. Ни пошевелить рукой, ни повернуть голову, ни моргнуть. Только лежать, слушать и чувствовать Её пальцы в волосах, Её колени - прохладные и мягкие, Её присутствие - бесконечное, как ночь.
  
  - Я умер? - спросил он.
  
  - Почти, - ответила Она. - Ты между. Между ударами. Между одним вдохом и следующим. Между здесь и там.
  
  - Здесь хорошо, - прошептал Эйвен. - Не больно. Тихо.
  
  - Да, - сказала Она нежно и печально. - Здесь не больно. Здесь никогда не больно. Здесь покой, отдых, тишина. Всё, чего у тебя никогда не было.
  
  Её пальцы коснулись его виска, провели по скуле, по щеке. Нежно. Как касается лунный свет.
  
  - Но, - сказала Она, - твой золотой принц очень настойчив.
  
  И Эйвен услышал. Сквозь тишину, сквозь покой, сквозь бархатную темноту - далёкое, как звук из-под воды.
  
  Дыхание. Чужое, тёплое, касающееся его губ.
  
  И сжатие. В груди. Мягкое. Ритмичное. Тук. Тук. Тук. Кто-то снаружи, за пределами этого поля, за пределами этой ночи, держал его сердце и сжимал и не отпускал.
  
  - Он не оставит тебя, - сказала Госпожа. И в Её голосе, тёмном и бесконечном, прозвучало что-то. Не ревность и не гнев, а удивление. Тихое древнее удивление существа, которое видело тысячелетия и думало, что всё уже видело. - Четыре часа. Он держит тебя четыре часа. Дышит за тебя, заставляет твоё сердце биться. Его собственная сила уходит, он слабеет, падает. И не отпускает.
  
  Её пальцы остановились в его волосах.
  
  - Решай, Эйвен. Или возвращайся. Или он умрёт рядом с тобой. Потому что он не остановится. Но знай: если вы оба уйдёте, вас разделит то, что при жизни соединяло. Ты придёшь ко мне, на это поле, под эти звёзды. А он уйдёт к своей Госпоже, к своему свету. Вы принадлежите разным богиням, мой мальчик. Разным мирам. И после смерти браслеты замолчат навсегда. Даже любовь не пройдёт через эту границу.
  
  Эйвен лежал и слушал. Далёкое дыхание, тёплое, рваное и отчаянное, касалось его губ. Далёкое сжатие, нежное и упрямое, не отпускало его сердце.
  
  Альден.
  
  Разные богини. Разные миры. После смерти - не вместе. Никогда.
  
  Холод от этой мысли был хуже любого праха.
  
  - Я должен вернуться, - сказал Эйвен тихо и еле слышно, но твёрдо. - Он любит меня. Я обещал не оставлять его. И если после смерти мы будем разделены навсегда, тогда каждый день, который мы можем прожить рядом, стоит больше, чем вечность без боли. Каждый день, Госпожа. Каждый удар сердца. Пока я могу, пока есть хоть один удар, я буду рядом с ним. Потому что потом - будет поздно. Навсегда поздно.
  
  Госпожа смотрела на него сверху вниз. Чёрные глаза, бездонные, в которых плескались звёзды.
  
  - Он очень самоуверен, - сказала Она тихо, с тенью улыбки, не холодной и не насмешливой, а другой. - Считает, что любит тебя больше, чем я.
  
  - Он очень хороший, - прошептал Эйвен. - Самый лучший человек, которого я знаю. Он держал меня, когда я падал. Каждый раз, с двенадцати лет. Он плакал дважды в жизни, и оба раза из-за меня. Он лежал рядом и заставлял моё сердце биться своим ритмом. И сейчас он сидит на камне и дышит за меня, и его собственное сердце останавливается, а он не отпускает. Он очень хороший. И я люблю его.
  
  Тишина. Звёзды. Трава.
  
  - Больше, чем меня? - спросила Госпожа.
  
  И в Её голосе, в этом вопросе, было всё. Тысячелетия одиночества. Богиня, чьих детей боялись, чью тьму проклинали, чьё имя произносили шёпотом. И мальчик. Единственный мальчик, который посмотрел в Её глаза в восемь лет и не отвернулся. Который носил Её плащ. Который говорил "я люблю её" - и не врал.
  
  Эйвен собрал все силы, которых не было, и улыбнулся. Слабо и еле заметно, тенью улыбки на бескровных губах.
  
  - Нет, - сказал он. - Не больше. Но по-другому. Тебя я люблю как ночь, как звёзды, как тьму, которая течёт в моих жилах. Ты часть меня с восьми лет и навсегда. Ты дала мне всё: силу, крылья, плащ, меч, смысл. Ты моя Госпожа. Моя тьма. Моя мать, которой у меня не было.
  
  Её рука дрогнула в его волосах. Еле заметно.
  
  - А его я люблю как свет, - продолжил Эйвен. - Как утро, как тепло, когда приходишь с холода. Он не часть меня, он рядом со мной. Другой, отдельный. Золотой, когда я серебряный. Тёплый, когда я холодный. Живой, когда я... - он замолчал, - когда я здесь. И если после смерти мы окажемся в разных мирах, если я буду на твоём поле, а он - в золотом рассвете своей Госпожи, и мы никогда больше не увидим друг друга - тогда мне нужно вернуться. Сейчас. Пока ещё можно быть рядом. Пока ещё можно слышать его сердце.
  
  - Позволь мне вернуться, - прошептал Эйвен. - Пожалуйста. Это ненадолго. Я всё равно приду к тебе. Ты знаешь. Десять лет, может, меньше. Я приду на это поле, под эти звёзды, лягу на твои колени и останусь навсегда. Но не сегодня и не сейчас. Пожалуйста, позволь мне ещё немного. Ещё несколько рассветов. Ещё несколько ударов сердца. Ещё побыть с ним, с ними, с теми, кого люблю по-другому. Потому что потом мы будем разделены. И я хочу забрать с собой столько тепла, сколько смогу унести.
  
  Госпожа молчала долго. Её пальцы в его волосах снова двигались, медленно и нежно, перебирая бусины, одну за другой.
  
  Потом наклонилась, и Её глаза, чёрные и полные звёзд, смотрели в его.
  
  - Ты вернёшься ко мне, - сказала Она. Не вопрос. Утверждение. Обещание.
  
  - Вернусь, - прошептал Эйвен. - Клянусь.
  
  - Не клянись, - сказала Она и улыбнулась. Той улыбкой, которую он видел однажды, давно, в первый раз, когда ему было восемь и тьма впервые коснулась его, и он открыл глаза и увидел Её. Она улыбалась тогда так же: нежно и печально, как улыбается тот, кто дарит что-то прекрасное и знает, что однажды заберёт обратно.
  
  - Не клянись. Просто живи. Каждый день, каждый рассвет, каждый удар того сердца, которое твой золотой принц сейчас держит в своих руках. Живи ярко, до конца, без остатка. Как звезда.
  
  Она коснулась его лба губами. Холодное, серебряное, нежное касание, как прикосновение ночного ветра.
  
  - А когда придёт время, я буду ждать. Здесь. На этом поле. Под этими звёздами. С тёплыми коленями и временем для твоих волос. И ты ляжешь и уснёшь. И больше не будет больно. Никогда.
  
  - Госпожа...
  
  - Иди, - сказала Она. - Иди, мой мальчик. Твой золотой принц плачет, а я не люблю, когда он плачет. У него некрасивое лицо, когда он плачет.
  
  Эйвен засмеялся тихо и слабо, сквозь слёзы.
  
  - У него красивое лицо, - прошептал он. - Всегда.
  
  - Иди, - повторила Она. - И передай ему: я не отберу тебя. Пока не отберу. Пусть не боится. Пусть держит. Сколько сможет.
  
  Её руки убрали его голову с колен, мягко и осторожно, положили на траву, тёплую и живую.
  
  И мир начал светлеть. Звёзды таяли, трава растворялась, тепло уходило, сменяясь другим теплом - человеческим, живым и горячим. Руки - не Её, другие - обнимающие и сжимающие. Губы на его губах, тёплые, мокрые, солёные от слёз. Дыхание, рваное и отчаянное.
  
  И сердце.
  
  Тук.
  
  Один удар. Его собственный. Хрупкий, неуверенный.
  
  Тук... тук...
  
  Ритм. Найденный. Возвращённый.
  
  Тук-тук-тук.
  
  Эйвен вернулся.
  
  На камень. На руины круга. В руки Альдена. В мир, где больно, и холодно, и сердце бьётся неровно, и шрамы не заживают.
  
  В мир, где его любят. По-другому. И где каждый день рядом - дороже вечности порознь.
  
  Глава 92. Пробуждение
  
  Грудь под его руками шевельнулась.
  
  Альден замер. Не дыша и не шевелясь. Его ладони на груди Эйвена почувствовали движение, крохотное, едва различимое: подъём. Вдох.
  
  Сам. Он дышит сам.
  
  И под ладонями - удар. Слабый и неуверенный, как стук в дверь, тихий робкий стук того, кто не уверен, что ему откроют.
  
  Тук.
  
  Потом ещё.
  
  Тук... тук...
  
  Неровно, с паузами, с запинками. Но сам. Без золотой нити, без сжатия, без помощи. Сам.
  
  Серебряный браслет на запястье Альдена потеплел. Из ледяного стал тёплым, из мёртвого - живым. Слабый пульс побежал по серебру.
  
  Альден обнял его крепко, так крепко, что рёбра заныли, его собственные рёбра, потому что четыре часа на коленях, на камне, согнувшись, не проходят бесследно. Прижал к себе, лицо Эйвена к своей шее, руки вокруг его тела.
  
  - Живой, - прошептал он. - Живой. Живой.
  
  Потом мир покачнулся. Край зрения потемнел, звуки отдалились, и Альден подумал отстранённо, как думают о чём-то далёком и неважном: а, вот и я.
  
  И упал. Рядом с Эйвеном, не отпуская. Руки, обнимающие, не разжались даже в беспамятстве, даже в темноте.
  
  Они лежали на камне, на руинах круга, двое, переплетённые, как два корня одного дерева. Оба живые, оба без сознания.
  
  Вариан подошёл, посмотрел и проверил пульс у одного, потом у другого. Кивнул.
  
  - Неси, - сказал он Кейрану. - Обоих. Не разделяя. Не разжимая рук.
  
  Кейран бережно поднял их обоих на руки. Дымчатые крылья за его спиной подрагивали от напряжения, но он шёл ровно, не спотыкаясь, прижимая к себе два невесомых тела - чёрное и золотое, переплетённые, неразделимые.
  
  ***
  
  Когда Альден очнулся, было тепло.
  
  Мягкое тепло. Под спиной шкуры. Над ним ткань палатки. Свет неяркий, мягкий, дневной.
  
  И в его руках - Эйвен. Лежал щекой к его груди, как лежал всегда, когда сердце сбивалось, когда мир рушился, когда нужно было слушать чужой ритм и вспоминать свой. Бледный - нет, не бледный, а белый. Как бумага, как снег, как то, из чего ушло всё, кроме жизни. Бескровные губы, тени под глазами. Спутанные волосы с бусинами, разметавшиеся по шкурам.
  
  Он дышал. Грудь поднималась, опускалась, поднималась. Ровно, медленно.
  
  И сердце Альден чувствовал через браслет: оно билось слабо и неуверенно, с паузами, но билось.
  
  Альден не шевелился. Лежал и смотрел на бледное лицо, на закрытые глаза, на губы, которые четыре часа назад - или день назад? два дня? - были мёртвыми, холодными и синими. И к которым он прижимался своими, и дышал за него, вместо него.
  
  Его рука медленно и осторожно поднялась и коснулась щеки Эйвена, живой, тёплой. Пальцы провели по скуле, по виску, по волосам - чёрным и спутанным, с бусинами. Бусины, маленькие и серебряные, подаренные гоблинскими детьми, все были на месте, ни одна не потерялась.
  
  - Эйвен, - прошептал Альден тихо. Не для того, чтобы разбудить, а для того, чтобы произнести. Чтобы услышать имя, живое имя, имя человека, который здесь, который дышит, который с ним.
  
  Пальцы нашли золотой браслет на запястье Эйвена, тёплый и пульсирующий.
  
  Ты здесь. Ты живой. У меня получилось. Я не потерял тебя.
  
  Он не верил. Не мог поверить. Лежал, касался, слушал, чувствовал - и не мог поверить, что это не сон, что бледное лицо на его груди настоящее, что дыхание, тёплое, щекочущее кожу, настоящее, что сердце, бьющееся через браслет, настоящее.
  
  ***
  
  Полог палатки откинулся, вошла Мирена.
  
  Рыжие волосы собраны в косу, грязную и растрёпанную. Зелёные глаза усталые, с красными прожилками. Лицо осунувшееся, постаревшее за эти дни на годы.
  
  Она посмотрела на Альдена, на его открытые синие глаза.
  
  - Ну наконец-то, - сказала она. - Хоть один из вас очнулся.
  
  - Мирена, сколько я...
  
  - Полтора дня. Оба, без сознания, рядом. - Она присела у края шкур. - Давай ты поешь и поможешь мне накормить Эйвена.
  
  Она протянула ему глиняную миску с чем-то густым, тёплым, пахнущим мясом и травами. Крепкий бульон, которым кормят тяжелобольных.
  
  - Мирена, я не могу его отпустить.
  
  - И не надо. Я подержу. Ни на секунду не отпущу, буду следить. Ешь.
  
  Альден посмотрел на миску, на Мирену, на Эйвена - бледного, белого, невесомого в его руках.
  
  - Ешь, - повторила Мирена голосом, который не принимал возражений. Голосом старшей сестры, голосом ведьмы, которая вытаскивала людей с того света слишком много раз, чтобы тратить время на уговоры.
  
  Альден осторожно и медленно, стараясь не потревожить, переложил голову Эйвена с груди на шкуры. Рядом, так, чтобы касаться, чувствовать, чтобы ни на сантиметр.
  
  Мирена села рядом с Эйвеном и обняла его мягко и привычно, как обнимала сотни раз. Его голова на её плече, её рука на его лбу.
  
  - Ешь, - сказала она. - Он никуда не денется.
  
  Альден взял миску. Руки дрожали, первая ложка прошла мимо рта, по подбородку. Вторая попала, и бульон, горячий, солёный, потёк по горлу, и Альден понял, как он голоден. Как его тело, отдавшее всё, вливавшее энергию четыре часа без перерыва, требовало, кричало, умоляло.
  
  Он ел жадно и быстро, как ел, может быть, в детстве, когда прибегал с тренировки голодный и Геррик ставил перед ним тарелку.
  
  - Что у нас происходит? - спросил он между ложками.
  
  - Тебя это пока не должно волновать, - сказала Мирена. - У тебя всё равно нет сил. Ешь.
  
  - Мирена...
  
  - Ешь. Потом, всё потом. - Она помолчала и посмотрела на него зелёными глазами, в которых было всё: усталость, нежность, страх, облегчение. - Ты знаешь, как тяжело было ухаживать за вами обоими, не имея возможности вас разделить? Вы лежали переплетённые, как два узла верёвки. Кейран принёс вас обоих и положил на шкуры. Я попыталась разнять ваши руки, чтобы осмотреть, чтобы дать зелье, чтобы хоть что-то сделать. Не смогла. Ты держал его даже без сознания. Мёртвой хваткой. Пальцы не разжимались.
  
  - Прости...
  
  - Не вздумай извиняться. - Мирена обняла Эйвена крепче и поправила прядь, упавшую на глаз. - Я в итоге просто работала вокруг ваших рук. Зелье через край рта, осторожно. Пульс через браслет. Каналы на ощупь, сквозь вашу железную хватку. Полтора дня. Два раза он переставал дышать. Оба раза я думала - всё. Оба раза твой браслет вспыхивал, и его сердце возвращалось. Как будто ты даже без сознания не отпускал.
  
  Альден замер с ложкой у рта.
  
  - Спасибо тебе, - сказал он тихо.
  
  - Не благодари. Ешь, - сказала Мирена, но её голос дрогнул на секунду. - Вы всех спасли. Пять тысяч искажённых, все на земле. Живые. Просыпаются медленно, как после долгого сна. Гоблины с серебряными глазами. Шаманы работают с ними день и ночь. Круг разрушен, формация мертва, армия контролирует долину.
  
  Она помолчала.
  
  - А потом вы страшно всех напугали. Вариан стоял над вами, и его лицо... Я никогда не видела у Вариана такого лица. Кейран нёс вас на руках и плакал. Кейран. Плакал. Игрейн сказала одно слово, которое я не повторю, но суть - она думала, что вы оба мертвы. Хоук прислал своего лучшего целителя. Целитель посмотрел и сказал: "Я ничего не могу. Они за пределами медицины. Если очнутся - чудо."
  
  - Чудо, - повторил Альден.
  
  - Ты сделал невозможное, - сказала Мирена и посмотрела на него зелёными серьёзными глазами, без тени обычной насмешливости. - Спас этого сумасшедшего чёрного мага. Четыре часа дышал за него, сжимал его сердце, отдавал свою жизнь по капле и по удару. Финн бы не смог. Никто бы не смог. Только ты.
  
  - Но почему он не приходит в себя? - Альден посмотрел на Эйвена, на белое лицо, на закрытые глаза, на губы, всё ещё бескровные.
  
  - Он придёт в себя, когда будет готов, - тихо сказала Мирена. - Его тело пустое. Он отдал всё, всю тьму до капли, через меч в формацию. Вариан сказал, ни один маг в истории не отдавал всё. Всегда остаётся капля, искра. Эйвен отдал полностью. Его каналы пусты, тьма нулевая. Он сейчас обычный человек, без магии, без силы. Просто мальчик с больным сердцем. И ему нужно время, чтобы тьма вернулась, чтобы каналы наполнились, чтобы он снова стал собой.
  
  - Сколько?
  
  - Не знаю. Дни, недели, может, больше.
  
  ***
  
  Альден доел, поставил миску и вытер рот.
  
  - Дай мне его, - сказал он, протягивая руки.
  
  Мирена передала осторожно. Голову с плеча на руки Альдена. Тело невесомое, худое и лёгкое, в его объятия.
  
  Альден устроил Эйвена на коленях, голову на сгибе локтя, как держат младенцев, как держат самое важное.
  
  Мирена достала второй пузырёк, маленький, с тонким носиком. Бульон разбавленный, жидкий, процеженный.
  
  - По капле, - сказала она. - Осторожно, на нижнюю губу. Он глотает рефлекторно. Медленно и терпеливо.
  
  Альден взял пузырёк и поднёс к губам Эйвена. Капля, золотистая и тёплая, легла на бескровную губу, и Эйвен глотнул.
  
  - Хорошо, - прошептала Мирена. - Ещё одну.
  
  Альден кормил. Каплю за каплей. Медленно и терпеливо. Как самое важное дело в своей жизни. Потому что оно и было.
  
  Каждая капля на губы. Каждый глоток - маленькая победа. Каждое движение горла - доказательство: живой, здесь, со мной.
  
  Мирена сидела рядом и смотрела, и впервые за дни её лицо смягчилось. Не улыбка и не радость, а что-то тише. Что-то, что бывает, когда самое страшное позади и можно наконец выдохнуть.
  
  - Ты хороший, Альден, - сказала она тихо. - Эйвен всегда говорил, что ты лучший человек на свете. Я не верила, думала, преувеличивает, как всегда. Теперь верю.
  
  Альден не ответил. Кормил, каплю за каплей. Его свободная рука лежала на груди Эйвена, там, где сердце, и чувствовала удар, удар, удар, слабый и неровный, с паузами.
  
  За стенами палатки - армия, гоблины, долина. Война, которая ещё не кончилась, враг, который сбежал, мир, который нужно восстанавливать. Всё это потом.
  
  Сейчас - капля бульона на бледные губы и тихое движение горла.
  
  Живой.
  
  Глава 93. Ожидание
  
  Зима вступала в свои права.
  
  В горах это происходило не постепенно, как на равнине, а сразу, решительно и бесповоротно, как приказ, который не обсуждают. Утром небо было серым, к полудню свинцовым, а к вечеру первого дня после битвы повалил снег, густой и тяжёлый, засыпавший долину, руины круга, каменные ниши с мёртвыми белым безразличным покрывалом.
  
  Хоук принял решение быстро, как принимал все решения: армия отходит. Две тысячи солдат, триста белых магов, обозы, лошади - всё это нужно было вывести через перевалы, пока снег не завалил тропы. Ещё неделя промедления, и горы закроются до весны, и две тысячи человек окажутся в ловушке без припасов и без укрытий, в долине, где даже камень мёртв.
  
  - Оставляю вам припасы на месяц, - сказал Хоук Альдену в палатке, глядя на бледное лицо Эйвена, лежавшего на шкурах. - Всё, что можем выделить. Целитель Грейн останется с вами. Гонцы будут ходить раз в неделю, пока тропа открыта.
  
  - Благодарю, генерал.
  
  - Не благодарите. - Хоук помолчал, и его каменное лицо стало на мгновение почти человеческим. - Лорд Тенвальд спас пять тысяч жизней. Корона этого не забудет. Ни корона, ни я.
  
  И армия ушла. Колонна растянулась по горной тропе и медленно, тяжело, как раненый зверь, двинулась на юг, к теплу, к равнинам, к домам.
  
  ***
  
  Остались немногие.
  
  Отряд Альдена - Ренард, Лира, Бран, тройка. Вариан, молчаливый и неутомимый. Кейран - с гоблинами, с шаманами, с контуром. Мирена - с зельями, с травами, с зелёной искрой в ладонях. Рован - появлявшийся и исчезавший, как тень, приносивший новости откуда-то из-за перевалов. И несколько чёрных магов из тех, кто решил остаться: Элара, Гален, Торн.
  
  Небольшой лагерь вырос у подножия восточной скалы, защищённой от ветра. Две палатки, навес для лошадей, костёр, который Кейран поддерживал своей тьмой и который не гас ни в метель, ни в ночь. Гоблины помогали: приносили тёплые шкуры - тяжёлые, мохнатые, пахнущие горным зверем, но невероятно тёплые. Носили еду из своих запасов: вяленое мясо, горные коренья, серебряные грибы, которые росли в темноте пещер и были питательнее любой каши. Молодой шаман, принявший посох старого, приходил каждый вечер, садился у палатки Эйвена и молча сидел, час или два, и его серебряная тьма, тёплая и тихая, обвивала палатку, как обвивает старое дерево корни: не исцеляя, но охраняя.
  
  Все ждали.
  
  ***
  
  Дни тянулись, медленные, тихие и одинаковые, как бусины на нитке - одна за другой, серебряные, круглые, похожие.
  
  Альден не считал их. Не было смысла. Был ритм, простой и неизменный, ставший его жизнью.
  
  Утро: проснуться с Эйвеном в руках. Проверить пульс - пальцами на шее, губами на виске, серебряным браслетом на запястье. Послушать дыхание, ровное и тихое, как дышат спящие дети. Убедиться: жив, здесь, тёплый.
  
  Каждое утро одно и то же. И каждое утро как первое.
  
  Потом кормление. Бульон по капле, через пузырёк с тонким носиком. На нижнюю губу. Ждать глотка. Ещё каплю. Ждать. Ещё. Пузырёк растягивался на четверть часа, иногда на полчаса. Эйвен глотал медленно, рефлекторно, не просыпаясь. Иногда морщился, иногда поворачивал голову, как капризный ребёнок, отказывающийся от ложки. Тогда Альден ждал и начинал снова.
  
  - Терпение, - говорила Мирена, когда заходила менять зелья. - Организм берёт, сколько может. Не больше.
  
  Потом обтирание. Тёплая вода, нагретая на Кейрановом костре, мягкая ткань. Альден осторожно и бережно протирал лицо, шею, руки. Каждый палец отдельно, каждую ладонь. Запястья - с браслетом и без. Грудь, худую, с рёбрами, которые проступали всё отчётливее. Спину, с позвонками, которые Альден мог пересчитать на ощупь.
  
  Он делал это молча и сосредоточенно, с той же точностью, с которой чистил меч или проверял формацию. Потому что это и было его формацией, его боевой задачей, единственной, которая имела значение.
  
  Переодевание - чистая мягкая рубашка. Каждый раз мучение: поднять невесомое тело, продеть руки, не потревожить К третьему дню Альден научился, к пятому делал за минуту, не глядя, на ощупь.
  
  Потом зелья. Красное, по рецепту Финна. Мирена варила каждый день свежее, знала рецепт наизусть: каждый ингредиент, каждую пропорцию, каждое движение. Помешать трижды по часовой, дать настояться двенадцать ударов сердца, добавить серебряный мох. Финн объяснил ей давно, в лаборатории, куда они запирались на часы. Тогда это казалось просто интересным. Теперь спасало жизнь.
  
  Каждые четыре часа. Красное зелье. Не забудет?
  
  Не забуду, Финн.
  
  Зелье в губы Эйвена, по капле, как бульон. Горьковатое, с привкусом серебряного мха. Эйвен морщился сильнее, чем от бульона, но глотал.
  
  ***
  
  А потом - часы. Долгие тихие часы, когда Альден просто лежал с Эйвеном в обнимку, на шкурах, в палатке, в полумраке, и за стенами палатки тихо сыпал снег.
  
  Он обнаружил это на второй день. Случайно. Отлучился ненадолго, на десять минут, выйти, умыться, размять затёкшие ноги. Мирена осталась с Эйвеном. Когда он вернулся, Мирена была бледной, и на её лице стоял страх.
  
  - Сердце сбилось, - сказала она. - Как только ты вышел. Ровный ритм, и вдруг пауза, длинная, потом сбой, ещё пауза. Я дала зелье, не помогло. Потом ты вошёл, взял его, и выровнялось. Мгновенно.
  
  - Мгновенно?
  
  - Мгновенно. Как будто его сердце бьётся только рядом с тобой.
  
  Они проверили на следующий день. Альден положил Эйвена на шкуры и отошёл на три шага. Мирена считала пульс. Десять секунд, двадцать, тридцать - пульс начал замедляться. Минута - пауза, длинная и страшная, от которой Мирена вскинула голову. Альден вернулся, обнял, и пульс выровнялся мгновенно.
  
  - Браслет, - сказал Вариан, пришедший проверить и стоявший у входа с лицом, на котором холодность боролась с чем-то, что он никогда не показывал. - Четыре часа Альден держал его сердце своей энергией через браслет. Кровная связь, глубочайший резонанс. Сердце Эйвена привыкло, настроилось на ритм Альдена. Без него теряет такт. Как метроном без маятника.
  
  - Надолго? - спросил Альден.
  
  - Пока тьма не вернётся. Пока каналы не наполнятся. Пока его собственная энергия не станет достаточной, чтобы держать ритм самостоятельно. До тех пор ты - его метроном.
  
  И Альден остался.
  
  ***
  
  Он почти не выходил из палатки. Спал с Эйвеном в объятиях. Ел, держа его одной рукой. Читал донесения, которые приносил Ренард, кладя у входа тихо, чтобы не тревожить, и перелистывал страницы свободной рукой. Снег за стенами палатки сыпал день за днём, укрывая лагерь белым покрывалом, и гоблинские шкуры, тяжёлые и мохнатые, сохраняли тепло лучше любого камина.
  
  Мирена приходила трижды в день. С зельями, с бульоном, с травами, которые она клала Эйвену под подушку, потому что ведьмовская магия не лечит, но помогает, даёт силу расти, как даёт солнце силу семени. Она садилась рядом, проверяла пульс, каналы, зрачки и записывала в блокнот, в тот самый блокнот Финна, который нашла в его сумке, с мелким точным почерком и формулами на полях. Она писала рядом с его записями, своим почерком, крупнее и с наклоном. Как продолжение. Как разговор, который не прервётся.
  
  - Каналы наполняются, - говорила она. - Медленно. Как колодец после засухи. По капле. Но наполняются.
  
  - Сколько?
  
  - Не знаю, Альден. Дни. Может, недели.
  
  - Я никуда не тороплюсь.
  
  - Знаю.
  
  Вариан приходил раз в день. Молча. Садился у входа, проверял тьмой, своей, глубокой, состояние каналов Эйвена. Кивал. Или не кивал. Иногда говорил:
  
  - Лучше. На полпроцента.
  
  И уходил.
  
  Но однажды задержался. Стоял и смотрел на Альдена, держащего Эйвена, на их переплетённые руки, на браслеты, пульсирующие одним ритмом.
  
  - Ты спасаешь его, - сказал Вариан тихо. - Каждую минуту. Каждым ударом своего сердца. Ты знаешь?
  
  - Знаю.
  
  - Ты истощён. Твоя энергия на пределе. Ты отдаёшь ему постоянно, через браслет, просто лёжа рядом.
  
  - Знаю.
  
  - Мог бы восстановиться за два дня, если бы отошёл.
  
  - Нет, - сказал Альден.
  
  Вариан кивнул, как будто ждал именно этого ответа.
  
  - Тогда ешь больше, - сказал он. - И спи. Ты его источник. Если ты упадёшь, он упадёт.
  
  И вышел в снег, в белую тишину, которая обступала лагерь со всех сторон.
  
  ***
  
  Ночи были самыми тихими.
  
  Снег засыпал палатку мягкими ровными хлопьями, и мир за её стенами замолкал полностью, как замолкает, когда землю укутывают белым. Ни ветра, ни голосов, ни шагов. Только костёр потрескивал где-то рядом, и изредка доносился далёкий рокот гоблинского голоса - кто-то из шаманов пел ночную песнь над серебряными деревьями.
  
  Альден лежал, Эйвен в его руках. Дыхание синхронное и тихое. Два сердца, бьющиеся в одном ритме.
  
  И Альден шептал. Не для того, чтобы Эйвен слышал. Может, слышал. Может, нет. Не важно. Шептал, потому что слова нужно было сказать, потому что тишина была слишком тяжёлой, потому что если не говорить - можно сойти с ума от белого безмолвия и ожидания.
  
  - Помнишь первый курс, - шептал он. - Помнишь, как мастер оружия поставил нас в пару на мечах. Ты не хотел уступать мне, зазнайке, бил и бил, хотя бледнел с каждым ударом, а потом рухнул. Просто рухнул, и я подхватил тебя, и ты был такой лёгкий, и пульса не было. И я испугался так, как не пугался никогда в жизни. Стоял в коридоре лазарета и не мог уйти. И не понимал почему.
  
  Тишина. Дыхание.
  
  - А потом была драка из-за Финна, и наказание, и поединок на мётлах в библиотеке. И ты начал задыхаться, и я принёс воды и сказал: ты же не можешь драться, зачем лезешь. А ты сказал: потому что ты меня бесишь. И отказался уходить, и мы убрали бардак вместе. Первый вечер, когда я сделал что-то для другого не потому, что должен был, а потому, что захотел.
  
  Тишина. Снег за стенами.
  
  - А потом та ночь. Ты сидел на ступенях, в студёную ночь, на ледяном камне, и плакал беззвучно. Не от горя, от холода. И я создал вокруг тебя тепловой контур, плевать на правила, плевать на наказание. Не мог смотреть, как мой друг мучается, и ничего не делать. И нас привели на суд наставников, и мастер-чёрный маг снял свою мантию и набросил тебе на плечи, и сказал: "Возьми, маленький чёрный маг, с ней не будешь мёрзнуть." И нам дали двести свитков на двоих, и мы переписывали их вместе, по вечерам, в библиотеке. И ты засыпал над свитком, и я накрывал тебя той мантией. И ты улыбался во сне.
  
  Тишина. Серебро и золото.
  
  - Я люблю тебя, - шептал Альден. - Слышишь? Как тогда. Как всегда. Я очень скучаю. По твоему голосу, по твоей улыбке. По тому, как ты споришь с Варианом. По тому, как ты смеёшься - тихо, как будто боишься расплескать. По тому, как ты смотришь на звёзды - снизу вверх, как на друзей. По всему. По тебе. Я очень скучаю.
  
  Браслет пульсировал ровно и тепло.
  
  - Возвращайся, - шептал Альден. - Когда будешь готов. Я жду. Я здесь. Я никуда не уйду. Возвращайся.
  
  И засыпал с губами у его виска, с руками вокруг его тела, с сердцем, бьющимся за двоих.
  
  А снаружи мир продолжался. Снег покрывал горы белым молчанием. Гоблины исцелялись и возвращались. Чёрные маги держали контур. Мирена варила зелья. Шаман пел ночные песни. Ренард чистил мечи на холоде и не жаловался. Лира грела руки над Кейрановым костром. Бран кормил всех, потому что Бран всегда кормил всех.
  
  Мир жил. Мир ждал.
  
  А в палатке, под тяжёлыми гоблинскими шкурами, в тепле, спрятанном от зимы и от смерти, было тихо. И два сердца бились в одном ритме.
  
  Глава 94. Возвращение
  
  На девятнадцатый день Эйвен открыл глаза.
  
  Без предупреждения, без вздоха, без стона. Просто веки дрогнули и поднялись, и из-под них - чёрные, мутные и потерянные глаза, как у человека, который долго плыл под водой и наконец вынырнул и не понимает, где берег.
  
  Альден не спал. Лежал с открытыми глазами, как лежал каждую ночь, слушая дыхание и считая удары через браслет. Привычка, ритуал, молитва.
  
  И увидел. Чёрные глаза, открытые, живые, смотрящие на него. Мутные, но смотрящие, видящие.
  
  Альден замер. Всё его тело замерло, сердце пропустило удар, дыхание остановилось, мир остановился.
  
  Смотрит. Он смотрит. Он видит. Он здесь.
  
  Эйвен моргнул медленно, как моргают после долгого сна, веки тяжёлые, глаза расфокусированные, но открытые. Его губы, бескровные и потрескавшиеся, шевельнулись, попытались сложиться в слово и не сложились. Попытались снова.
  
  - А...
  
  Хрип. Не голос, а тень голоса. Девятнадцать дней молчания, и связки забыли.
  
  - Аль...
  
  ***
  
  Альден сломался. Не как в прошлые разы, не плотина и не лавина, а тихо и беззвучно. Просто всё, что он держал девятнадцать дней, отпустило разом, как отпускает рука, которая слишком долго сжимала и больше не может.
  
  Слёзы хлынули, горячие и бесконечные, по щекам, по подбородку, на подушку, на волосы Эйвена. Он плакал и не мог остановиться, не пытался и не хотел. Обнял Эйвена крепко, слишком крепко, и тут же ослабил, но не отпустил. Прижал голову к своему плечу, руки вокруг тела, лицо в чёрные волосы с бусинами.
  
  И плакал. Без слов и без звука. Как плачут те, кто девятнадцать дней кормил по капле, обтирал, переодевал, шептал в темноту, слушал дыхание, считал пульс, засыпал с губами у виска и просыпался с ужасом - вдруг сегодня не дышит, - и каждый раз находил: дышит, бьётся, живой. И каждый раз не верил. И каждый раз проверял снова.
  
  Эйвен в его руках не понимал. Мутные глаза блуждали: потолок палатки, свет, тепло, руки, чьи-то, тёплые, держащие. Мокрое на волосах. Слёзы? Чьи?
  
  Потом фокус. Медленный, как наводят подзорную трубу. Расплывчатое стало чётким, и он увидел лицо. Близкое, мокрое. Золотые волосы. Синие глаза, красные от слёз, опухшие, с тёмными кругами, которых раньше не было. Лицо осунувшееся, похудевшее, незнакомое и самое знакомое на свете.
  
  Альден. Плачет.
  
  И Эйвен вспомнил. Не всё и не сразу, а кусками и вспышками. Круг. Меч. Песнь. Волна. Темнота. Поле. Звёзды. Колени Госпожи. "Твой золотой принц очень настойчив." И дыхание на губах - тёплое, чужое, живое, держащее.
  
  Он дышал за меня. Он держал моё сердце.
  
  Эйвен поднял руку. Это стоило всех сил, которых не было. Рука, невесомая и бессильная, поднялась дрожа и качаясь, как поднимается росток из-под камня: медленно, мучительно, неостановимо. И коснулась мокрого горячего лица Альдена. Слабые почти невесомые пальцы легли на щёку, на слёзы и стёрли одну, неуклюже, по-детски. Как когда-то у шамана, когда Альден плакал впервые и Эйвен не знал, что делать, и просто стёр слезу.
  
  Альден вздрогнул от прикосновения, от того, что рука двигается, что пальцы касаются, что Эйвен не просто открыл глаза, а здесь, осознанно и по-настоящему.
  
  - Эйвен, - выдохнул он сквозь слёзы. - Ты...
  
  - Прос...ти... - прошептал Эйвен хрипло и еле слышно. - Прости меня...
  
  - Нет. - Альден прижал его руку к своему лицу и держал слабые холодные пальцы на мокрой щеке. - Нет. Не извиняйся. Не смей.
  
  - Я обещал вернуться... я вернулся... но долго... прости...
  
  - Девятнадцать дней, - сказал Альден сквозь слёзы и то, что было похоже на смех, но звучало как рыдание. - Девятнадцать дней, Эйвен. Я считал.
  
  - Прос...ти...
  
  - Перестань извиняться. Пожалуйста.
  
  - Ты пла...чешь...
  
  - Да. Плачу. Потому что ты открыл глаза. Потому что ты живой. Потому что девятнадцать дней я лежал рядом и кормил тебя по капле, и считал пульс, и шептал в темноту, и не знал, проснёшься ли ты когда-нибудь вообще.
  
  ***
  
  Эйвен моргнул медленно, и его собственные тихие слёзы потекли из уголков глаз, по вискам, в волосы.
  
  - Ты дышал за меня, - прошептал он. - Я помню. Сквозь тьму. Твоё дыхание на моих губах. И руки на сердце. Ты сжимал и не отпускал.
  
  - И не отпущу. Никогда.
  
  - Госпожа сказала... - Эйвен попытался улыбнуться, но губы не слушались, и получилась тень, намёк. - Сказала: "твой золотой принц очень настойчив".
  
  - Она права.
  
  - Сказала: "он считает, что любит тебя больше, чем я".
  
  Альден сквозь слёзы прижался лбом к его лбу, мокрый к сухому, горячий к холодному.
  
  - А ты что сказал? - прошептал он.
  
  - Что люблю тебя по-другому. И попросил отпустить. Ненадолго.
  
  - Ненадолго, - повторил Альден и засмеялся сквозь слёзы. - Ты торговался с богиней за несколько лет жизни.
  
  - Она согласилась. Сказала: "пусть не боится, не отберу. Пока".
  
  Альден закрыл глаза, слёзы текли и он не вытирал, потому что не мог, руки были заняты. Одна держала ладонь Эйвена на своей щеке, другая обнимала его, прижимая к себе, как прижимают то, что чуть не потеряли.
  
  Эйвен поднял вторую руку, и это стоило ещё дороже. Обе руки, дрожащие, слабые и невесомые, легли на плечи Альдена, на шею.
  
  - Прости, - прошептал он снова. - Что ты девятнадцать дней один из-за меня...
  
  - Я не был один. Ты был со мной каждый день и каждую минуту. Дышал, глотал бульон, морщился от зелья, поворачивал голову, когда я пытался тебя кормить. Ты был со мной. Просто молчал. Долго.
  
  - Больше не буду так долго молчать.
  
  - Обещаешь?
  
  - Обещ...
  
  Голос сломался и кончился. Сухое и измученное горло отказало и Эйвен закашлялся.
  
  Альден мгновенно потянулся к пузырьку. Вода, тёплая, по капле, на губы. Эйвен глотнул, закашлялся снова, глотнул ещё.
  
  - Тише, - сказал Альден. - Не говори, не нужно. Я и так знаю. Всё знаю. Лежи. Молчи. Просто будь. Этого достаточно.
  
  Эйвен лежал в его руках, слабый, пустой, без магии, без силы, без тьмы. Просто юноша с больным сердцем и бусинами в волосах, с руками на плечах Альдена, которые не могли обнять, но касались. И улыбался, еле заметно, тенью тени, но улыбался.
  
  ***
  
  Полог откинулся. Зашла Мирена с бульоном, с зельями, с привычным выражением деловитой заботы. Она увидела глаза Эйвена, открытые, чёрные и смотрящие. Миска выпала из её рук, бульон плеснул на шкуры. Мирена не заметила.
  
  - Эйвен, - сказала она. - Эйвен.
  
  - Привет, сестрёнка...
  
  Мирена зажала рот ладонью. Её зелёные глаза, сухие с того дня на могиле Финна, наполнились слезами, вспыхнули, потекли.
  
  Она подошла и опустилась рядом, коснулась его лба ладонью, тёплой, пахнущей травами и зельями.
  
  - Девятнадцать дней, - сказала она. - Девятнадцать дней, ты невозможный, сумасшедший... - голос сорвался, и она прижалась лбом к его лбу, к тому месту, где серебряная точка, метка Госпожи, всё ещё светилась. - Ты живой. Ты живой. Ты живой.
  
  - Живой. Простите оба. За всё.
  
  - Заткнись, - сказала Мирена нежно и сквозь слёзы. - Заткнись и лежи. Ты ещё слишком слаб, чтобы извиняться. Это подождёт.
  
  - Всё подождёт, - сказал Альден.
  
  Трое в палатке, в тепле, под тяжёлыми гоблинскими шкурами, пока за стенами кружил снег. Сестра, побратим, брат. С мокрыми лицами и живыми сердцами. И первое утро, в которое Эйвен Тенвальд смотрел на мир открытыми глазами.
  
  Мир за стенами палатки был белым и холодным, засыпанным снегом, разрушенным и раненым. Но он был прекрасен.
  
  ***
  
  Полог палатки откинулся резко, без предупреждения. Так входил только один человек.
  
  Вариан.
  
  Он стоял в проёме в своём чёрном плаще с одной звездой, со снежинками на плечах, с лицом, высеченным из камня. Его чёрные глаза скользнули по палатке: по Мирене с мокрым лицом, по Альдену с красными глазами, по Эйвену, бледному и невесомому, с открытыми глазами.
  
  Он увидел, что Эйвен смотрит, что глаза живые, осознанные, видящие.
  
  И его лицо не изменилось. Ни на мгновение, ни один мускул не дрогнул. Вариан Тенвальд не позволял себе таких вольностей.
  
  Он вошёл, сел на единственный табурет у входа, положил руки на колени и посмотрел на Эйвена тем взглядом, которым оценивал формации: холодным, точным и проникающим.
  
  - Идиот, - сказал Вариан. - Безмозглый, безответственный, клинический идиот. - Голос ровный и холодный, каждое слово как камень, положенный на стену, точно и тяжело, на своё место. - Ты воткнул меч в центр формации и вылил всю свою тьму. Всю, до последней капли. Ты знал, что это тебя убьёт. Знал и сделал. Не подождал, не подумал, не посоветовался. Не дал мне подойти, мне, который стоял в тридцати шагах и мог разрушить формацию вместе с тобой, разделив нагрузку надвое. Нет, ты понёсся один. Как всегда. Как на первом роднике, как с контуром, как с передачей на сорок одного мага. Каждый раз один, каждый раз всё, каждый раз насмерть.
  
  Эйвен лежал и слушал, не перебивал и не мог, голос ещё не вернулся. Но даже если бы мог, не стал бы, потому что Вариан имел право на каждое слово.
  
  - Я говорил тебе, - продолжил Вариан. - В замке, после родника, после совета. Каждый раз говорил. Ты глава рода. Последний Тенвальд. Если ты умрёшь, род закончится. Тысяча лет в пепел. Замок, земли, контур, хранилище, формулы - всё, некому передать. Марет и Бригит не вечны, Бранд - управляющий, не наследник.
  
  - Ты не можешь умереть, не оставив наследника. Я говорил и повторяю. Наследник, Эйвен. Ребёнок. Живой. Тенвальд. Меня не волнует, как ты собираешься это осуществить, с кем, когда, при каких обстоятельствах. Это твоё дело. Но ты должен. Это не просьба и не пожелание, а долг перед родом, перед замком, перед теми, кто тысячу лет строил то, что ты чуть не похоронил вместе с собой.
  
  Мирена сидела тихо, слёзы на её лице высохли, и на нём появилось что-то похожее на согласие. Не со всем, но с главным.
  
  Альден держал Эйвена и молчал, лицо серьёзное и без обиды, потому что Вариан был прав, и Альден это знал.
  
  Эйвен собрал голос по крупицам, по осколкам.
  
  - Дядя, - прошептал он хрипло и еле слышно. - Спасибо.
  
  Вариан замолчал, и его брови чуть приподнялись - единственное выражение удивления, которое он себе позволял.
  
  - Спасибо, - повторил Эйвен. - За всё. За то, что пришёл, когда я позвал. Ты мог не прийти, ты двадцать лет жил один, тебе не нужны были чужие войны, чужие родники, чужие проблемы. Но ты пришёл.
  
  Вариан не шевелился.
  
  - Ты чистил родники за меня, потому что я не мог. Тренировал сорок одного мага три недели. Ругался с Брандом из-за гобеленов. Терпел Торна с его паранойей. Летел через горы ночью, чтобы я не летел один. Стоял рядом, когда Альден держал моё сердце. И остался здесь, в палатке, в снегу, рядом с идиотом-племянником, который... - голос сорвался и Эйвен сглотнул. - Который не заслуживает такого дяди.
  
  Вариан сидел с каменным лицом и руками на коленях, и в его глазах - если смотреть очень внимательно, если знать, куда смотреть - что-то дрогнуло. На мгновение. На долю мгновения.
  
  - И прости, - прошептал Эйвен. - За всё, что тебе приходится из-за меня выносить. За каждый обморок, за каждую остановку сердца, за каждый раз, когда ты проверял мой пульс и не знал, будет ли следующий удар. Я знаю, как это - терять Тенвальдов. Ты потерял брата. Почти потерял меня. Я сбился со счёта сколько раз.
  
  - Пять раз, - сказал Вариан ровно. - Я считал.
  
  - Пять. Прости за все пять. И за шестой, который я обещаю постараться не допустить.
  
  ***
  
  Вариан смотрел на него долго и молча. Потом встал, подошёл и наклонился. Положил руку на лоб Эйвена, тяжёлую и прохладную.
  
  - Каналы наполняются, - сказал он. - Медленно, но наполняются. Тьма возвращается. Через неделю сможешь сидеть, через две ходить, через месяц будешь раздражать меня лично, а не через посредников.
  
  - Дядя...
  
  - Не вздумай больше умирать, - сказал Вариан, убирая руку, выпрямляясь и возвращая на лицо привычную маску холода. - Мне надоело тебя оживлять. У меня свои дела: формулы, исследования, формации, которые ты, между прочим, до сих пор не описал для архива. Мне некогда каждый месяц бегать по горам и считать твой пульс.
  
  - Хорошо, - прошептал Эйвен и улыбнулся. Слабо, но настоящей улыбкой, первой за девятнадцать дней.
  
  Вариан повернулся к выходу, сделал шаг и остановился.
  
  - И найди уже мать для наследника, - сказал он, не оборачиваясь. - Мне всё равно кто. Мне всё равно как. Но наследник. Тенвальд. До конца года. Не обсуждается.
  
  - До конца года?
  
  - Я сказал: не обсуждается.
  
  И вышел. Полог закрылся за ним тихо, и снежинки, слетевшие с его плечей, медленно таяли на тёплых шкурах.
  
  ***
  
  Мирена посмотрела на Альдена, Альден на Мирену, Эйвен на потолок палатки.
  
  - Он волновался, - тихо сказала Мирена. - Все девятнадцать дней. Приходил каждый день, проверял каналы, говорил "лучше на полпроцента" и уходил. Однажды ночью, когда он думал, что я сплю, я видела, как он стоял у входа в палатку и просто стоял. И смотрел. Долго. И его руки дрожали.
  
  - Дядя Вариан не умеет говорить "я тебя люблю", - прошептал Эйвен.
  
  - Нет, - согласилась Мирена. - Но умеет говорить "не вздумай умирать". И это то же самое.
  
  Эйвен закрыл глаза и улыбался, слабо и еле заметно. Его пальцы, слабые и дрожащие, нашли руку Альдена и сжали.
  
  - До конца года, - прошептал он. - Наследник.
  
  - Не сейчас, - сказал Альден.
  
  - Не сейчас, - согласился Эйвен. - Но он прав. Он всегда прав. Это раздражает.
  
  Мирена тихо фыркнула, сквозь слёзы, которые снова навернулись.
  
  - Семейная черта, - сказала она. - Все Тенвальды раздражают. Все, без исключения. Это в крови.
  
  И впервые за долгие, страшные, бесконечные дни в палатке раздался смех. И снег за стенами падал мягко и ровно, и мир, разрушенный и раненый, медленно начинал заживать.
  
  Глава 95. Поселение
  
  Новость разнеслась, как серебряный свет по горам.
  
  Вариан передал молодому шаману двумя словами на гоблинском, без церемоний: тал-маг тор-вулат. Сердце помнит. Проснулся.
  
  И поселение ожило.
  
  Оно и так оживало, день за днём, камень за камнем, несмотря на зиму, которая к тому времени укрыла лунные горы глубоким снегом. Зелёная долина, ещё недавно залитая серебряным светом древних деревьев, лежала под белым покрывалом, и снег милосердно скрыл следы разрушения: обугленные корни, чёрные пятна на камне, пепел, впитавшийся в землю. Под этим белым молчанием долина казалась не разрушенной, а спящей, ждущей весны, как ждут все живые вещи, терпеливо и упрямо.
  
  Гоблины восстанавливали дома. Не так, как строят люди, с лесами, раствором и руганью мастеров, а иначе, тихо. Каменная магия шаманов поднимала стены из скальной породы, и они росли медленно, как растут деревья, принимая форму, которую помнила земля. Молодые серебряные деревья, посаженные заново, тонкие и хрупкие, тянулись к лунному свету. Ещё не те, огромные и древние, что были раньше, но живые и растущие, и снег на их ветках светился слабым серебром.
  
  Когда весть о пробуждении Эйвена дошла до площади, поселение замерло на мгновение, на один удар сердца, а потом загудело тем низким глубоким гулом, который был у гоблинов вместо крика радости.
  
  ***
  
  Главный шаман пришёл сам.
  
  Молодой по меркам гоблинов, огромный. Серая кожа, серебряные глаза - те же, что у старого шамана, только без той древней мудрости, которая приходит с веками. Вместо неё - решимость, горе, переплавленное в твёрдость.
  
  Он вошёл в палатку и посмотрел на Эйвена, лежащего, бледного и тонкого, с открытыми чёрными глазами, в которых медленно возвращалось серебро.
  
  - Тал-маг, - сказал шаман тихо, с тем уважением, которое гоблины вкладывали в каждый звук. - Ты проснулся.
  
  - Проснулся, - прошептал Эйвен на гоблинском. Хрипло. Медленно.
  
  Шаман кивнул. Потом наклонился и одним движением, естественным и простым, как берут ребёнка из колыбели, поднял Эйвена на руки. Завернул в шкуры, которые принёс с собой, тяжёлые, мягкие и тёплые.
  
  Эйвен оказался в шкурах, в огромных серых руках, и был маленьким, невесомым, детским. Завёрнутым, как заворачивают новорождённого. Голова на сгибе огромного локтя, тело в коконе меха. Только лицо, бледное, с чёрными глазами, выглядывало из шкур.
  
  - Я могу идти, - попытался сказать Эйвен.
  
  - Нет, - ответил шаман спокойно. - Не можешь.
  
  И пошёл. Из палатки, на свет, в горы, в белый снежный день.
  
  Альден шагнул за ним мгновенно, не задумываясь. Мирена рядом, с сумкой Финна на плече, с блокнотом и зельями. Вариан последним, молча, с лицом, на котором не было ничего, кроме, если знать куда смотреть, тени облегчения.
  
  ***
  
  Шаман нёс Эйвена. Его широкие тяжёлые шаги ложились на заснеженный камень уверенно. Горная тропа, узкая и для людей неудобная, для гоблина была тропинкой в саду, даже покрытая снегом и льдом.
  
  Эйвен лежал в его руках и не сопротивлялся, не пытался встать или пойти самому, не пытался доказать, что может. Впервые не пытался. Может быть потому, что сил не было даже на упрямство. Может быть потому, что гоблинские огромные тёплые руки держали так, что не хотелось вырываться.
  
  Шаман нёс и говорил. Тихо. На гоблинском. Не Эйвену, а горам.
  
  Несу домой того, кто пришёл. Того, кто встал у родника. Того, кто замкнул контур. Того, кто разбил круг и освободил наших детей. Несу сломанного. Несу живого. Горы, примите.
  
  Горы слушали. Контур, все семь узлов, отозвался тихой вибрацией, серебряной нотой, которая прошла по камню, по тропе, по рукам шамана, по шкурам и коснулась Эйвена, мягко, как касается тьма своего мага.
  
  Эйвен закрыл глаза. Тьма, слабая и едва ощутимая, отозвалась в его каналах.
  
  Помнят. Горы помнят.
  
  ***
  
  Поселение встретило их не шумом и не толпой. Гоблины не встречают шумом, они встречают присутствием.
  
  Стояли вдоль тропы, ведущей к центральной площади. Сотни. Огромные, серые, в заснеженных шкурах. С серебряными глазами, которые смотрели на свёрток в руках шамана, на бледное лицо, выглядывающее из меха, на человека, который для них был тал-маг, частью народа.
  
  Среди них были освобождённые: те, кого Тень Песни вырвала из формаций, те, кого серебряная волна выдернула из искажения. Они стояли с глазами ещё мутными, ещё нездоровыми, но уже своими, живыми. И смотрели на мага, который это сделал.
  
  Дети, маленькие и серые, выбежали из-за взрослых. Те самые, пятнадцать, которых Мирена держала за руки, которых Финн закрыл своим телом.
  
  Тир впереди всех. Маленький, с огромными серебряными глазами. Он подбежал к шаману, к Эйвену и протянул руку. Осторожно коснулся шкур пальцами. Потом положил что-то на шкуры, рядом с лицом Эйвена. Камешек, маленький и серый, с серебряной руной.
  
  Эйвен открыл глаза, увидел Тира, увидел камешек, и его бескровные слабые губы сложились в улыбку.
  
  - Тор-ран, - прошептал он на гоблинском. Спасибо, маленький друг.
  
  Тир улыбнулся широко и по-детски и побежал обратно к Мирене, которая шла следом и от которой он по-прежнему не отходил дальше, чем на десять шагов.
  
  ***
  
  Дом, который приготовили для Эйвена, не был домом. Это была пещера, но не тёмная, не сырая и не холодная. Гоблинская пещера, вырезанная в скале, с гладкими стенами, высоким потолком и серебряными прожилками в камне, которые светились мягко и ровно, как ночники. Тёплая - камень хранил тепло горячих источников, бежавших где-то глубоко внизу. Просторная, достаточно для четверых людей и мебели, которую гоблины вырастили из камня: широкое ложе, покрытое шкурами, стол, скамьи.
  
  Шаман уложил Эйвена на ложе, осторожно развернул шкуры, но не убрал, а укрыл и подоткнул по бокам, как укрывают ребёнка.
  
  - Тор-калат тал-маг, - сказал он тихо, обращаясь к Эйвену и ко всем. - Дом тьмы для мага тьмы. Здесь камень помнит, камень лечит, камень ждёт.
  
  Повернулся к Альдену и посмотрел сверху вниз серебряными глазами.
  
  - Тал-ран горан-тор, - сказал он. - Золотой брат-сердце, оставайся сколько нужно. Горы не торопят.
  
  И ушёл тихо, огромный и бесшумный, как умеют быть бесшумными только гоблины.
  
  ***
  
  Они провели в поселении всю зиму.
  
  Дни потекли иначе, не палаточные, тревожные и бессонные, а пещерные: тёплые, тихие. Снег за стенами пещеры сыпал и сыпал, укрывая горы, долину, серебряные деревья. Зелёная долина стала белой, и под снегом она была не мёртвой, а тихой, отдыхающей, набирающейся сил, как набирается сил земля под зимним покрывалом.
  
  Горы лечили. Не магией и не заклинаниями, а просто тишиной, теплом, покоем, тем, чего Эйвену не хватало всю жизнь.
  
  Его тьма возвращалась медленно, по капле, как наполняется колодец после долгой засухи. Серебряные прожилки в стенах пещеры помогали: их свет резонировал с его каналами мягко и ненавязчиво, как звук камертона помогает настроить струну.
  
  На третий день в поселении сердце начало держать ритм само. Альден вышел к ручью, умыться, на десять минут, и вернулся с привычным страхом в глазах, с рукой, готовой схватить, проверить, послушать.
  
  Эйвен лежал. Дышал. Пульс ровный.
  
  - Держится, - сказала Мирена, сидевшая рядом и считавшая. - Десять минут, ни одного сбоя.
  
  На следующий день двадцать минут. Потом час. Потом полдня.
  
  - Тьма стабилизирует проводящие пути, - объясняла Мирена, записывая в блокнот Финна, рядом с его формулами, своим почерком, крупнее и с наклоном. - Те дорожки, что создал мастер Оррин, работают на тьме. Без тьмы разрушаются, с тьмой держат. Когда каналы наполнятся, сердце будет стабильным. Насколько это возможно для Эйвена.
  
  ***
  
  Но ночью спали только вместе.
  
  Это не обсуждалось, не объяснялось и не требовало слов. Когда вечер опускался на горы и серебряные прожилки в стенах пещеры начинали светиться ярче, Альден ложился на широкое ложе, на шкуры, и Эйвен привычно и естественно поворачивался к нему. Укладывал голову на грудь. Находил рукой руку, переплетал пальцы. Слушал стук, ровный и сильный, и засыпал.
  
  А Альден лежал ещё несколько минут. Слушал дыхание на своей груди, чувствовал пульс через серебряный браслет, считал удары. Не потому что нужно, а потому что привычка, потому что девятнадцать дней каждый удар был чудом.
  
  Иногда шептал, тихо, чтобы не разбудить.
  
  - Спи. Я здесь. Никуда не уйду. Спи.
  
  И Эйвен спал, глубоко и спокойно, без кошмаров и без боли, с лёгкой улыбкой на губах.
  
  За стенами пещеры зима укрывала горы белым безмолвием. Снег падал ровно и тихо, и мир засыпал вместе с ними.
  
  ***
  
  Мирена жила в соседней пещере, с Тиром, который отказывался от неё отходить, и с четырьмя гоблинскими детьми, которые решили, что рыжая ведьма - это их личная собственность.
  
  Она варила зелья на площади, в котле, который гоблины вырастили для неё из камня. Учила молодого шамана человеческим травам и училась у него гоблинским. Лечила раненых - и гоблинов, и магов, которые остались на зиму. Вела записи в блокноте Финна, рядом с его формулами, дополняя, продолжая, разговаривая с ним через чернила.
  
  Когда к ней подходил Тир с очередным камешком, она принимала и клала в карман, рядом с пучком серебряного мха.
  
  Вариан жил отдельно, в пещере, которую гоблины выделили ему с почтением, граничащим с благоговением. Он приходил к Эйвену раз в день, проверял каналы, говорил два-три слова и уходил. Но оставался в поселении. Не уезжал, не возвращался в свой замок. Просто был рядом, на расстоянии одной горной тропы, всю долгую зиму.
  
  Мирена однажды видела, как он сидел на заснеженной скале над поселением и смотрел вниз: на дома, на гоблинов, на молодые серебряные деревья, чьи ветви серебрились под снегом, на пещеру, где спал его племянник. Просто сидел и смотрел. Снег ложился на его чёрный плащ, и он не стряхивал.
  
  ***
  
  Зима тянулась, белая и тихая, и под её покровом всё медленно заживало. Горы стояли, контур пульсировал, серебряные деревья росли. Гоблины восстанавливали свои дома, камень за камнем, и к середине зимы поселение уже не выглядело разрушенным, а выглядело молодым, как выглядят города после обновления - те же очертания, но свежие, чистые, без пыли и трещин.
  
  И Эйвен выздоравливал. Медленно, по капле, как наполняется колодец, как растёт дерево. Как возвращается весна.
  
  Сначала мог только лежать и слушать. Потом - сидеть, опираясь на подушки. Потом - стоять, держась за стену, за руку Альдена, на дрожащих ногах, которые забыли, как нести. Потом - первый шаг. И второй. И третий. И когда он впервые вышел из пещеры сам, опираясь на Альдена, и увидел заснеженную долину, серебряные деревья в инее и горы, белые и сияющие под зимним солнцем, его глаза, в которых серебро возвращалось с каждым днём, наполнились слезами.
  
  Не от горя. От красоты. От того, что мир ещё здесь. Что горы ещё стоят. Что снег лежит на серебряных ветвях. Что он жив и видит это.
  
  - Красиво, - прошептал он.
  
  - Красиво, - согласился Альден.
  
  И они стояли на пороге пещеры, в белом зимнем свете, и смотрели на мир, который пережил войну и медленно, терпеливо, упрямо оживал.
  
  Глава 96. Домой
  
  Они ушли из поселения на рассвете, когда серебряные деревья, молодые и тонкие, ловили последний лунный свет, а горы дышали тишиной. Зима отступила и весна пришла в лунные горы, как приходит всегда: не робко, а щедро, разом, заливая долины и склоны зеленью и цветами. Снег ушёл за несколько недель, оставив после себя ручьи, пробивающиеся сквозь камень, и траву, молодую и яркую, такую яркую, как бывает только после долгой зимы.
  
  Эйвен шёл на своих ногах. Медленно, с палкой, которую молодой шаман вырезал из горного дуба и покрыл серебряными рунами. С Альденом по правую руку, готовым подхватить. С Варианом по левую, делающим вид, что просто идёт рядом.
  
  Гоблины провожали, как встречали - молча, вдоль тропы, сотнями. Серебряные глаза смотрели. Дети выбегали, касались его руки и убегали обратно. Тир стоял рядом с Миреной, держась за её юбку, и не плакал, потому что гоблинские дети не плачут, но его серебряные глаза блестели.
  
  Мирена обняла Тира, долго и крепко.
  
  - Я вернусь, - сказала она на гоблинском. - Обещаю. Привезу пироги Хельги и семена для сада.
  
  - Тал-ран, - сказал Тир тихо. - Золотая сестра.
  
  Молодой шаман стоял у входа в поселение, огромный, с новым посохом, вырезанным из серебряного дерева.
  
  - Тал-маг, - сказал он Эйвену. - Горы ждут. Ты часть. Возвращайся.
  
  - Вернусь, - ответил Эйвен на гоблинском и поклонился низко, как кланяются равному, как кланяются дому, который покидают.
  
  ***
  
  Путь через горы занял пять дней вместо обычных двух.
  
  Эйвен шёл медленно, с привалами каждые два часа, с палкой и с упрямством, которое Альден давно перестал пытаться сломить и научился направлять.
  
  - Привал, - говорил Альден.
  
  - Ещё полчаса.
  
  - Привал, - повторял Альден тоном, скопированным, сознательно, у Мирены.
  
  - Мирена, скажи ему.
  
  - Привал, - говорила Мирена, не поднимая головы от блокнота. - Садись. Ешь. Пей зелье. Потом ещё полчаса.
  
  И Эйвен садился, потому что двое против одного - математика, которую даже высший маг не мог оспорить.
  
  Вариан шёл впереди, один и молча. Иногда останавливался, оборачивался, проверял глазами, что племянник идёт, дышит, не побледнел сильнее обычного. Убеждался и шёл дальше.
  
  Горы провожали. Контур пульсировал под ногами, семь чистых живых узлов несли серебряную энергию через скальную породу. Эйвен чувствовал, краем возвращающейся тьмы, как горы дышат, как камень помнит, как земля живёт. Весна была повсюду: цветы пробивались из каменных расщелин, ручьи звенели, птицы пели в ущельях, и воздух пах талой водой, молодой травой и свободой.
  
  На третий день его тьма ответила контуру. Впервые с того удара в центре круга серебряная искра, крохотная, как свеча на ветру, вспыхнула в каналах. Эйвен остановился, замер, закрыл глаза.
  
  - Что? - Альден был мгновенно рядом.
  
  - Тьма, - прошептал Эйвен и улыбнулся. - Вернулась. Не вся. Капля.
  
  Вариан обернулся, посмотрел и кивнул.
  
  - Через месяц - десять процентов. Через три - половина. Полностью... - он помолчал, - неизвестно. Может, полгода, может, год. Может, никогда полностью.
  
  - Но вернулась, - повторил Эйвен. - Капля. Это начало.
  
  ***
  
  В деревне у подножия гор, той самой, где они когда-то покупали лошадей после тайной тропы, Альден купил повозку и двух крепких горных лошадей. Эйвен посмотрел на повозку с выражением, которое ясно говорило, что он предпочёл бы верхом, но Мирена даже не стала спорить, просто взяла его за руку и подсадила, и Альден устроил на дне повозки шкуры и подушки, и Эйвен лёг и понял, что три дня пешком через горы стоили ему больше, чем он готов был признать.
  
  Дорога от гор к замку Тенвальд заняла ещё два дня, и каждый час весна становилась щедрее. Горные луга цвели золотым и лиловым, яблони вдоль дороги стояли в белом облаке цветов, и пчёлы гудели так громко, что заглушали стук колёс. Мирена собирала цветы по обочинам, а потом, сидя на краю повозки, плела венок, и Эйвен, лёжа на шкурах и глядя в весеннее небо, думал: мир жив. Мир цветёт. Мы вернулись.
  
  Альден ехал рядом верхом, на одной из купленных лошадей, солнце золотило его волосы, и он был похож на того мальчика, которого в академии звали золотым принцем, только повзрослевшего и похудевшего.
  
  Вариан ехал впереди, прямой и молчаливый, в чёрном плаще с одной звездой, и весна обтекала его, как обтекает ручей камень: не трогая, не согревая, но и не мешая.
  
  ***
  
  Замок Тенвальд показался на закате пятого дня.
  
  Каменные стены, серые, древние и тёплые. Три башни с остроконечными крышами. Мост, починенный и крепкий, потому что Бранд постарался. Сады тётушек, в которых всё уже цвело: яблони, вишни, серебряный мох в оранжерее. Конюшни, кузня, деревня за рекой с огоньками в окнах.
  
  Дым из трубы кухни. Тонкий, пахнущий даже отсюда, с дороги, сдобой. Хельгиной сдобой. Тем запахом, который значил - дом.
  
  Эйвен сел в повозке и смотрел. Молча. Долго.
  
  - Стоит, - сказал он тихо. - Всё стоит. Мост. Башни.
  
  - А ты сомневался? - спросил Альден.
  
  - Нет. Но я так давно не видел. С тех пор как всё началось. Мне казалось, прошли годы.
  
  Вариан стоял рядом и смотрел на замок, на дым, на стены. Его каменное холодное лицо было лицом человека, который тоже помнил этот замок. Когда-то давно, в другой жизни, приезжал на похороны. Стоял в этом дворе. Просил отдать ему мальчика. Получил отказ. И теперь возвращался. С этим мальчиком. Живым.
  
  - Идём, - сказал Вариан. - Хельга не любит, когда к ужину опаздывают.
  
  ***
  
  Их увидели с дозорной башни. Торвин, старший сын Бранда, серьёзный и двадцатипятилетний, поднял тревогу. Не военную, а домашнюю.
  
  И замок ожил.
  
  Первой прибежала Хельга. Конечно, Хельга. Выскочила из кухни в муке и фартуке, с тестом на руках, и побежала к воротам, на ходу вытирая руки о передник. Не вытерла. Прибежала с тестом.
  
  Увидела Эйвена. Палку. Бледное лицо. Худое тело. Круги под глазами. Одежду чужую, гоблинскую, не по размеру.
  
  Её круглое румяное вечно улыбающееся лицо изменилось на мгновение, стало таким, каким Эйвен видел его один раз в жизни, когда ему было восемь и он лежал между жизнью и смертью, и Хельга сидела у его кровати трое суток.
  
  Потом она обняла его, осторожно и нежно, как обнимают то, что боятся сломать.
  
  - Мой мальчик, - прошептала она. - Мой мальчик. Что они с тобой сделали.
  
  - Хельга, я в порядке...
  
  - Молчи. Молчи и иди в дом. Я сварю бульон, суп, пирог, всё. Ты кожа да кости. Тебя нужно откармливать. Неделю. Месяц. Год.
  
  Бранд вышел следом. Не бежал, а шёл своим тяжёлым, хозяйским шагом. Остановился перед Эйвеном и посмотрел сверху вниз - Бранд был выше. Его каменное лицо не изменилось.
  
  - Живой, - сказал он, констатируя.
  
  - Живой, - ответил Эйвен.
  
  - Хорошо. Мост починен. Овцы не пропадают. Амбар готов. Налоги собраны. Зерно в амбарах. Кузнец доволен. Крыша северной башни залатана. Контур замка в норме. Деревня спокойна. Бриннер передаёт поклон. Добро пожаловать домой.
  
  И обнял. Крепко, коротко, по-мужски. Отпустил и пошёл обратно, командовать ужином.
  
  Марет появилась - строгая, седая, с серыми глазами, которые видели насквозь. Она не обняла, а взяла его запястье, проверила пульс, долго, считая. Потом приложила ладонь к груди, закрыла глаза и слушала ведьмовской силой то, что было внутри.
  
  - Хуже, - сказала она, открыв глаза. - Намного хуже, чем было. Каналы - десять процентов заполнения. Обходные дорожки повреждены, три из пяти. Рубцовая ткань новая. У тебя останавливалось сердце?
  
  - Да, - сказал Альден за Эйвена. - На четыре часа.
  
  Марет посмотрела на Альдена, долго, потом на его серебряный браслет, потом на золотой браслет Эйвена.
  
  - Ты держал его, - сказала она. Не спрашивая.
  
  - Четыре часа.
  
  - Мальчик, - сказала Марет Альдену, и впервые в её голосе было тепло, которого Эйвен никогда не слышал от неё в адрес кого-то кроме семьи. - Ты молодец. Иди есть. Оба идите. Потом осмотр. Полный, долгий, без возражений.
  
  - Да, тётушка Марет.
  
  - Тётушка, - повторила она и кивнула, как кивают, принимая окончательно.
  
  Бригит выскочила из оранжереи, мягкая, с землёй под ногтями и серебряным мхом в волосах. Увидела Мирену и бросилась к дочери.
  
  - Мирена! Мирена, девочка моя...
  
  - Мама...
  
  Они обнялись долго и молча. Мирена, которая не плакала с могилы Финна, заплакала тихо, в плечо матери. Бригит гладила её волосы и шептала что-то, что слышала только Мирена. За стенами замка цвели яблони, и лепестки, белые и невесомые, падали на камень, как снег, только тёплый.
  
  ***
  
  Ужин был. Какой - не описать.
  
  Хельга готовила как готовят после войны, как готовят, когда свои вернулись. Три вида пирогов: мясной, грибной и ягодный. Суп густой и наваристый, с травами из сада Бригит. Хлеб свежий и горячий, с хрустящей коркой. Каша на молоке, с мёдом. И компот из тех ягод, которые тётушки выращивали в оранжерее.
  
  Стол большой, в главном зале, под гобеленами, которые Бранд не позволил снять. Свечи. Огонь в камине. Тепло. Весенний воздух из открытых окон, пахнущий цветами.
  
  Эйвен сидел во главе стола, в своём кресле, высоком и резном, с гербом Тенвальдов на спинке. Впервые за месяцы. Рядом Альден, с другой стороны Мирена. Напротив Вариан, которого Хельга усадила с такой непреклонностью, что даже он не посмел возразить.
  
  - Рассказывайте, - сказал Бранд. - Всё. С начала.
  
  И они рассказали. Не всё, не обмороки и не "десять лет", не четыре часа без пульса. Но войну. Родники. Круг. Освобождение. Победу. И про Финна.
  
  Хельга, услышав о Финне, отвернулась к плите и долго стояла спиной. Её плечи вздрагивали.
  
  - Он любил мои пироги, - сказала она тихо, не оборачиваясь. - Всегда просил с ягодами. С теми, кислыми.
  
  - С брусникой, - сказала Мирена.
  
  - С брусникой, - повторила Хельга и повернулась, с мокрыми глазами и сухим голосом. - Я буду печь. Каждую неделю. С брусникой. И относить на стол. Пусть стоит.
  
  Никто не возразил.
  
  ***
  
  После ужина - новости. Те, что копились, пока они были в горах.
  
  Бранд развернул пачку писем, толстую, перевязанную бечёвкой. От Кристиана, от Хоука, от Ренарда, от короля.
  
  - Читай, - сказал он Эйвену. - Или тебе прочитать?
  
  - Я прочту, - сказал Альден, видя, как Эйвен щурится, потому что глаза ещё не восстановились полностью. Взял первое письмо.
  
  От Кристиана Валерона:
  
  "Расследование завершено. Шесть белых магов-предателей идентифицированы все. Четверо схвачены при круге, подтверждено. Двое пойманы при попытке бежать через южную границу. Магистр Корден среди схваченных. Допрошены. Показания: завербованы отдельно, не знали друг друга. Вербовщик являлся во снах. Голос, обещал силу и "новый мир, где белая магия не будет служанкой короны".
  
  Дерик, помощник камергера, освобождён от нити праха. Процедура прошла успешно. Нить вела на север, оборвалась в момент разрушения круга. Здоров. Благодарен. Просил передать.
  
  Дорнан работает. Молча и методично. Проверяет каждого белого мага в королевстве. Нашёл ещё троих с заёмной силой, все жертвы, не предатели. Нити оборваны.
  
  Передай брату, я горжусь им."
  
  - Кристиан, - сказал Альден и улыбнулся. Впервые за долгое время по-настоящему.
  
  От генерала Хоука:
  
  "Армия отходит из лунных гор. Оставлен гарнизон: двести человек, пятьдесят магов, смешанные отряды. Контур стабилен. Поселение гоблинов под защитой короны.
  
  Пленные искажённые просыпаются. Медленно. Шаманы работают. По предварительным данным, от четырёх до пяти тысяч. Большинство вернутся полностью.
  
  Смешанные отряды подтвердили эффективность. Рекомендация королю: сделать постоянными. Формула двойного щита включена в боевой устав.
  
  Лорд Тенвальд, доложите о состоянии здоровья. Это приказ."
  
  - Доложим, - сказал Вариан с тенью усмешки. - "Состояние идиотское. Выздоравливает."
  
  От короля:
  
  Альден читал ровным и спокойным голосом, но его руки на пергаменте дрожали.
  
  Указ. Королевский. С печатью и подписью.
  
  "Лорд Эйвен Тенвальд награждался орденом Серебряной Звезды, высшей воинской наградой королевства, за разрушение ритуального круга, освобождение пленных и спасение лунных гоблинов. Лорд Альден Валерон - орденом Золотого Щита, за командование освободительной миссией и спасение жизни союзника. Мирена Тенвальд - орденом Белой Лилии, за целительство и защиту заложников. Целитель Финн - посмертно - орденом Золотого Щита, за самопожертвование при защите мирных жителей."
  
  И внизу, отдельной строкой, написанной не канцелярским почерком, а рукой короля:
  
  "Чёрная и белая магия - вместе. Люди и гоблины - вместе. Впервые за тысячу лет. Вы напомнили нам, кем мы можем быть. Корона помнит. Корона благодарит."
  
  - Принцесса Кларисса, - продолжил Альден, развернув второй лист, - приняла ведьмовской дар официально. Королева объявила при дворе. Кларисса учится у мастера, назначенного Ворненом. Пишет Мирене каждую неделю.
  
  - Она пишет мне? - удивилась Мирена.
  
  - Четырнадцать писем. - Альден кивнул на стопку, перевязанную розовой лентой. - Бранд складывал.
  
  - Принц Теодор - помощник короля. Изучает гоблинский язык. Настоял на включении истории лунных гоблинов в академическую программу. Написал Эйвену лично.
  
  Письмо принца было коротким, на одном листе, аккуратным почерком:
  
  "Лорд Тенвальд. Я слышал, что вы ранены. Поправляйтесь. Королевство ещё нуждается в людях, которые видят тех, кого другие не замечают. Я учу гоблинский. Пока знаю четыре слова. Одно из них - тал-маг. Надеюсь, произношу правильно. С уважением, Теодор."
  
  Эйвен закрыл глаза, открыл.
  
  - Рован прислал, - Бранд полез на дно пачки. - Не письмо, записка. Появилась на моём столе, в запертом кабинете.
  
  Записка - маленькая, без подписи и без печати:
  
  "Всё тихо. Слежу. Враг ушёл глубоко. Когда найду, сообщу. Пирог Хельги - лучший. Р."
  
  - Как он это делает?! - Бранд поднял руки. - Кабинет был заперт! На ключ! На засов!
  
  - Это Рован, - сказал Альден.
  
  - Это не объяснение!
  
  - Это единственное объяснение, - сказал Эйвен и засмеялся. Тихо и слабо, но засмеялся.
  
  ***
  
  Ночь. Башня главы рода.
  
  Комната Эйвена, с чашкой с неровной ручкой, с деревянным конём от Бранда, с одеялом со звёздами от Хельги. Бусины на тумбочке, старые и новые, камешек от Тира рядом. За окном весенняя ночь, тёплая и звёздная, и яблони в саду белели в лунном свете.
  
  Эйвен лежал в своей кровати, в своём доме, впервые за месяцы, которые казались годами.
  
  Альден рядом. Как всегда. Как в поселении, как в палатке, как в пещере.
  
  - Мы дома, - прошептал Эйвен.
  
  - Дома, - ответил Альден.
  
  - Война кончилась.
  
  - Эта - да.
  
  - Враг сбежал.
  
  - Рован следит.
  
  - Мне нужен наследник до конца года.
  
  - Это не сегодня.
  
  Тишина. Тепло. Одеяло со звёздами. Чашка с неровной ручкой. Бусины. Весенний ветер из приоткрытого окна, пахнущий цветущими яблонями.
  
  - Альден.
  
  - М?
  
  - Спасибо, - прошептал Эйвен. - За всё. За четыре часа. За девятнадцать дней. За каждую каплю бульона. За каждый шёпот в темноте. За то, что ты есть.
  
  - Спи, - сказал Альден. - Я здесь. Никуда не уйду.
  
  - Знаю, - сказал Эйвен.
  
  И уснул. В своём доме. В своей кровати. В руках, которые держали его всегда.
  
  А внизу, на кухне, Хельга пекла пирог. С брусникой. Маленький, на одну порцию. Поставит утром на стол, в углу, где сидел Финн. Каждую неделю. Как обещала.
  
  Глава 97. Столичные тени
  
  Письмо пришло на третье утро.
  
  Не с обычной почтой, не через Бриннера, не через деревенского мальчишку, который бегал с письмами за медяк. Курьер. Королевский. На загнанной лошади, в мантии с гербом Валерон, с запечатанным конвертом, который он вручил лично Альдену, потребовав подпись.
  
  Альден сидел на кухне с Эйвеном. Они завтракали медленно и тихо, как завтракают люди, которые впервые за месяцы могут позволить себе не торопиться. Хельга поставила перед ними кашу, хлеб, мёд и травяной чай. И пирог с брусникой - маленький, в углу стола.
  
  Альден взял конверт, повертел. Узнал печать - золотой лев на тёмном воске. Кристиан. Сломал печать, развернул, прочитал.
  
  Его лицо изменилось, как меняется небо перед грозой. Прочитал снова с начала. Потом положил письмо на стол, между кашей и мёдом, аккуратно, как кладут вещь, которую ещё не решил сломать или сохранить.
  
  - Что? - спросил Эйвен тихо.
  
  Альден не ответил. Взял письмо и протянул Эйвену.
  
  Почерк Кристиана был ровным и чётким, каждая буква на своём месте, ни единого лишнего слова. Кристиан Валерон не тратил чернила попусту.
  
  "Альден.
  
  Возвращайся в столицу. Срочно. Дело не терпит отлагательства. Подробности при встрече, не в письме. Друга не привози. Не потому, что не хочу его видеть. Но не нужно. Поверь мне в этом. Когда приедешь, поймёшь.
  
  Кристиан.
  
  P.S. Это не просьба."
  
  Эйвен прочитал медленно, перечитал и поднял глаза на Альдена.
  
  - Кристиан никогда не пишет "срочно", - сказал он тихо. - Для Кристиана всё "по мере возможности" и "при удобном случае". Если он написал "срочно", значит, срочно.
  
  - Знаю. И "не привози друга". Он не боится тебя, он принял тебя. Зачем...
  
  - "Не потому, что не хочу его видеть", - повторил Эйвен. - Он специально объяснил, чтобы ты не подумал, что он против меня. Значит, причина другая. Что-то, с чем ты должен разобраться без меня. Что-то, что касается тебя, или вашей семьи, или двора.
  
  - Или тебя, - тихо сказал Альден. - Что-то, что касается тебя, и от чего он хочет тебя оградить.
  
  Тишина. Хельгина каша остывала.
  
  Альден сложил письмо и убрал в карман. Посмотрел на Эйвена долго, тем взглядом, которым смотрел на перевале, перед полётом, перед боем, тем, в котором было всё.
  
  - Мне нужно ехать, - сказал он. - Судя по тону, немедленно. Кристиан не паникует. Никогда. Если он пишет так, значит, есть серьёзная причина.
  
  - Я знаю.
  
  - Эйвен... - Альден замолчал. Его руки на столе сжались, пальцы побелели. - Ты справишься? Без меня?
  
  Эйвен посмотрел на него чёрными глазами, в которых серебро, возвращающееся и слабое, горело тихим ровным светом.
  
  - Ты спрашиваешь, справится ли без тебя человек, который как-то жил, дышал и функционировал до того, как ты появился?
  
  - Я спрашиваю, справится ли без меня человек, чьё сердце девятнадцать дней билось только рядом со мной.
  
  - Сердце держит ритм, - сказал Эйвен мягко. - Марет проверяла сегодня утром. Тьма возвращается, каналы наполняются, обходные дорожки, две из пяти, работают. Мирена варит зелье. Вариан здесь. Марет здесь. Хельга здесь. Бранд здесь. Я в своём доме, в своей кровати, в замке, где каждый камень меня знает.
  
  - Это не ответ.
  
  - Это ответ. - Эйвен протянул руку и положил на руку Альдена, на сжатые пальцы, на побелевшие костяшки. - Я справлюсь. Мне будет... - он помолчал, подбирая слово, правильное и честное. - Мне будет тяжело без тебя, но я справлюсь. Потому что ты вернёшься. Ведь ты вернёшься?
  
  - Конечно.
  
  - Тогда справлюсь. Езжай. Узнай, что Кристиан считает настолько срочным, чтобы написать "не просьба". И будь осторожен.
  
  - Я всегда осторожен.
  
  - Альден, ты полез в строй пяти тысяч искажённых на золотых крыльях. Слово "осторожен" не из твоего словаря.
  
  - Это было тактическое решение.
  
  - Это было безумие. Красивое, но безумие.
  
  Альден впервые за утро улыбнулся.
  
  - Ты мне это говоришь, - сказал он. - Ты. Который воткнул меч в формацию и вылил всю тьму до капли.
  
  - Мы оба безумцы, - согласился Эйвен. - Поэтому нам нужен Кристиан. Который нормален.
  
  - Кристиан не нормальный. Кристиан - холодный расчётливый стратег.
  
  - Это и есть нормальный. Для Валеронов.
  
  Альден уехал в полдень на лучшей лошади из конюшни Тенвальдов, вороной кобыле, быстрой и выносливой, которую Бранд берёг для особых случаев.
  
  Мирена вынесла ему мешочек с зельями.
  
  - Это для тебя, - сказала она. - Не для Эйвена. Для тебя. Восстанавливающее. Ты отдал слишком много. Пей утром и вечером.
  
  - Спасибо, Мирена.
  
  - И передай Кристиану: если он снова напугает моего брата загадочными письмами, я лично приеду и объясню ему, что так не делают. С примерами.
  
  - Передам, - сказал Альден, улыбнувшись.
  
  Вариан стоял у ворот молча. Смотрел, как Альден садится в седло.
  
  - Валерон, - сказал он коротко.
  
  Альден посмотрел на него.
  
  - Я присмотрю, - сказал Вариан. Больше ничего. Но этого было достаточно.
  
  Альден кивнул, развернул лошадь и поскакал. По мосту, по дороге, в долину, к перевалу, к столице, к Кристиану, к тому, что "не терпит отлагательства".
  
  Эйвен стоял на башне и смотрел, как золотая точка уменьшается, удаляется и тает. Браслет на его запястье пульсировал тепло и ровно.
  
  - Возвращайся, - прошептал он ветру, горам, браслету.
  
  ***
  
  Три дня в седле, без остановок, без сна, на восстанавливающем зелье Мирены, которое горчило, как полынь, и работало, как удар кнута.
  
  Альден влетел в столицу на рассвете третьего дня. Вороная кобыла, мокрая и тяжело дышащая, но не загнанная, потому что он всё-таки жалел лошадей, даже когда не жалел себя. Улицы пустые, предрассветные, с первыми торговцами, раскладывающими товар. Дом Валерон, каменный, холодный и красивый, без запаха сдобы.
  
  Кристиан ждал. В кабинете, за столом, с остывшим и нетронутым чаем, в безупречной утренней мантии.
  
  Альден вошёл пыльный и уставший, с грязными и не тронутыми гребнем трое суток волосами, с синими острыми и злыми глазами.
  
  - Я здесь, - сказал он. - Что случилось?
  
  Кристиан посмотрел на него тем оценивающим холодным взглядом, который Альден ненавидел в детстве и научился уважать с возрастом.
  
  - Сядь. Выпей чай. Остынь.
  
  - Я не хочу чай. Я хочу знать, зачем ты сорвал меня из замка, где выздоравливает мой побратим, письмом из трёх строк.
  
  - Четырёх. Сядь.
  
  Альден сел на край кресла, прямой и напряжённый, как тетива.
  
  Кристиан встал, подошёл к окну и посмотрел на город, на крыши, на дворцовые шпили, далёкие и золотые в утреннем свете.
  
  - Ты читал указ короля, - сказал он. - Награды, ордена. "Чёрная и белая магия - вместе. Впервые за тысячу лет." Красивые слова.
  
  - Заслуженные слова.
  
  - Заслуженные. Но не всем понравившиеся. - Кристиан повернулся. - Ты знаешь, как устроен двор. Каждое решение короля - камень, брошенный в воду. Круги расходятся и не все приятные.
  
  - Говори прямо, Кристиан.
  
  - Хорошо. Прямо. - Кристиан вернулся к столу и сел, сложив руки. - Есть группа при дворе. Не заговорщики и не предатели, а хуже - советники. Уважаемые и влиятельные, которые шепчут королю: "Ваше величество, чёрные маги - герои. Безусловно. Почтите их, наградите. Но не приближайте, не давайте места в совете, не открывайте двери, которые были закрыты тысячу лет. Это опасно. Слишком быстро."
  
  - Кто?
  
  - Валлис, советник Дорнана. Двое из магического совета, не назову пока, пока не подтвержу. И, что хуже, Ворнен колеблется.
  
  - Ворнен? Который аплодировал Эйвену? Который написал двадцать три страницы комментариев к резонансной матрице?
  
  - Ворнен - учёный, он восхищается формулами. Но Ворнен не политик. И когда ему говорят "формула прекрасна, но её автор - чёрный маг, и если мы откроем ему двери, завтра другие потребуют того же", он колеблется.
  
  Альден сжал кулаки на коленях, под столом, где Кристиан не видел. Или делал вид, что не видел.
  
  - Это не всё, - сказал Кристиан. - Слухи. Организованные. Как те, о которых писал Рован перед войной, помнишь? "Чёрные маги разводят нечисть." Те затихли. Новые появились.
  
  - Какие?
  
  - "Победа была слишком лёгкой." - Кристиан произнёс это ровно, без эмоций, как зачитывают протокол. - "Пять тысяч искажённых, и ни одного серьёзного боя? Круг разрушен одним ударом? Не подстроено ли? Не был ли весь этот "враг" спектаклем чёрных магов, чтобы заслужить доверие короны?"
  
  Тишина. Долгая, тяжёлая и звенящая.
  
  Альден встал. Медленно. Кресло скрипнуло по полу.
  
  - Лёгкой, - сказал он тихо, голосом, которого Кристиан не слышал никогда, голосом, от которого в комнате стало холоднее. - Они говорят - лёгкой.
  
  - Альден...
  
  - Финн, - сказал Альден, и его голос сорвался на мгновение, вернулся жёстче и острее. - Маленький, светловолосый, с серыми глазами. Целитель. Который боялся грома и варил мазь от мышей. Он встал между облаком чистого праха и пятнадцатью гоблинскими детьми. Поставил щит. Он не умел ставить щиты, Кристиан, это была не его специальность. Но встал. И прах вошёл в него, в кровь, в каналы, необратимо. И Финн умер. На камне. С рукой Мирены на его лице. Не успев сказать ей то, что хотел сказать пять лет.
  
  Кристиан молчал.
  
  - Шаман, - продолжил Альден. - Древний и мудрый, который спас Эйвену жизнь. Он лежал у порога своего дома, с расколотым посохом, лицом к северу. Потому что до последнего удара стоял между врагом и своим народом.
  
  - Альден...
  
  - Десятки гоблинов. Женщины с детьми на руках. Воины в строю, с оружием. Дети, Кристиан. Дети с серебряными глазами, запертые в загонах и ожидающие превращения в чудовищ. Я видел их своими глазами, с расстояния в сто шагов. И не мог помочь.
  
  Он шагнул к столу, положил ладони на дерево и наклонился к Кристиану.
  
  - А потом последний бой. Пять тысяч искажённых, пять крылатых магов. Эйвен вонзил свой меч в центр формации и отдал всю тьму. Всю, Кристиан. До капли. Ни один маг в истории этого не делал, потому что это смерть. Не "риск смерти", а смерть. Его сердце остановилось, он не дышал, его браслет стал ледяным, мёртвым куском металла.
  
  Его голос дрожал, но он не останавливался.
  
  - Я четыре часа дышал за него. Сжимал его сердце своей энергией через браслет. Четыре часа, Кристиан. На камне, на коленях, рядом с телом, которое не дышало. Игрейн держала меня, потому что я сам падал. И я не отпускал. Потому что если бы отпустил, он бы умер. Окончательно и навсегда.
  
  - Потом девятнадцать дней без сознания. Девятнадцать дней я лежал рядом, кормил по капле, обтирал, переодевал, давал зелье каждые четыре часа. Его сердце не билось без меня. Если я выходил на десять минут - сбивалось. На двадцать - останавливалось.
  
  Он выпрямился и посмотрел на Кристиана синими мокрыми яростными глазами.
  
  - И они говорят - лёгкая победа. Подстроено.
  
  Кристиан сидел неподвижно. Его каменное контролируемое лицо не изменилось, но его руки на столе побелели в суставах.
  
  - Я знаю, - сказал Кристиан тихо. - Я знаю, Альден. Ты не должен убеждать меня.
  
  - Тогда зачем...
  
  - Потому что ты не сможешь убедить других. - Кристиан встал, подошёл и положил руку на плечо Альдена. Тяжело. Впервые за годы без расчёта и без стратегии, просто руку на плечо брата. - Ты не сможешь прийти к каждому советнику и рассказать про четыре часа, про девятнадцать дней, про Финна. Двор не работает так. Двор работает на присутствии, на влиянии, на том, что нужный человек в нужном месте говорит нужные слова нужным людям. Каждый день, каждый вечер, на каждом приёме, в каждом коридоре.
  
  - Ты хочешь, чтобы я остался, - сказал Альден, понимая.
  
  - Я хочу, чтобы ты остался здесь, в столице, при дворе. Не на неделю, а надолго. Ты герой войны, орден Золотого Щита, командир, который привёл победу. Твоё слово имеет вес, твоё присутствие. Когда ты стоишь в зале совета и говоришь: "Я сражался бок о бок с чёрными магами, и они достойны доверия короны", это не слухи. Это свидетельство от человека, которому верят.
  
  - А если я уеду обратно в горы, к Эйвену, слухи победят, - тихо сказал Альден.
  
  - Не сразу, но постепенно. Камень за камнем, шёпот за шёпотом. Через полгода то, что вы завоевали кровью, будет размыто словами. Чёрные маги снова в тени, смешанные отряды расформированы, двойной щит - "интересный эксперимент, но преждевременный". И всё, что Эйвен построил, собрал, объединил и показал, вернётся к тому, с чего начиналось.
  
  Альден стоял и молчал. Его лицо, серое от усталости, от злости, от трёх дней без сна, было лицом человека, которого просят выбрать. Снова. Между тем, где он нужен, и тем, где он хочет быть.
  
  - Эйвен в замке, - сказал Кристиан мягче. - С Варианом, с Миреной, с семьёй. Он выздоравливает, он в безопасности. А здесь то, за что он сражался, под угрозой. И защитить это можешь ты. Не я. Я придворный маг, советник, меня слушают, но мне не верят так, как поверят тебе. Потому что я не был там, а ты был.
  
  - Эйвен сделал больше, чем я...
  
  - Именно поэтому его здесь быть не должно. - Кристиан вернулся к столу и сел, голос снова ровный и стратегический. - Эйвен - чёрный маг. Его присутствие при дворе сейчас подтвердит их страхи. "Видите? Они уже здесь, уже в коридорах дворца, уже рядом с королём." Эйвен - лучший аргумент в их руках. Его отсутствие - лучший аргумент в наших.
  
  - Ты хочешь, чтобы я защищал Эйвена без Эйвена.
  
  - Я хочу, чтобы ты защищал всё, что Эйвен построил. Его идеи, его формулы, его мечту о мире, где чёрное и белое стоит рядом. Ты мост, Альден. Ты всегда был мостом между ним и миром. Теперь будь мостом при дворе.
  
  - Ладно, - сказал Альден. - Я остаюсь. Но я напишу ему сегодня. Всё как есть, без вранья и без смягчения. Он должен знать.
  
  - Разумеется. Только не пиши про "подстроено". Это слухи, они могут измениться. Не давай ему повод прискакать сюда и сделать что-нибудь эйвеновское.
  
  - Что-нибудь эйвеновское, - повторил Альден и впервые за три дня криво и устало улыбнулся. - Ты боишься, что он явится и произнесёт речь.
  
  - Я боюсь, что он явится, произнесёт речь, передаст образы всему двору одновременно и упадёт замертво посреди тронного зала. Потому что именно это он сделает. И ты это знаешь.
  
  Альден коротко рассмеялся, потому что Кристиан был прав. Абсолютно и полностью, до последнего слова.
  
  - Я напишу аккуратно, - сказал он. - Без подробностей, которые заставят его сесть на лошадь.
  
  - Хорошо, - сказал Кристиан, встал и подошёл к двери. Остановился. - И, Альден...
  
  - Да?
  
  - То, что ты рассказал. Про четыре часа, про девятнадцать дней. - Пауза. - Я горжусь тобой.
  
  И вышел тихо, закрыв дверь.
  
  Альден стоял в пустом кабинете с письмом Кристиана в кармане и серебряным браслетом на запястье, пульсирующим и тёплым. Коснулся браслета пальцем.
  
  Я здесь. Я остаюсь. Не ради себя. Ради тебя. Ради всего, что ты построил. Подожди меня.
  
  Браслет пульсировал. Далеко, в горах, в замке, в башне, другой браслет отвечал. Тихо и ровно.
  
  Жду.
  
  ***
  
  Письмо Альдена пришло через неделю.
  
  Обычной почтой, не курьером, потому что Альден - не Кристиан, он не посылал гонцов с загнанными лошадьми. Писал, как всегда писал Эйвену, на хорошей бумаге, ровным почерком, с золотым львом на печати.
  
  Бранд принёс конверт в башню, положил на тумбочку рядом с бусинами и камешками, рядом с чашкой с неровной ручкой.
  
  - Из столицы, - сказал он. И ушёл. Бранд знал, когда нужно уйти.
  
  Эйвен сидел у окна, в кресле, укутанный в одеяло со звёздами, Хельгино, из детства, с протёртыми углами. За окном горы, вечер, и контур пульсировал в камне, и его тьма, слабая и возвращающаяся, чувствовала каждый узел.
  
  Он взял конверт, сломал печать и развернул.
  
  Почерк Альдена, знакомый до последней завитушки, был ровным и спокойным. Альден писал, как докладывал: чётко, по пунктам, без лишних слов. И между строк - всё остальное.
  
  "Эйвен.
  
  Я в столице. Доехал за три дня. Лошадь жива, не злись. Зелье Мирены работает, горькое, как её характер, но работает.
  
  Новости: Кристиан вызвал по делу. При дворе сложно. Есть те, кому не нравятся перемены. Советники шепчут королю - мол, чёрные маги заслужили почёт, но не место рядом. Мол, слишком быстро, слишком опасно. Валлис активен. Ворнен колеблется. Кристиан считает, я должен остаться здесь, при дворе, надолго. Мой голос имеет вес, потому что я был там, видел, сражался. Если уеду, слухи съедят то, что мы построили. Если останусь, могу влиять. Я согласился. Не потому что хочу. Потому что нужно.
  
  Прости. Я обещал вернуться. Вернусь. Но не так скоро, как думал. Пожалуйста - зелье каждые четыре часа. Ешь. Слушай Марет. Не вставай раньше, чем она разрешит. Не геройствуй. Не делай ничего "эйвеновского" - это слово Кристиана, но я с ним согласен. Я скучаю. Очень. По твоему голосу. По бусинам в твоих волосах. По тому, как ты споришь с Варианом. По всему.
  
  Альден.
  
  P.S. Кристиан сказал, что гордится мной. Вслух. Я проверил - не подменили ли его."
  
  Эйвен читал. Перечитывал. Ещё раз. И ещё.
  
  Потом сложил письмо, аккуратно, убрал в ящик тумбочки рядом с другими письмами Альдена. Сидел у окна долго, смотрел на горы, на закат, оранжевый и тёплый, на контур, пульсирующий в камне.
  
  Потом попросил Бранда принести бумагу, перо и чернила. Бранд принёс, посмотрел на бледное лицо и на руки, которые ещё дрожали, поставил чернильницу на подоконник, подложил книгу вместо стола и ушёл.
  
  Эйвен писал медленно. Его почерк, всегда мелкий и аккуратный, был сейчас крупнее обычного. Рука слушалась не полностью, буквы получались неровными, с дрожью и с наклоном, которого раньше не было.
  
  Но он писал.
  
  "Альден. Получил. Прочитал. Трижды.
  
  Я всё понимаю. И не злюсь, не грущу, не обижаюсь. Ты там, где должен быть. Делаешь то, что должен делать. Защищаешь не мечом, а словом. Это сложнее, я знаю. Меч честный. Слово - нет. Двор - не поле боя, там не видно, кто враг, там не горят глаза и не пахнет прахом. Там улыбаются. И это страшнее.
  
  Кристиан прав. Ненавижу это признавать, но прав. Ты нужен там. Твой голос, твоё лицо, твой орден. Всё, что ты есть. Они поверят тебе, потому что ты золотой, светлый, свой. А я - чёрный маг, который пугает одним присутствием. Мы всегда это знали. Ты мост между мной и миром. Будь мостом. Стой крепко.
  
  Со мной всё хорошо. Правда. Не "хорошо" как я обычно говорю, когда лежу без сознания. По-настоящему хорошо. Тьма возвращается. Марет говорит - три процента в день. Вариан говорит - два. Они спорят об этом каждое утро, и это лучшее развлечение в замке, потому что когда Марет спорит с Варианом, даже Бранд прячется.
  
  Сердце держит. Само. Без тебя. Ночью сбивается иногда, но Марет научила Мирену одному приёму с травами. Работает, не так хорошо, как ты, но работает.
  
  Хельга откармливает меня с яростью, достойной боевого мага. Три раза в день: каша, суп, пирог. Иногда четыре. Иногда пять. Я подозреваю, что она кормит меня, когда я сплю, потому что просыпаюсь с крошками на подушке. Доказать не могу.
  
  Бранд управляет. Мост стоит, овцы не пропадают, налоги собраны. Каждое утро заходит и говорит: "Замок стоит, ты жив, хорошего дня." Это его версия "я тебя люблю".
  
  Вариан здесь. Не уезжает. Каждый день проверяет каналы, говорит "лучше" и не говорит насколько. Вчера я поймал его в библиотеке - он читал мои записи о контуре. Когда я вошёл, он сказал: "Формулы безграмотные. Я исправлю." Это его версия "я горжусь тобой".
  
  Мирена работает с утра до ночи. Зелья, травы, настои. Ведёт записи в блокноте Финна. Не плачет. Я вижу, что хочет. Но не плачет. Она сильнее нас всех. Всегда была.
  
  Мирена читает вслух письма Клариссы. Кларисса пишет, как говорит: быстро, ярко, обо всём сразу. В последнем письме нарисовала цветок на полях, зелёный, живой. Мирена улыбнулась. Впервые за долгое время.
  
  Тир, маленький гоблин, присылает камешки через Кейрана, который ездит между поселением и замком. Уже семь камешков. Складываю на тумбочке, рядом с бусинами, рядом с твоими письмами.
  
  Тень Песни всё ещё в камне, в долине. Я чувствую её далеко, еле-еле. Она ждёт. Вернусь за ней, когда буду готов. Пока она молчит, но ждёт.
  
  Альден. Береги себя. Пожалуйста. При дворе другие враги, не те, что бросаются с мечами, а те, что улыбаются. Будь осторожен. Не со всеми откровенен, не всем доверяй. Слушай Кристиана. Он холодный, расчётливый, невозможный. Но он твой брат. И он умный. Умнее нас обоих. Слушай его.
  
  И ешь. Пей зелье Мирены. Спи. Пожалуйста. Ты тоже отдал слишком много.
  
  Я люблю тебя. Ты знаешь. Но я хочу написать. Хочу, чтобы ты увидел чернилами, на бумаге, моим почерком. Я люблю тебя. Как свет. Как утро. Как тепло, когда приходишь с холода. Как стук твоего сердца под моей щекой. Как всё, что я не умею сказать вслух, потому что слова слишком маленькие.
  
  Я скучаю. Каждый день. Каждую ночь. Особенно ночью. Когда засыпаю, тянусь рукой, а рядом пусто. И браслет пульсирует, и я знаю, что ты далеко, и жив, и думаешь обо мне. И этого хватает. Чтобы уснуть. Чтобы утром встать. Чтобы жить.
  
  Не торопись. Делай то, что нужно. Защищай то, что мы построили. А я буду здесь. Буду выздоравливать. Буду ждать. Буду жить. Как обещал.
  
  Твой Эйвен.
  
  P.S. Передай Кристиану - его тоже не подменили. Он всегда тобой гордился. Просто не умел сказать. Семейное.
  
  P.P.S. Зелье пью. Каждые четыре часа. Красное. Не забываю. Обещал.
  
  P.P.P.S. Вариан требует наследника до конца года. Если у тебя есть идеи, сообщи. У меня нет."
  
  Он дописал, отложил перо, подождал, пока высохнут чернила, сложил бумагу, убрал в конверт и запечатал чёрным воском, серебряной печаткой с гербом Тенвальдов.
  
  Положил конверт на тумбочку. Утром Бранд отправит.
  
  Потом сидел у окна в одеяле со звёздами и смотрел на горы, на ночь, на звёзды, в которых жила его Госпожа.
  
  Браслет пульсировал. Тепло. Ровно. Далеко.
  
  Я здесь. Я жду. Я люблю тебя.
  
  И где-то в столице, в доме без запаха сдобы, в холодной комнате с золотым львом на стене, другой браслет отвечал.
  
  Я тоже.
  
  Глава 98. Прощание
  
  Письмо пришло на рассвете. Чёрный ворон сел на подоконник комнаты Вариана и каркнул трижды. Вариан открыл окно, снял с лапы свёрнутый пергамент и прочитал.
  
  Его лицо не изменилось, но пергамент в его руках смялся. Пальцы сжались на мгновение, потом разжались. Пергамент разглажен, сложен, убран.
  
  Он нашёл Эйвена в библиотеке. Эйвен сидел в кресле у камина с книгой на коленях, не читал, а смотрел на огонь и думал.
  
  - Мне нужно уехать, - сказал Вариан с порога, без предисловий.
  
  Эйвен поднял голову и посмотрел на дядю. На каменное безупречное лицо, на руки, опущенные вдоль тела, слишком спокойные.
  
  - Что случилось?
  
  - Волнения на моих землях. Подробности не в письме, но достаточно, чтобы вернуться. Немедленно.
  
  Эйвен кивнул медленно.
  
  - Я понимаю. Ты и так задержался слишком долго. Из-за меня.
  
  - Не из-за тебя, - сказал Вариан быстро. Слишком быстро. Потом поймал себя, выпрямился. - Из-за обстоятельств.
  
  - Из-за меня, - повторил Эйвен мягко, с лёгкой улыбкой.
  
  Вариан не стал спорить. Вместо этого вошёл, закрыл дверь и сел в кресло напротив тем движением, которое означало: разговор будет долгим.
  
  ***
  
  - Я надеюсь, - начал он, - на твоё благоразумие.
  
  - Дядя...
  
  - Не перебивай. Я надеюсь на твоё благоразумие. Это всё, что у меня есть: надежда. Потому что рассчитывать на твоё благоразумие, основываясь на опыте, невозможно. Опыт показывает, что ты бросаешься в любую опасность с энтузиазмом, который вызывает уважение и ужас в равных пропорциях.
  
  - Дядя, я просто сижу в кресле.
  
  - Сегодня сидишь. Завтра решишь, что контур нуждается в "небольшой корректировке". Послезавтра полетишь проверять родники. Через неделю устроишь ещё один совет на сорок магов и передашь им свои воспоминания.
  
  - Я не собираюсь...
  
  - Ты никогда не собираешься. Ты просто делаешь. В этом проблема. - Вариан наклонился вперёд, и его чёрные глаза смотрели в глаза Эйвена. - Слушай внимательно, потому что я скажу это один раз.
  
  Эйвен замолчал. Слушал.
  
  - Твои каналы заполнены на пятнадцать процентов. Пятнадцать. Не на пятьдесят, не на тридцать. Ты в восьмидесяти пяти процентах от себя. Любое серьёзное заклинание и ты снова упадёшь. Любая перегрузка и обходные дорожки, которые Оррин создал и которые Альден чудом сохранил, рухнут окончательно, без возможности восстановления.
  
  - Я знаю.
  
  - Знаешь, но не понимаешь. Потому что ты всю жизнь жил с повреждённым сердцем и привык считать, что "обойдётся". Не обойдётся. Не в этот раз. Ты пересёк черту, Эйвен. Четыре часа без сердцебиения. Ни один человек, ни один, не возвращался после четырёх часов. Ты вернулся, потому что Альден упрямый, потому что браслет невозможный и потому что Госпожа тебя любит. Но второго раза не будет. Ты понимаешь?
  
  - Понимаю.
  
  - Не уверен. Повтори.
  
  - Второго раза не будет.
  
  - Громче.
  
  - Второго раза не будет, дядя.
  
  Вариан откинулся в кресле, но не расслабился.
  
  - Теперь практические вещи. - Его голос сменил тон, с выговора на инструктаж. - Зелье каждые четыре часа, Мирена знает рецепт. Ингредиенты - я оставил запас на три месяца. Серебряный мох в оранжерее тётушек, его достаточно. Если закончится, пиши мне, пришлю.
  
  - Хорошо.
  
  - Магию не применять. Никакую. Ни тьму, ни формации, ни контур. Даже если кажется, что "немного можно". Немного нельзя. Твои каналы сейчас, как треснувший лёд, любая нагрузка - и разорвутся. Контур самоподдерживающийся, он не нуждается в тебе. Родники чистые. Формаций нет. Тебе нечего делать с магией. Не прикасайся к ней. Месяц минимум.
  
  - Месяц?
  
  - Минимум. Это не обсуждается. Как и наследник.
  
  - Ты всё сводишь к наследнику.
  
  - Потому что без наследника всё остальное бессмысленно. - Вариан не улыбнулся, но что-то на самом дне его чёрных глаз дрогнуло. - Но сейчас не о наследнике. Сейчас о тебе. Не применяй магию. Ешь, спи, гуляй по замку и по саду, не дальше. Горячие источники каждый день, но не кипяток, а тёплый бассейн. Марет - осмотр каждое утро, без пропусков.
  
  - Хорошо.
  
  - Бранд управляет замком. Не вмешивайся. Он справляется, лучше тебя. Ты глава рода, но сейчас - больной глава рода. Больной глава рода сидит в кресле, читает книги, пьёт чай и позволяет здоровым людям работать.
  
  - Хорошо.
  
  - Мирена при тебе. Она твой целитель. Слушай её, как слушал Финна. Она знает, что делает.
  
  - Знаю.
  
  ***
  
  Вариан замолчал и посмотрел на племянника. На бледное лицо, на тонкие руки, на одеяло со звёздами, которое тот накинул на плечи, хотя в библиотеке было тепло.
  
  - Я не хочу уезжать, - сказал он тихо, почти неслышно, голосом, который Эйвен слышал, может быть, дважды в жизни.
  
  - Дядя...
  
  - Не перебивай. Я не хочу уезжать. Это факт, и я его констатирую, потому что факты нужно констатировать, даже если они неудобные. Мне неудобно. Мне неудобно, я привык заходить каждое утро и проверять твои каналы. Мне неудобно, я знаю наизусть ритм твоего сердца и считаю паузы между ударами. Мне неудобно, я двадцать лет жил один и мне это нравилось. А теперь я уезжаю, и мне это не нравится.
  
  Тишина. Огонь в камине потрескивал.
  
  - Это раздражающее состояние, - добавил Вариан. - Я намерен его преодолеть.
  
  - Конечно, дядя, - сказал Эйвен с улыбкой. - Ты преодолеешь.
  
  - Безусловно. - Вариан встал и одёрнул плащ. - Но пока я его преодолеваю, ты будешь жив, здоров и цел. С пятнадцатью процентами тьмы, которые превратятся в тридцать, потом в пятьдесят. Потом я приеду и проверю. Если всё будет хорошо, скажу "сносно". Если плохо, скажу то, что скажу.
  
  - Я буду ждать.
  
  - Не жди. Выздоравливай. Это приказ.
  
  - Ты не можешь мне приказывать. Я глава рода.
  
  - Я старший в роду. Могу. И ещё.
  
  - Да?
  
  - Береги своих людей. Бранда, Хельгу, тётушек, Мирену. Они не маги, не летают, не ставят щиты. Но они держат этот замок. Держат тебя. Двадцать лет держат. Без них ты давно бы... - он не закончил. - Береги их.
  
  - Берегу. Всегда.
  
  ***
  
  Вариан кивнул, повернулся к двери, сделал шаг и остановился, не оборачиваясь.
  
  - И пиши мне. Раз в неделю. О каналах, о сердце, о зелье. Коротко. По делу. Без лирики.
  
  - Напишу.
  
  - Без лирики, - повторил Вариан.
  
  - Без лирики.
  
  - И без постскриптумов.
  
  - Это жестоко.
  
  - Это необходимо. Твои постскриптумы длиннее писем.
  
  Эйвен тихо и тепло засмеялся.
  
  Вариан стоял у двери спиной, не поворачиваясь, потому что если бы повернулся, Эйвен увидел бы его лицо. А Вариан Тенвальд не показывал лицо, когда оно не каменное.
  
  - Не вздумай умирать, - сказал он. - Пока меня нет.
  
  - Не вздумаю.
  
  - Обещай.
  
  - Обещаю, дядя.
  
  Вариан вышел, и дверь тихо закрылась.
  
  ***
  
  Он уехал через час. На своём коне, чёрном и тяжёлом, таком же мрачном, как хозяин. С одной сумкой, без свиты, без прощального ужина.
  
  У ворот задержался на минуту. Бранд стоял молча.
  
  - Если он сделает что-нибудь глупое, - сказал Вариан, - пиши мне. Немедленно. Я приеду.
  
  - Если он сделает что-нибудь глупое, - ответил Бранд, - я справлюсь сам. Двадцать лет справлялся.
  
  Они посмотрели друг на друга, долго и тяжело.
  
  - Гобелены уродливые, - сказал Вариан.
  
  - Гобелены останутся, - ответил Бранд.
  
  Вариан развернул коня и уехал. Через мост, по дороге, в долину, к перевалу, к своему замку, к своей тишине.
  
  ***
  
  Эйвен стоял у окна башни и смотрел, как чёрная точка удаляется, уменьшается, тает.
  
  Золотой браслет на правом запястье тепло пульсировал. Альден. И ещё Эйвен чувствовал, еле-еле, через возвращающуюся тьму, нить, тонкую и серебряную, тянущуюся через горы, через расстояние, к другому Тенвальду.
  
  Приезжай. Когда захочешь. Двери открыты. Гобелены на месте. Пирог в печи.
  
  Вечером он сел к камину с бумагой и пером и написал два письма.
  
  Одно Альдену:
  
  "Вариан уехал. Волнения на его землях. Я один. Точнее - с Брандом, Хельгой, Марет, Бригит, Миреной, двумя котами, тремя собаками и одеялом со звёздами. Так что не совсем один. Не волнуйся. Зелье пью, ем, сплю, магии не касаюсь. Веду себя благоразумно. Вариан бы не поверил, но это правда. Скучаю. Люблю."
  
  Второе Вариану:
  
  "Каналы - 16%. Сердце стабильно. Зелье по расписанию."
  
  Без лирики. Без постскриптумов.
  
  Почти.
  
  "P.S. Гобелены на месте. Бранд передаёт привет."
  
  Глава 99. Тучи
  
  Дни тянулись, тихие и золотые, залитые долгим летним светом.
  
  Эйвен выздоравливал медленно, по капле, как наполняется колодец после засухи. Мирена записывала проценты в блокноте Финна: шестнадцать, восемнадцать, двадцать один. Каждый процент - маленькая победа. Каждое утро - осмотр Марет, которая щупала пульс, хмурилась, говорила "сносно" и уходила.
  
  Чтобы не сойти с ума от безделья, а безделье было страшнее любого врага, Эйвен вернулся к тому, что делал всегда: к обязанностям главы рода. Он и раньше занимался владениями, серьёзно и ответственно, решая магические вопросы, разрешая конфликты, выслушивая жителей на приёмных днях, заботясь обо всём, что требовало его внимания. Но между войной, родниками, контуром, столицей и советом прошли месяцы, и за эти месяцы накопилось столько, сколько не накапливалось за годы.
  
  Он сел с Брандом за стол и попросил рассказать всё, что произошло, пока его не было.
  
  - Начни с проблем, - сказал Эйвен. - Радостное подождёт.
  
  Бранд рассказывал. Дорога к перевалу разбита после зимы, нужен ремонт. Мост через Серебрянку скрипит, третий год подряд, латать больше нечем, нужно строить новый. Рудник, заброшенный ещё при отце, мог бы приносить доход, если найти работников. Школа на три деревни осталась с одним учителем, старым и уставшим, нужен второй. Кузнец Хаген, тот самый, которому Эйвен разрешил новый амбар перед отъездом, закончил строительство и теперь просил разрешения на кузницу побольше, потому что заказов стало втрое больше с тех пор, как через перевал потянулись караваны, обслуживающие гарнизон в лунных горах.
  
  Эйвен слушал, записывал, задавал вопросы. Не те вопросы, что задавал раньше, быстро и между делами, а медленные, подробные, вдумчивые. Потому что сейчас у него было то, чего не было никогда: время. Время сидеть и думать, и планировать, и считать, и решать не на бегу, а за столом, с картой и пером, как должен решать глава рода.
  
  Бранд, сидевший напротив, смотрел на него с выражением, которого Эйвен не мог прочитать.
  
  - Что? - спросил Эйвен.
  
  - Ничего, - сказал Бранд. - Просто вижу, что ты наконец сидишь на месте достаточно долго, чтобы дослушать до конца. Обычно ты на третьем пункте уже бежишь к контуру.
  
  - Контур подождёт. Мне запретили к нему прикасаться.
  
  - Вот и хорошо, - сказал Бранд. И впервые за долгое время улыбнулся.
  
  Они ездили вместе по деревням в повозке, потому что Марет запретила верхом. По полям, по мельницам, по дорогам. Эйвен видел то, что видел и раньше, но теперь смотрел другими глазами: глазами человека, который знает, что времени мало, и хочет сделать столько, сколько успеет.
  
  А потом начались слухи.
  
  Первым пришёл Бриннер, староста Верхней деревни, старик с обветренным лицом и руками, похожими на корни старого дуба, который знал каждую тропу во владениях и слышал каждый разговор на ярмарке задолго до того, как он доходил до замка. Он зашёл вечером, сел у камина, выпил эль и без привычной обстоятельности, без долгих предисловий сказал:
  
  - Нехорошо, лорд Эйвен. Нехорошо.
  
  - Что?
  
  - Разговоры. В городах, на ярмарках, в тавернах. Те же, что были перед войной. Только хуже.
  
  - Какие?
  
  - Что в горах чёрные маги. Что они окопались, плетут свои чёрные дела. Что война была обманом. Что никаких гоблинов не было. Что всё подстроено, чтобы чёрные маги вошли в доверие к короне.
  
  - Дальше.
  
  - Говорят, нужно прекратить. Выгнать чёрных магов из гор, из замков, из-под защиты короны. Как было раньше. Как было "правильно".
  
  - Кто говорит?
  
  - Все и никто. Как в прошлый раз: одни слова, в разных городах, одними словами. Как будто кто-то написал речь, раздал, и каждый повторяет.
  
  - Организованная кампания, - тихо сказала Мирена, сидевшая в углу с блокнотом. - Как та, о которой Рован писал.
  
  - Как та, - подтвердил Бриннер. - Только злее. Тогда шептали, теперь кричат. На площадях, на ярмарках. Люди слушают, люди боятся. Чёрные маги - это страшно, всегда было страшно. А теперь, когда говорят, что война была обманом...
  
  - Кто-нибудь пришёл к нашим деревням? - спросил Бранд.
  
  - Пока нет. Но дорога к перевалу одна. И по ней ходят.
  
  Через неделю пришёл кузнец Хаген, тот самый, с золотыми руками и невозможным характером.
  
  - В трактире на развилке, - сказал он. - Вчера. Трое, не местные. Говорили громко, чтобы слышали. Что замок Тенвальд - гнездо тьмы. Что лорд - чёрный маг, колдун, прислужник демонов. Что нужно собраться, прийти, потребовать. Или заставить.
  
  - Заставить что? - спросил Бранд.
  
  - Уйти. Или хуже.
  
  - Что сказали местные? - спросил Эйвен.
  
  - Местные знают вас, - сказал кузнец, почесав затылок. - Знают Бранда, знают Хельгу и её пироги. Половина отмахнулась. Четверть промолчала. А четверть...
  
  - Слушала, - закончил Эйвен.
  
  - Слушала. Люди боятся, лорд. Чёрная магия - это чёрная магия. Им всё равно, что вы спасли гоблинов и разрушил круг. Они не видели. Они видели вас, бледного, с серебряными глазами, с тьмой, от которой мурашки. И им говорят "он опасен", и они думают "а может, правда".
  
  Вечером собрался совет. Не магический, а семейный. В библиотеке, у камина. Эйвен, Бранд, Хельга, Марет, Бригит, Мирена.
  
  Мирена разложила карту: владения Тенвальд, семь деревень, три дороги, перевал, замок.
  
  - Если придут, - сказала она, - придут по главной дороге, через мост, к воротам. Толпа, не армия. С факелами, с вилами, с криками.
  
  - Как в старые времена, - тихо сказала Бригит. - Когда жгли ведьм.
  
  - Стены выдержат, - сказал Бранд. - Замок - крепость. Ворота дубовые, окованные. Башни три. Запасы на месяц.
  
  - Я не буду прятаться за стенами от своих людей, - сказал Эйвен. - Я их лорд. Они мои люди. Я не буду стрелять в них из-за стен, не буду применять магию, не буду защищаться от тех, кого должен защищать.
  
  - Они могут убить тебя, - сказала Марет прямо.
  
  - Могут. Толпа может, факелы горят, стрелы летят. Я на двадцати процентах тьмы с больным сердцем. Да, могут.
  
  - Тогда что? - спросил Бранд.
  
  Эйвен встал медленно, с палкой, подошёл к окну и посмотрел на двор, на мост, на дорогу, уходящую в долину.
  
  - Я могу их убить, - сказал он тихо, не оборачиваясь. - Даже сейчас, даже на двадцати процентах. Тьма разрушает, это её природа. Один удар - и толпы нет. Это проще всего. Но от этого будет только хуже. Чёрный маг убил людей, пришедших к его замку. Всё, что они говорят, подтвердится: каждый слух, каждый страх, каждое слово. "Видите? Мы говорили. Чёрные маги - убийцы." И тогда придут не с факелами, а придёт армия. И всё, что мы строили, за что Финн умер, за что Альден сражается при дворе - рухнет в один день.
  
  - Тогда что? - повторил Бранд.
  
  - Тайный ход, - сказал Эйвен. - Из подвала, через скалу, к горному ручью за восточным хребтом. Бранд, он проходим?
  
  - Проходим. Чистил каждый год по привычке. Не думал, что пригодится.
  
  - Если придут, мы уйдём. Все. Семья, тётушки, Хельга, Мирена. Через ход, в горы, к поселению гоблинов или к Вариану. Замок пусть берут. Камень не горит, стены выстоят. А мы вернёмся, когда шум уляжется, когда Альден при дворе сделает своё дело, когда правда победит ложь.
  
  - Если победит, - тихо сказала Мирена.
  
  - Победит. Не может не победить. Потому что правда - это пять тысяч освобождённых гоблинов, молодой шаман у входа в поселение, Тир с камешками, Финн, который встал. Правда - не слова, а люди. Живые и спасённые. Их не сотрёшь.
  
  - Но до тех пор мы уходим, - сказал Бранд, понимая.
  
  - Уходим, - подтвердил Эйвен. - Пироги можно взять с собой.
  
  Хельга, сидевшая молча и слушавшая с руками на коленях, подняла голову.
  
  - Пироги я возьму, - сказала она. - И кастрюлю. И рецепты. И одеяло со звёздами.
  
  - Хельга...
  
  - Двадцать лет я пеку в этой кухне. Растила детей, кормила магов, штопала мантии, собирала осколки после каждого кризиса. Если нужно уйти, уйду. Но не потому, что боюсь, а потому, что мой мальчик жив. И пока он жив, всё остальное отстроим.
  
  Бранд положил руку на её ладонь.
  
  - Завтра я проверю ход, - сказал он. - Расширю, где нужно. Подготовлю припасы на три дня пути, лошадей к восточному выходу. Если понадобится, будем готовы.
  
  - Я предупрежу кузнеца и старосту, - сказал Эйвен. - Те, кто знает нас, помогут, предупредят, если что-то начнётся.
  
  - Я соберу зелья, - сказала Мирена, записывая в блокнот. - И напишу Кейрану, чтобы был готов принять нас в поселении.
  
  - А я сварю укрепляющее для всех, - сказала Марет, поднимаясь. - Если бежать через горы, понадобятся силы.
  
  Они разошлись, каждый к своему делу, каждый зная.
  
  Эйвен остался в библиотеке, у камина, с палкой, с картой, с одеялом со звёздами на плечах. Достал перо и написал два письма.
  
  Одно Альдену: "В горах неспокойно. Слухи добрались до наших деревень. Те же слова, те же страхи. Готовлю запасной план на случай худшего. Не волнуйся, не собираюсь воевать с собственными людьми. Просто уйду через горы к друзьям. Ты нужнее там, чем здесь. Не приезжай. Делай своё дело. Я справлюсь."
  
  Второе Вариану: "Каналы - 21%. Сердце стабильно. Вокруг волнения. Организованные слухи о чёрных магах. Готовлю эвакуацию на случай нападения. Не волнуйся. Магии не применяю. Благоразумен. P.S. Гобелены на месте. Пока."
  
  ***
  
  Он объехал все семь деревень за три дня.
  
  В повозке - Марет запретила верхом, и на этот раз Эйвен не стал спорить. Бранд правил лошадьми, Мирена сидела рядом с сумкой зелий на случай, если сердце решит напомнить о себе.
  
  Первая деревня - Нижняя, за рекой. Самая большая, сто двадцать дворов, кузнец, мельница и трактир на развилке, тот самый, где трое чужаков говорили громко.
  
  Эйвен попросил старосту собрать людей. Не всех, а тех, кто может прийти, кто хочет. Пришли почти все.
  
  Стояли на площади у колодца: мужчины, женщины, дети за юбками матерей, старики на скамьях. Кузнец Хаген у своей кузни, со скрещёнными руками, с выражением человека, который уже всё решил и теперь ждёт, когда остальные догонят.
  
  Эйвен встал перед ними. С палкой. Бледный, худой, в простой одежде, не в плаще Госпожи, не с мечом и не с крыльями. Просто их лорд.
  
  - Я не буду вам врать, - сказал он негромко, но так, что слышали все. - Вы слышали слухи. Может, верите, может, нет. Я пришёл не убеждать, а сказать, что будет.
  
  Тишина. Ветер. Скрип флюгера на крыше трактира.
  
  - Я чёрный маг. Это правда и это не секрет, никогда не было. Мой отец был чёрным магом, мой дядя - чёрный маг. Род Тенвальд тысячу лет - чёрные маги. Вы это знаете, ваши отцы знали, ваши деды. Тысячу лет этот замок стоит в этих горах, и тысячу лет мы защищаем эту землю от нечисти, от тварей, от всего, что приходит с севера.
  
  - Сейчас некоторые говорят, что я опасен, что чёрные маги опасны, что нас нужно изгнать. Может, они правы, может, нет. Я не могу решить это за вас. Но могу сказать одно: если станет неспокойно, если придут те, кто хочет зла не вам, а мне, я хочу, чтобы вы были в безопасности.
  
  Он посмотрел на лица, на каждое. Знакомые, те, что видел на приёмных днях, те, чьи проблемы решал, те, кому помогал: Бриннеру с дорогой, Хагену с амбаром, старосте с межой. Те, что кланялись, и те, что отводили глаза.
  
  - Поэтому прошу вас. Если начнётся что-то, сделайте одно из двух. Или тихо сидите по домам: закройте двери, закройте ставни, не выходите, переждите. Кто бы ни пришёл, они идут не к вам, а ко мне, к замку, к чёрному магу. Если вы в своих домах, за своими дверями, вас не тронут.
  
  - Или второе. Если боитесь, если не уверены, уходите в замок, ко мне. Ворота открыты, стены крепкие, припасов хватит. Я могу защитить вас от нечисти, от тварей, от всего, что не человек. От людей - тяжелее. У меня нет армии и нет гарнизона. Есть я на двадцати процентах силы с палкой вместо меча, Бранд с его топором и Мирена с зельями. Против толпы этого мало.
  
  - Лорд... - начал кто-то.
  
  - Подождите, я не закончил. Самое важное. - Он обвёл взглядом площадь. - Я не хочу, чтобы вы ввязывались в драку, ни за меня, ни против. Не берите оружие, не выходите на дорогу, не пытайтесь остановить или уговорить. Если придёт толпа, это не ваша война. Это моя. И я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал из-за меня, из-за моей магии, из-за чужого страха.
  
  - А вы? - спросил кузнец громко. - Что вы будете делать?
  
  - Уйду. Через горы, к друзьям. И вернусь, когда буря уляжется. Замок стоит тысячу лет. Простоит ещё.
  
  - Вы убежите, - сказал кто-то из задних рядов. Негромко, но слышно.
  
  Эйвен нашёл взглядом говорившего - молодой мужчина, лет двадцати пяти, крепкий, с лицом не злым, а недоверчивым.
  
  - Да, - сказал Эйвен спокойно и без обиды. - Убегу. Потому что другой вариант - убить тех, кто придёт. Людей, напуганных, обманутых, но людей. Я могу. Даже сейчас. Тьма разрушает, это её природа. Одно движение руки - и улицы пусты. Но тогда всё, что обо мне говорят, станет правдой. И следующая толпа будет больше. И придёт к вам, не ко мне, к вам: потому что вы жили рядом, терпели, не прогнали, и значит, виноваты.
  
  - Я убегу, - повторил Эйвен, - потому что ваши жизни важнее моей гордости. Потому что этот замок - ваш дом, не только мой. Потому что мёртвый герой никому не поможет, а живой трус может вернуться.
  
  Кузнец хмыкнул громко и одобрительно.
  
  - Мальчик дело говорит, - сказал он и обернулся к остальным. - Если кому интересно моё мнение, а оно никому не интересно, но я скажу всё равно: я знаю Тенвальдов тридцать лет. Бранд честный, Хельга святая, мальчик - чёрный маг, да, и тьма от него - мурашки. Но он пришёл. Сюда. Лично. Бледный, с палкой. Не прислал гонца, не написал указ, а пришёл и сказал: прячьтесь, берегите себя, мне не нужны ваши жизни. Это не то, что делают злые колдуны. Это то, что делают лорды.
  
  Старуха на скамье, с клюкой, с лицом, покрытым морщинами, как карта горных троп, подняла руку медленно.
  
  - Лорд, - сказала она скрипучим голосом. - Я помню твою бабку. Чёрная ведьма. Страшная. С ней даже козы не спорили. Она приходила каждую зиму и ставила защиту на деревню: от волков, от мора, от всего. Просто приходила, ставила и уходила. Тридцать лет. Ни один волк - ни одну козу.
  
  Она посмотрела на Эйвена старыми выцветшими глазами.
  
  - Ты её кровь. Вижу. В глазах то же серебро. Если придут, я закрою дверь и буду ждать. Пока ты вернёшься. Как бабка возвращалась. Каждую зиму.
  
  Он повторил в каждой деревне: те же слова, тот же голос, те же глаза. В каждой слушали, в каждой молчали, в каждой кто-то кивал, кто-то отводил взгляд, кто-то шептался.
  
  Кузнец поехал с ними сам, не спрашивая. Сел в повозку, сказал "подвиньтесь" и в каждой деревне стоял рядом со скрещёнными руками, с лицом, говорившим: я здесь, я с ним, и у меня молот.
  
  В пятой деревне, маленькой и горной, на самом краю владений, подошёл мальчик лет десяти, русый и курносый, с глазами круглыми от любопытства.
  
  - Правда, что вы чёрный маг?
  
  - Правда.
  
  - А покажете?
  
  - Не сейчас. Когда выздоровлю. Приходи в замок, покажу.
  
  Мальчик просиял и убежал. Его мать, с лицом, выражавшим всё, что она думала о детях, задающих вопросы чёрным магам, посмотрела на Эйвена.
  
  - Простите, лорд.
  
  - Не за что извиняться.
  
  В седьмой деревне, последней и самой дальней, староста собрал людей и сказал:
  
  - Мы слышали. Поняли. Двери закроем. Но если что - ваших тётушек примем. У меня большой дом, места хватит. Для ведьм всегда хватит.
  
  Бригит, стоявшая рядом с повозкой, улыбнулась.
  
  - Спасибо. Надеюсь, не понадобится.
  
  - Надеемся, - сказал староста. - Но готовы.
  
  Вечером в замке Эйвен сидел в кресле у камина, с одеялом, с усталостью, от которой темнело в глазах - три дня в повозке, семь деревень, сотни лиц.
  
  Мирена протянула зелье, красное, по расписанию.
  
  - Как прошло?
  
  - Не знаю, - сказал Эйвен честно. - Кто-то понял, кто-то нет. Кто-то решит за себя, когда придёт время.
  
  - Кузнец на твоей стороне.
  
  - Кузнец на стороне здравого смысла. Это не всегда одно и то же.
  
  Мирена села рядом и помолчала.
  
  - Бабка. Та старуха помнит бабку.
  
  - Да.
  
  - Тысячу лет. Тенвальды тысячу лет приходили, ставили защиту и уходили. Каждую зиму. Ни один волк. Ни одну козу.
  
  - Да.
  
  - И люди всё равно боятся.
  
  - Да. Потому что страх старше памяти. Тьма пугает, всегда пугала и всегда будет. Это не изменить словами. Только временем и делами. Каждую зиму. Тысячу лет.
  
  - Ещё тысячу?
  
  - Если нужно.
  
  Мирена посмотрела на него: на бледное лицо, на серебро в глазах, на палку, прислонённую к креслу.
  
  - Ты похож на бабку. Мама говорила. Те же глаза, тот же характер, то же упрямство.
  
  - Семейное.
  
  - Семейное, - согласилась Мирена и положила голову ему на плечо, как делала в детстве, как делала до Академии, до войны, до Финна.
  
  Эйвен обнял её одной рукой.
  
  Брат и сестра. У камина. В замке, который стоит тысячу лет.
  
  И простоит ещё.
  
  Глава 100. Туман
  
  Они пришли на рассвете.
  
  Эйвен почувствовал раньше, чем увидел. Контур замка, встроенный в каждый камень фундамента, дрогнул. Чужие. Много. На дороге к мосту.
  
  Он стоял у окна башни и не спал, ночь была неспокойной, браслет пульсировал тревогой, которую Альден, наверное, тоже чувствовал за сотни вёрст. Смотрел на дорогу, выходящую из-за холма.
  
  И увидел.
  
  Толпа. Не десятки, а сотни. Оранжевые дымящие факелы в предрассветных сумерках. Вилы, топоры, косы. Искажённые, злые, напуганные лица. Неразборчивые крики, сливающиеся в рёв.
  
  И среди них - мантии. Белые. Пять, шесть, семь. Белые маги, с боевой энергией, мерцающей на кончиках пальцев.
  
  Маги.
  
  Эйвен похолодел.
  
  Толпа - это страх, крики, факелы. Толпа убегает, когда видит тьму. Толпа живая, чувствующая, способная одуматься. Маги - нет. Маги контролируют, направляют и маги не побегут.
  
  - Бранд! - крикнул он и уже не шёл, а бежал по лестнице, спотыкаясь. - Бранд! Они здесь! С магами!
  
  Бранд появился мгновенно, одетый, собранный, с топором на поясе.
  
  - Сколько?
  
  - Сотни. И семь белых магов.
  
  Лицо Бранда окаменело.
  
  - Тайный ход. Сейчас.
  
  - Подожди. Деревня. Нижняя деревня на их пути, они пройдут через неё.
  
  И словно в подтверждение - далёкий крик. Не из толпы, а из деревни. Женский, высокий. Потом треск ломающегося дерева. Тонкий горький запах дыма.
  
  Они жгут деревню.
  
  ***
  
  Эйвен вышел на стену.
  
  Отсюда было видна нижняя деревня за рекой, в полуверсте от замка. Факелы среди домов, крики, грохот - кто-то выбивал двери. Жёлтый, жадный быстрый огонь на крыше крайнего дома, того, где жил мельник.
  
  Люди бежали из домов в ночных рубахах, с детьми на руках. Женщины кричали, мужчины пытались тушить, кто-то стоял, не понимая, что происходит.
  
  А толпа шла через деревню, ломая, поджигая, круша. Не всё, а выборочно: двери, которые не открыли, заборы, за которыми прятались, старый деревянный амбар, колодезный журавль зачем-то. Просто потому, что можно. Потому что толпа, когда начинает, не останавливается.
  
  Белые маги шли среди толпы. Не впереди, а среди. Не командовали, а направляли, мягко и незаметно. Жест туда, кивок сюда, факел на эту крышу.
  
  Они трогают моих людей.
  
  Эйвен смотрел, и что-то внутри него, что-то, что Вариан строил неделями, что называлось "благоразумие" и "осторожность" и "береги себя", сгорело. Мгновенно, как сгорает бумага: вспышка, пепел, ничего.
  
  Они трогают моих людей.
  
  Не его замок, не его стены, не его гобелены, из-за которых Бранд спорил с Варианом. Его людей. Мельника. Кузнеца. Старуху, которая помнила бабку. Мальчика, который спросил "покажете?".
  
  - Эйвен! - Мирена рядом, с белым лицом. - Тайный ход! Хельга собирает...
  
  - Подожди.
  
  - Ты обещал! Обещал Вариану, обещал Альдену, ты...
  
  - Подожди, - повторил он тихо, голосом, которого Мирена не слышала никогда. Голосом, в котором была тьма - не серебряная и не звёздная, а чёрная, древняя, та, которая была до звёзд.
  
  ***
  
  Он закрыл глаза.
  
  Двадцать один процент. Это всё, что у него было. Пятая часть, капля в море. Смешно, нелепо, недостаточно для боя, для крыльев, для чего-либо серьёзного.
  
  Но достаточно для страха.
  
  Потому что тьма разрушает, это её природа. Но прежде, чем разрушить, тьма пугает. Это её первый дар, самый древний и самый простой.
  
  Эйвен раскрыл руки ладонями вниз, к камню стены, к замку, к контуру - тысячелетнему, встроенному, спящему. И потянул.
  
  Не много. Каплю, серебряную искру из своих неполных каналов. Но капля упала в контур, как камень в озеро, и контур ответил. Замок дрогнул, камень загудел. Тысячелетняя тьма, спавшая в фундаменте, в стенах, в каждой трещине, проснулась.
  
  Туман.
  
  Он потёк из стен замка, из камня, из земли. Серый, густой и холодный. Не обычный горный туман, а живой и тяжёлый, с серебряными прожилками, которые мерцали в предрассветном свете. Стелился по двору, через ворота, через мост, к деревне. Быстро, бесшумно, неотвратимо.
  
  И в тумане - тени. Не настоящие, не демоны и не твари. Иллюзии, старый трюк, детский, академический, из тех, которым учат на втором курсе. Но усиленный контуром, усиленный страхом, усиленный тысячелетним камнем. Тени огромные, чёрные, с горящими серебряными глазами, бесформенные и меняющиеся, с протянутыми руками, с разинутыми ртами, с воем тонким и высоким, от которого волосы вставали дыбом.
  
  И иглы. Ледяные, крохотные, острые, как булавки. Не убивающие, а жалящие. Тысячи игл в тумане, в воздухе, в каждом вдохе, впивающиеся в кожу, в руки, в лица. Боль мелкая, острая и раздражающая, как укусы сотни ос. Не ранят, не калечат. Пугают.
  
  ***
  
  Туман накрыл деревню, и толпа замерла.
  
  Одно дело - идти с факелами к замку чёрного мага, когда вокруг рассвет, и рядом сотни, и впереди белые маги, и злость горит ярче факелов. Другое - когда мир исчезает. Когда туман, густой и непроницаемый, проглатывает всё: свет факелов тускнеет и гаснет, лица соседей пропадают, земля под ногами мокрая, скользкая и чужая. И тени - огромные, с глазами, с воем. И иглы, впивающиеся в каждый открытый участок кожи, мелкие, ледяные, бесконечные.
  
  Крик. Ещё крик. Факел упал, зашипел в мокрой траве. Кто-то побежал, куда неважно, прочь, от теней, от игл, от тумана.
  
  - Стойте! - голос одного из белых магов, резкий и командный. - Стойте! Это иллюзия! Он слаб!
  
  Белая вспышка - маг ударил по туману. Луч прорезал серую массу, разогнал клок, и тут же туман сомкнулся, плотнее и гуще, с серебряными прожилками ярче прежнего.
  
  Контур, - понял белый маг. - Он использует контур замка. Не свою силу, а контур.
  
  - Все маги ко мне! - крикнул он. - Бьём вместе! Разгоним!
  
  Но толпа уже бежала. Не все и не организованно, а просто бежали - те, кто пришёл с вилами, те, кто кричал и ломал, те, чья злость, минуту назад яростная, растворилась в тумане, как растворяется сахар в воде. Осталось то, что было под злостью: первобытный животный страх, тот, что старше слов и старше слухов.
  
  Бежали обратно, по дороге, через холм, прочь.
  
  Маги не бежали. Семеро стояли с посохами и жезлами, белая энергия мерцала и дрожала, но держала.
  
  Они не побегут, - понял Эйвен, стоя на стене с руками на камне и тьмой, текущей через контур. - Маги не побегут. Они знают, что это иллюзия. Они опомнятся и продолжат.
  
  У него были минуты. Пока маги перегруппируются, пока соберут тех из толпы, кто не убежал далеко, пока разгонят туман - а они разгонят, семеро белых могут, если ударят вместе. Минуты, чтобы вывести людей.
  
  ***
  
  - Бранд! - крикнул Эйвен, сбегая со стены, палка стучала по ступеням, сердце колотилось, сбиваясь и спотыкаясь. Не сейчас. Потом. - Бранд! Мирена! Все - сейчас!
  
  Бранд уже действовал. Без приказа, двадцать лет для этого. Ворота замка открыты. Хельга у ворот с фонарём и голосом, способным перекрыть любую бурю:
  
  - Сюда! Все сюда! Быстро! Через двор, в подвал, к восточному ходу!
  
  Деревенские бежали к замку через мост, через туман, который расступался перед ними, пропуская. Который знал своих. Контур знал, тьма помнила.
  
  Мельник с женой и тремя детьми, босые, в ночных рубахах. Кузнец Хаген с молотом, без семьи, одинокий, бежал не от страха, а к замку, к делу, и по пути подхватил старуху, ту самую, с клюкой, и нёс на руках.
  
  - Сколько? - кричал Бранд.
  
  - Считаю! - кричала Мирена у ворот, с блокнотом. В тумане, в хаосе, в крике она считала головы, лица, имена.
  
  Марет и Бригит в подвале, у тайного хода. Факелы зажжены, припасы уложены, лошади у восточного выхода. Всё как готовили, всё по плану.
  
  Эйвен стоял на стене и держал туман. Руки на камне, тьма текла через контур, через камень, через фундамент. Двадцать один процент таял: девятнадцать, семнадцать. Иглы в тумане жалили белых магов, тени выли, туман стоял.
  
  Но маги перегруппировывались. Он видел сквозь туман, сквозь тьму: семеро встали кругом, спина к спине, формация. Готовились ударить вместе, одной волной.
  
  Быстрее. Быстрее.
  
  - Мирена! Сколько?!
  
  - Сто четырнадцать! Не хватает семья Олгена, дом на краю, и старый Бирс!
  
  - Олген! - крикнул кузнец, уже вернувшийся и уже бегущий обратно в туман, к деревне. - Я за ним!
  
  - Кузнец, нет!
  
  Но Хаген уже исчез в тумане. С молотом. С невозможным характером.
  
  ***
  
  Белые маги ударили. Семь лучей одновременно. Белая энергия, яркая и ослепительная, врезалась в туман, и он вздрогнул, затрещал, начал рваться клочьями и лоскутами.
  
  Эйвен вцепился в камень и стиснул зубы. Вложил ещё каплю, ещё каплю. Пятнадцать процентов, тринадцать. Туман восстановился, тени взвыли громче.
  
  Но ненадолго. Следующий удар, и ещё, и ещё. Семь белых магов били и били, и туман редел, и иглы таяли, и тени бледнели.
  
  Пожалуйста. Ещё минуту. Одну минуту.
  
  Кузнец вынырнул из тумана. С Олгеном на одном плече, с женой Олгена на другом, с двумя детьми, бегущими следом и вцепившимися в его штаны. И старик Бирс ковылял рядом, матерясь сквозь зубы.
  
  - Все! - крикнула Мирена. - Все здесь!
  
  - Уходим! - крикнул Бранд.
  
  Эйвен отпустил камень. Пальцы свело, руки дрожали, тьма на одиннадцати процентах кончалась. Сердце колотилось так, что рёбра звенели.
  
  Туман начал таять быстро, без подпитки контур гас, тени исчезали, иглы испарялись. Через минуту утренний свет, через две ничего, только мокрая трава и запах озона.
  
  Но к тому моменту двор замка был пуст, ворота закрыты, а в подвале, в тайном ходе, в темноте - сто двадцать три человека, одна рыжая ведьма, две тётушки, одна Хельга с кастрюлей, один Бранд с топором, один кузнец с молотом и один чёрный маг, бледный как полотно, с палкой, с сердцем, которое билось через раз и обещало разговор с Марет, которого он не переживёт.
  
  - Идём, - прошептал он. - Быстро. Пока они ломают ворота.
  
  Глава 101. Исход
  
  Эйвен последним вошёл в тайный ход.
  
  Обернулся и посмотрел на подвал замка: на каменные стены, на бочки с вином, которые Бранд берёг для праздников, на полки с соленьями Хельги, на крюки, где висели окорока. На всё привычное, домашнее, тёплое.
  
  И поднял руку.
  
  Тьма, последняя и скудная, на самом дне каналов, потекла из пальцев в камень, в свод, в стены хода, в каждую трещину и каждый шов. Серебряные нити, тонкие, как паутина, вплелись в породу.
  
  Камень сросся. Вход исчез. Там, где мгновение назад зиял тёмный проём, стояла сплошная стена, ровная и цельная, как будто хода никогда не было: ни щели, ни трещины, ни следа. Ни один маг, белый или чёрный, не найдёт, не откроет, не почувствует. Печать Тенвальдов, тысячелетняя, та, которой прадед запечатывал хранилище, та, которую Эйвен нашёл в старых книгах и выучил на всякий случай.
  
  Случай пришёл.
  
  Руки упали, тяжёлые и мёртвые. Каналы пусты - девять процентов, восемь.
  
  - Идём, - сказал он.
  
  ***
  
  Тайный ход, узкий и низкий, вырубленный в скале, вёл через гору. Факелы у Бранда, у кузнеца, у Марет освещали серые стены, мокрый камень и низкий потолок.
  
  Сто двадцать три человека шли молча. Многие босые, некоторые в ночных рубахах. С детьми на руках, со стариками, которых вели под руки. Со скарбом, тем, что успели схватить: одеяло, миска, нож, кукла из тряпок.
  
  Хельга шла с кастрюлей в одной руке и узлом с пирогами в другой, в фартуке, с тестом на пальцах, которое так и не отмыла. Бригит вела мать Эйвена и троих стариков, тех, что не могли быстро. Мягко и терпеливо, шаг за шагом. Марет шла рядом с Эйвеном, не говорила, а смотрела: её серые глаза считали пульс, дыхание, цвет кожи, капли пота на висках.
  
  Эйвен шёл. Не падал, не останавливался, не садился. Шёл ровным механическим шагом, как идут те, кого держит не тело. Палка стучала по камню, дыхание рваное и хриплое, лицо не бледное, а серое, того цвета, который Мирена видела дважды, и оба раза Эйвен после этого не дышал.
  
  - Выпей, - сказала Мирена тихо, догнав и протянув красный пузырёк. - Пожалуйста.
  
  Он отмахнулся рукой, не повернув головы.
  
  - Потом.
  
  - Не потом, а сейчас. Ты серый, руки дрожат, пульс...
  
  - Потом, - повторил он сквозь зубы, тем голосом, тихим, ровным и страшным, в котором была не слабость, а злость. Чистая, белая и раскалённая.
  
  Не на толпу и не на магов. На тех, кто стоял за ними: кто написал речь и раздал, кто шепнул "идите, ломайте, жгите", кто сидел далеко, в тепле и безопасности, и двигал людей, как фигуры на доске. Они подожгли дом мельника, у которого три дочери, жена и старая мать, и все бежали босиком. Они сломали колодезный журавль, потому что могли. Они привели семерых боевых магов против одного чёрного мага с палкой.
  
  Злость держала его, как держит каркас здание, у которого выбили стены. Без злости он бы упал на первой минуте. Каналы пусты, сердце сбивалось и пропускало удары, тьма на восьми процентах еле теплилась. Но злость горела ярко и ровно, и он шёл.
  
  ***
  
  Ход кончился через два часа. Восточный выход - узкая расщелина в скале за валунами, у горного ручья. Утро серое, холодное и осеннее, горы вокруг, высокие и тёмные.
  
  Три лошади, привязанные Брандом заранее, стояли и ждали, фыркая паром. Люди выходили из расщелины, щурились от света и садились на камни, на траву, на землю. Молча и устало. Дети плакали тихо, тем усталым безнадёжным плачем, от которого у взрослых сжимается горло.
  
  Хельга немедленно развела костёр и поставила кастрюлю. Из узла достала хлеб, сыр, пироги и начала раздавать: молча, методично, каждому кусок, каждому ребёнку первому.
  
  - Далеко? - спросил Бранд.
  
  - День пути через перевал к поселению.
  
  - Они не пройдут перевал, - Бранд посмотрел на людей, на босые ноги, на ночные рубахи, на стариков. - Не все и не так.
  
  - Пройдут. Я проведу. Контур работает, тропа есть, гоблины примут.
  
  - Эйвен, - Марет, впервые за два часа, голосом, от которого замолкали короли. - Ты сейчас упадёшь.
  
  - Не упаду.
  
  - Ты на восьми процентах. Сердце пропускает каждый третий удар. Руки ледяные. Ты серый.
  
  - Не упаду.
  
  И пошёл. К людям. К своим людям, сидящим на камнях, замёрзшим и потерянным.
  
  Шёл от одного к другому и говорил тихо и ровно каждому. Жену мельника обнял за плечи и сказал "дом отстроим". Старуху с клюкой, которую кузнец нёс на руках, посадил на тёплый камень и укутал чьим-то плащом. Мальчику, тому самому, курносому, который спрашивал "покажете?", сказал "покажу, обещал". Мальчик не плакал, смотрел круглыми глазами и верил.
  
  Кузнец стоял со скрещёнными руками, с молотом, с лицом, на котором была не злость и не страх, а выражение человека, решившего что-то окончательно.
  
  - Куда ведёшь?
  
  - В горы. К лунным гоблинам. Они примут, там безопасно.
  
  - Гоблины, - повторил кузнец без удивления и без страха. - Ладно. Гоблины так гоблины. Веди.
  
  ***
  
  Он вёл. Целый день, через горы, по тропам, которые знал контур, по камням, которые помнила тьма. Медленно, потому что старики, потому что дети, потому что босые ноги на горном камне. С привалами каждый час, с водой из горных ручьёв, с пирогами Хельги, которых хватило чудом, как всегда хватало Хельгиных пирогов.
  
  Бранд шёл впереди с топором, расчищая тропу. Кузнец в арьергарде, с молотом, следя, чтобы никто не отстал. Мирена с сумкой зелий, перевязывая сбитые ноги, давая обезболивающее тем, кто не мог идти. Марет и Бригит вели стариков и мать Эйвена. Хельга несла чью-то четырёхлетнюю девочку на руках, заснувшую, с куклой из тряпок.
  
  И Эйвен среди них, с палкой, с серым лицом, с глазами, в которых серебро горело тускло и слабо.
  
  Контур помогал. Семь узлов, чистых и живых, вели, и тропа ложилась под ноги, как ковровая дорожка. Камни не резали, ветер не дул. Горы берегли.
  
  Тал-маг ведёт своих. Горы принимают.
  
  К вечеру перевал. Последний подъём, последний поворот. И внизу - поселение лунных гоблинов: молодые тонкие светящиеся серебряные деревья, восстановленные и новые каменные дома, огни у входов, у площади, у колодца.
  
  ***
  
  Молодой шаман вышел навстречу, огромный и серый, с серебряными глазами, которые увидели всё: сто двадцать три человека, босых, замёрзших и напуганных. И одного мага, серого, с палкой, на ногах каким-то невозможным и необъяснимым чудом.
  
  - Тал-маг, - сказал шаман. - Что случилось?
  
  - Мои люди, - сказал Эйвен на гоблинском, хрипло и еле слышно. - Им нужен кров, еда, тепло. Ненадолго. Пока...
  
  - Тал-ран, - сказал шаман, не дослушав. Союзники. И обернулся к поселению, крикнул на гоблинском, громко и командно.
  
  Поселение ожило. Гоблины выходили из домов и пещер, огромные и серые, с серебряными глазами. Несли шкуры, еду, воду, огонь.
  
  Тир выбежал первым, с серебряными глазами, полными радости, увидел Мирену и бросился к ней, обхватив руками, прижавшись, не отпуская.
  
  Деревенские, босые, в ночных рубахах, стояли и смотрели на гоблинов, на огромных серых существ, которые несли им шкуры и еду.
  
  Мальчик, курносый и десятилетний, смотрел круглыми глазами не на гоблинов, а на маленького Тира, который, хоть и был ребёнком среди своего народа, смотрел на него сверху вниз. Два мальчика, два народа, смотрели друг на друга.
  
  Тир протянул камешек, серый, с серебряной руной. Мальчик взял, посмотрел и улыбнулся.
  
  - Спасибо, - сказал он.
  
  Тир не понял слова, но понял улыбку.
  
  ***
  
  Эйвен устраивал всех. До последнего.
  
  Семью мельника в пещеру, тёплую, с источником. Стариков и мать в дом у площади, ближе к огню. Кузнеца рядом с кузней гоблинов, потому что тот посмотрел на гоблинскую наковальню и сказал "неплохо", а это была высшая похвала. Детей в большой дом, где гоблинские женщины уже грели молоко.
  
  Хельга нашла гоблинскую кухню, каменную, с огромным очагом, который был ей по пояс. Посмотрела, кивнула и поставила кастрюлю.
  
  - Сойдёт, - сказала она.
  
  Бранд с шаманом распределял: где кто, сколько еды, какие нужды. Двадцать лет управления замком и двадцать минут, чтобы наладить быт ста двадцати трёх человек в гоблинском поселении. Мирена лечила сбитые ноги, переохлаждение, ушибы. У старика Бирса сердце, и она сидела рядом с ним полчаса, держа за руку и вливая зелёное тепло.
  
  А Эйвен ходил, проверял, устраивал, называл каждого по имени, потому что знал каждое имя, за три дня объезда выучил. С серым лицом, ледяными руками, сердце пропускало каждый второй удар, тьма на шести процентах. Или пяти.
  
  Мирена шла за ним с пузырьком и с лицом, выражающим всё.
  
  - Эйвен. Зелье. Сейчас.
  
  - Ещё Бирса нужно...
  
  - Бирс устроен. Все устроены. Стой!
  
  Он не слышал. Или слышал, но не мог остановиться. Потому что если остановится, злость погаснет. Если злость погаснет, ноги подогнутся. Если ноги подогнутся, все увидят: его люди увидят, что их лорд падает, что мальчик с палкой - просто мальчик.
  
  Ещё минуту. Ещё одного. Последнего.
  
  Он подошёл к мальчику, курносому, который сидел у костра с Тиром и рассматривал камешек. Рядом его мать, с лицом, на котором усталость, страх и облегчение.
  
  - Устроились? - спросил Эйвен.
  
  - Да, лорд. Спасибо. Мы...
  
  Мир качнулся. Не резко, а мягко, как качается корабль на волне. Потолок стал полом, пол потолком. Звуки отдалились, лица расплылись. И темнота, тёплая и мягкая.
  
  Эйвен упал. Тихо, без крика, без звука. Просто ноги перестали держать, и он осел на камень, на бок. Палка откатилась. Глаза закрылись.
  
  ***
  
  - Эйвен! ЭЙВЕН!
  
  Мирена бросилась рядом, руки на шею, пульс. Есть? Нитевидный, сорок ударов в минуту вместо шестидесяти. Но бьётся.
  
  - Дышит? - Марет, рядом мгновенно.
  
  - Дышит. Каналы пусты, четыре процента, может, три.
  
  - Зелье. Красное. Сейчас. И синее, восстанавливающее. И тепло, шкуры, огонь, немедленно.
  
  Шаман стоял рядом, огромный и тихий. Посмотрел на Мирену, на Эйвена, лежащего на камне, серого и невесомого.
  
  - Тор-калат, - сказал он тихо и поднял Эйвена на руки, как поднимал тогда, когда нёс его в поселение в первый раз. Завернул в шкуру и понёс к пещере, к той самой, с серебряными прожилками, с каменным ложем, с теплом горячих источников. Дом тьмы для мага тьмы.
  
  Деревенские люди стояли и смотрели, как огромный серый гоблин несёт их лорда, маленького, худого, без сознания, в шкурах.
  
  Кузнец стоял со скрещёнными руками и мокрыми глазами.
  
  - Ну вот, - сказал он тихо, никому. - Всех устроил. Всех накормил. Всех уложил. А сам не поел, не выпил, не присел. Лорд, чтоб его.
  
  Старуха с клюкой, укутанная в чужой плащ, кивнула.
  
  - Как бабка, - сказала она. - Точно как бабка. Та тоже сначала всех, потом себя, потом падала. Кровь Тенвальдов. Упрямая кровь.
  
  ***
  
  Далеко, в столице, Альден проснулся рывком среди ночи с криком, застрявшим в горле. Серебряный браслет на запястье горел не теплом, а жаром, тревогой и болью. Пульс через серебро слабый, нитевидный, сбивающийся.
  
  Эйвен.
  
  Альден сел в кровати, схватил браслет обеими руками, прижал к груди, закрыл глаза и послал через связь, через расстояние, через всё золотую нить, тонкую и тёплую, как тогда, как на камне разрушенного круга.
  
  Я здесь. Слышишь? Держись. Бейся. Не останавливайся.
  
  Далеко, очень далеко, в гоблинской пещере, в шкурах, на каменном ложе, браслет на запястье Эйвена дрогнул и потеплел. Золотая нить, тонкая, как паутина, протянувшаяся через горы, мягко коснулась сердца.
  
  И сердце, пропустившее удар, вспомнило.
  
  Тук.
  
  Тук-тук.
  
  Тук-тук-тук.
  
  Мирена, считавшая пульс, выдохнула.
  
  - Стабилизировался, - прошептала она. - Сам. Как будто кто-то помог.
  
  Она посмотрела на браслет, золотой, тёплый, пульсирующий. И поняла.
  
  - Альден, - прошептала она. - Спасибо.
  
  Глава 102. Решение
  
  Альден ворвался в кабинет Кристиана на рассвете. Без стука и без предупреждения, в наспех заправленной рубашке, с растрёпанными волосами и с дикими бессонными глазами.
  
  Кристиан сидел за столом с пером и бумагами, в безупречной утренней мантии, как будто не было четырёх часов ночи, как будто мир не рушился.
  
  Он посмотрел на Альдена, на его лицо, на серебряный браслет на запястье, который Альден сжимал второй рукой, как сжимают рану.
  
  - Я еду, - сказал Альден.
  
  Кристиан не дрогнул.
  
  - Что случилось?
  
  - Не знаю. Но что-то. Браслет ночью сбивался, почти останавливался. Я послал импульс через связь, стабилизировалось, но что-то произошло. Что-то серьёзное. Ему плохо, Кристиан.
  
  - Сядь.
  
  - Я не буду...
  
  - Сядь, - повторил Кристиан спокойно и твёрдо, тем единственным тоном, который работал на Альдене.
  
  Альден сел на край кресла, прямой и натянутый до предела.
  
  - Его письмо неделю назад: "Волнения, слухи, готовлю эвакуацию." Я думал, он преувеличивает, он всегда преуменьшает, но письмо было спокойное. А теперь браслет. Ночью. Такой же, как тогда, как на круге, как когда он...
  
  Он не закончил.
  
  - Я еду. Сейчас. Немедленно. Мне плевать на двор, на советников, на Валлиса, на всё. Он там один, с палкой, на двадцати процентах, и что-то случилось.
  
  Кристиан молчал и смотрел на Альдена, на юношу с золотыми волосами и синими глазами, в которых горело то, что Кристиан видел в зеркале ровно один раз в жизни, когда их мать умирала и он бежал через три коридора дворца, сбивая стражников.
  
  И не стал останавливать. Не потому, что бесполезно, хотя бесполезно. Не потому, что не нашёл слов, он всегда находил слова. А потому, что посмотрел на браслет, пульсирующий и тревожный, и понял то, что понимал давно, но не позволял себе признать: есть вещи сильнее стратегии.
  
  - Хорошо, - сказал он.
  
  Альден замер. Ждал спора, аргументов, "ты нужнее здесь" и "подожди донесения".
  
  - Хорошо? Просто хорошо?
  
  - Просто хорошо. - Кристиан встал, подошёл к шкафу, достал карту и развернул на столе. - Но не с одним отрядом.
  
  - У меня есть отряд, Кристиан. Ренард, Лира, Бран, тройка. Они здесь, в столице, со мной.
  
  - Шестеро магов и горстка бойцов. Этого может не хватить. - Кристиан посмотрел на него с тем редким выражением, в котором сквозь лёд проступало что-то тёплое. - Ты думаешь, я четыре недели при дворе только разговаривал? Я работал. Пока ты ходил по приёмам и говорил речи, я собирал подкрепление для твоего отряда. Тихо, без шума, по одному.
  
  Он достал из ящика стола список, аккуратный и пронумерованный.
  
  - Двадцать четыре человека. Двенадцать белых магов, двенадцать солдат. Все проверенные, все добровольцы, все из тех, кто был в лунных горах, кто видел, кто знает, кто верит. Вместе с твоим отрядом - три десятка человек. Достаточно, чтобы защитить одного упрямого чёрного мага. Лейтенант Гордон координирует новыми. Помнишь его?
  
  - С лунных гор. Боевой маг. Рыжий. Со шрамом.
  
  - Он. Из тех, кто дрался в смешанном отряде, кто видел, как чёрные маги прикрывали белых. Он не верит слухам, он верит глазам.
  
  - Ты собрал подкрепление за моей спиной.
  
  - За твоей спиной, перед твоим носом и по бокам от твоей головы. Ты не заметил, потому что ты идеалист: ты веришь в речи, а я верю в мечи. Речи - чтобы выиграть время. Мечи - когда время кончилось.
  
  - Я знал, что рано или поздно те, кто стоит за слухами, перейдут от слов к делу. Слухи - первый шаг, давление - второй, насилие - третий. Это всегда так, во все времена, при всех королях. Я видел его письмо. "Волнения. Эвакуация." Это третий шаг.
  
  - И ты готовился.
  
  - Я Валерон. Мы всегда готовимся. - Кристиан сложил карту и протянул Альдену. - Отряд в казармах. Собран, снаряжён, ждёт приказа.
  
  Альден стоял с картой в руке, с пульсирующим браслетом.
  
  - Спасибо, - сказал он тихо.
  
  - Не благодари. Езжай, найди его, разберись, что произошло. И если кто-то поднял руку на Эйвена Тенвальда и его людей... - Кристиан помолчал. - Тогда это уже не слухи, а преступление. Против подданного короны, против лорда, против героя войны. И это я использую при дворе, против Валлиса, против всех, кто за этим стоит.
  
  - Ты думаешь, это организовано?
  
  - Я знаю, что организовано. Те же люди, та же схема: слухи, давление, насилие. Рован писал об этом. Организованная кампания, она не прекратилась, она изменила форму.
  
  - Кристиан, если это те же люди, что стояли за белыми магами у ритуального круга...
  
  - То враг, который сбежал из лунных гор, не сидит без дела, - закончил Кристиан. - Да, я думаю да. И Рован думает. Его последняя записка: "Слежу. Враг ушёл глубоко." Глубже, чем мы думали. Не только в горах, но и при дворе, в городах, в головах.
  
  - Война не кончилась, - сказал Альден.
  
  - Война не кончилась. Она изменила поле боя: с гор на улицы, с формаций на слова, с искажённых на людей.
  
  Кристиан подошёл к Альдену и положил руки на плечи.
  
  - Езжай. Быстро. Возьми отряд, найди Эйвена, защити его. А я здесь, буду делать то, что умею.
  
  - Что именно?
  
  - То, чему учил отец, - сказал Кристиан и впервые на памяти Альдена улыбнулся. Не кривой придворной улыбкой, а настоящей, острой, опасной. - Побеждать.
  
  ***
  
  Альден выехал через час, на рассвете. Ренард и Лира по правую руку, Бран по левую, тройка за спиной, и за ними подкрепление Кристиана: двенадцать белых магов, двенадцать солдат, с гербом Валерон на знамени. Тридцать человек.
  
  Лейтенант Гордон рядом, рыжий, со шрамом через бровь, со спокойным и профессиональным лицом .
  
  - Три дня, - сказал Альден. - Может, два.
  
  - Два, - ответил Гордон. - Если не жалеть лошадей.
  
  - Не жалеть.
  
  Они поскакали через город, через ворота, по дороге на север, в горы.
  
  Браслет пульсировал. Тепло. Слабо. Далеко.
  
  Держись. Еду. Два дня.
  
  А в столице, в пустом кабинете, Кристиан Валерон сел за стол, достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начал писать. Не одно письмо, а двенадцать. Каждое другому адресату, каждое с другими словами, каждое точное, как удар шпаги.
  
  Валлис хотел войну слов? Кристиан Валерон принял вызов.
  
  ***
  
  Они скакали не останавливаясь. Два дня и две ночи. Лошади менялись на станциях, потому что Кристиан позаботился: свежие на каждом перегоне, оплаченные заранее, ждущие. Люди не менялись. Тридцать человек в сёдлах днём и ночью, с короткими привалами на полчаса.
  
  Гордон не жаловался, и его люди не жаловались. Они были из тех, кто дрался в лунных горах. Они знали, что значит "срочно".
  
  Альден летел впереди, не на крыльях, а на лошади. С лицом, от которого встречные путники сворачивали с дороги, с глазами, в которых не было ничего, кроме одного направления - север.
  
  Браслет пульсировал слабо, как свеча, которую вот-вот задует ветер. Каждый час Альден прижимал его к груди, посылал золотую нить, тёплую и живую, и слушал ответ, далёкий и тихий.
  
  Бьётся. Ещё бьётся. Ещё жив.
  
  На второй день к вечеру - горы, перевал, знакомая дорога, по которой он уезжал, по которой обещал вернуться.
  
  ***
  
  И замок.
  
  Они увидели его с перевала в закатном свете, Альден натянул поводья и лошадь встала.
  
  Ворота были распахнуты, не открыты, а выбиты. Одна створка висела на петле, скособоченная, как сломанное крыло, вторая лежала во дворе, расколотая надвое.
  
  Мост цел, но перила разломаны, камни сбиты и валялись в реке.
  
  Двор - мусор, битая посуда, ломаная мебель. Обрывки ткани - Хельгины занавески, с вышитыми цветами, которые она шила три зимы, втоптаны в грязь.
  
  Альден медленно спешился, вошёл через выбитые ворота в разорённый двор и шёл по мусору, по битому стеклу, по обрывкам Хельгиных занавесок.
  
  Он видел всё, каждую деталь, каждый осколок, каждую трещину. Дом, который был тёплым, дом, в котором пахло сдобой, дом, в котором Бранд говорил "замок стоит, ты жив, хорошего дня", дом, в котором Хельга пекла пироги с брусникой и ставила каждую неделю в углу стола. Разорённый. Осквернённый. Мёртвый.
  
  Чёрная обугленная кухня. Не сгоревшая полностью, каменные стены устояли, но внутри пепел, зола и запах гари. Хельгина печь в которой пеклись пироги, разбита. Кто-то ломал специально, методично, кувалдой.
  
  Башня главы рода - окна выбиты. Внутри погром: мебель перевёрнута, книги разбросаны, некоторые порваны. Гобелены, из-за которых Бранд спорил с Варианом, сорваны со стен. Один разрезан крест-накрест.
  
  Чашка с неровной ручкой, которую Эйвен слепил в семь лет, лежала на полу в осколках.
  
  Альден остановился посреди двора с кулаками, сжатыми так, что ногти впились в ладони. С белым неподвижным лицом. С глазами, в которых горело то, чего в них не бывало никогда, то, что Альден Валерон, мягкий, тёплый и золотой, не позволял себе. Ярость. Не злость и не гнев. Ярость тихая и ледяная, та, которая не кричит, не бьёт и не плачет, та, которая запоминает каждое лицо, каждое имя, каждый осколок.
  
  Я найду вас. Каждого. И вы ответите. За чашку. За печь. За занавески. За каждый камень этого дома.
  
  - Сэр, - Гордон, рядом, тихо. - Здесь никого. Обыскали весь замок. Пусто.
  
  - Деревня, - сказал Альден голосом, который не был его голосом.
  
  - Видели огни. Нижняя деревня частично сожжена, но есть дым из уцелевших домов.
  
  - Едем.
  
  ***
  
  Нижняя деревня встретила их настороженно. Половина домов обгорели, крайний мельников - чёрный остов, амбар - пепелище, колодезный журавль сломан. Но люди были: те, кто остался, кто не ушёл с Эйвеном через тайный ход, кто закрыл двери и переждал, как Эйвен просил.
  
  Ппожилой староста вышел, с лицом серым от усталости и пепла.
  
  - Лорд Валерон, - сказал он, узнав герб.
  
  - Что произошло?
  
  И староста рассказал.
  
  Пришли на рассвете, сотни, с факелами, с белыми магами, семь или восемь. Жгли, ломали, кричали "смерть чёрному колдуну", "очистим землю". Шли к замку.
  
  Лорд Эйвен встал на стену, один, бледный, с палкой. И напустил туман, страшный, с тенями, с воем, с ледяными иглами. Толпа побежала, маги - нет, маги били по туману, ломали. Но пока ломали, лорд Эйвен увёл людей, тех, кто успел добежать до замка, через тайный ход.
  
  - Сколько ушло?
  
  - Сто с лишним. С Брандом, с Хельгой, с тётушками, с лордом.
  
  - Куда?
  
  - В горы. Говорил, к гоблинам.
  
  - А те, кто не ушёл?
  
  - Мы закрылись, переждали, как лорд велел. Они прошли мимо, к замку, выбили ворота, ломали внутри часа три. Потом ушли обратно по дороге, откуда пришли.
  
  - Кто вёл? - спросил Гордон. - Маги? Кто-то из местных?
  
  - Не местные. Никого не узнал. Маги не представлялись. Один главный, высокий, в белой мантии без знаков, командовал, остальные слушали.
  
  - Жертвы?
  
  - Ранены трое, тяжело никого. Лорд Эйвен велел не сражаться. Мы не сражались. Поэтому живы.
  
  Альден слушал и запоминал каждое слово.
  
  - Эйвен. Где он? Как он?
  
  Староста посмотрел на него и помолчал.
  
  - Лорд был плох, - сказал он осторожно. - Ещё до того, как увёл людей. Серый, с палкой, еле стоял. Он держал туман на всю деревню, один. Потом не знаю.
  
  ***
  
  Перевал. Горная тропа. Контур, пульсирующий в камне.
  
  Альден скакал впереди отряда. Лошадь хрипела, тропа сужалась. Он бросил лошадь у подножия и побежал пешком, по камням, вверх, через последний поворот.
  
  Поселение. Серебряные деревья, каменные дома, огни, дым из очагов, запах еды, трав и жизни. И люди среди гоблинов, его люди, люди Эйвена, сидящие у костров, в гоблинских шкурах, с мисками и с детьми. Живые.
  
  Хельга увидела первой, вскочила с кастрюлей, которую не выпускала.
  
  - Альден! Альден!
  
  Он не остановился. Прошёл мимо, мимо Хельги, мимо Бранда, который встал, мимо кузнеца, который опустил молот, мимо Мирены, которая выбежала из пещеры с лицом, на котором облегчение и страх одновременно.
  
  - Где? - сказал он. Одно слово.
  
  - Пещера. Та самая. Альден, он...
  
  Он уже шёл. К пещере, к серебряным прожилкам в камне.
  
  ***
  
  Вошёл.
  
  Полумрак. Тепло. Серебряное свечение стен, потолка, воздуха. Запах горных трав. Тишина.
  
  И на ложе, в шкурах, в мягком серебряном свете - Эйвен.
  
  Бледный, нет, белый, прозрачный, как стекло, как лёд, как то, из чего ушло всё, кроме самой тонкой нити жизни. Чёрные волосы, разметавшиеся по меху, с бусинами, которые серебрились в полумраке. Бескровные губы, тени под глазами. Тонкие руки поверх шкур, с проступающими венами, с браслетом на запястье.
  
  Дышал. Еле заметно. Грудь поднималась на полсантиметра и опускалась. Жив.
  
  Альден упал на колени на каменный пол рядом с ложем. Руки протянулись и коснулись лица, холодного и острого, с выступающими скулами. Подхватил, приподнял, осторожно, как поднимают то, что может рассыпаться от прикосновения. Прижал к себе, к груди, к сердцу. Обнял руками, телом, всем.
  
  И не плакал. Не мог. Слёзы кончились где-то между разорённым двором и разбитой чашкой, между сломанной печью и порванными занавесками. Кончились, и осталась только тишина. Внутри. Огромная и пустая.
  
  - Я здесь, - прошептал он в чёрные волосы, в бусины, в запах горных трав и серебряного мха. - Слышишь? Я здесь. Я приехал. Я больше не уеду. Никогда. Слышишь? Всё может гореть: двор, столица, советники, весь мир. Мне всё равно. Я здесь. С тобой. И больше ни шагу.
  
  Браслет на запястье Эйвена дрогнул и потеплел. Золотая нить, тонкая и далёкая, вдруг стала близкой, рядом, здесь. Пульс, нитевидный и еле заметный, стал ровнее.
  
  ***
  
  Лёгкое прикосновение к плечу. Мирена, тихая, с мокрыми глазами и сухим голосом.
  
  - Альден. Он очень слаб. Три дня не ест. Я пробовала по капле, как раньше. Не глотает. Зелье с трудом, бульон не берёт. Я не могу его накормить. Может, у тебя получится.
  
  Она протянула глиняную миску с тёплым густым бульоном, пахнущим травами. Хельгиным. Даже в гоблинской кухне, в чужом очаге, в чужом котле Хельгин бульон пах домом.
  
  Альден взял одной рукой, второй не отпуская Эйвена, ни на секунду.
  
  - Ты должен есть, - сказал он тихо и нежно, проведя ладонью по лицу Эйвена, по щеке, по виску, по волосам, привычным движением, тем, которое его руки помнили: девятнадцать дней, каплю за каплей, ночь за ночью. - Слышишь? Должен. Набираться сил. Возвращаться.
  
  Устроил Эйвена удобнее на своих руках, голову на сгиб локтя. Поднёс миску к бескровным губам, наклонил осторожно. Капля, золотистая и тёплая, на нижнюю губу.
  
  Эйвен не глотнул. Капля скатилась по подбородку, по шее, в шкуры. Ещё одна и ещё. Губы не двигались, горло не сокращалось. Рефлекс, который работал девятнадцать дней назад, молчал. Тело отказывалось, слишком слабое, слишком пустое, слишком далёкое.
  
  Альден посмотрел на миску, на Эйвена, на бескровные губы. И решил. Без раздумий и без колебаний, как решал всегда, как решил дышать за него четыре часа, как решил не отпускать девятнадцать дней.
  
  Набрал в рот немного, глоток тёплого и солёного бульона. Склонился к Эйвену низко, близко, как склонялся тогда, на камне, когда дышал за него. Нашёл губами его губы, бескровные и холодные, раздвинул мягко и осторожно, и перелил. Медленно, по капле. Бульон, тёплый и живой, потёк между губ, по языку, к горлу.
  
  И Эйвен глотнул. Еле заметно, движение горла слабое и рефлекторное, но глотнул. Принял. Не от ложки и не от пузырька, а от губ, от тепла, от Альдена.
  
  Ещё глоток. Набрать, склониться, губы к губам, перелить. Глоток и ещё. Медленно и терпеливо, как самое важное дело в его жизни. Потому что оно и было.
  
  На пятом глотке Эйвен шевельнулся, еле заметно, пальцы на руке Альдена дрогнули. На седьмом дыхание изменилось, стало глубже. На девятом веки дрогнули и длинные чёрные ресницы затрепетали, как крылья бабочки.
  
  А на десятом, когда Альден склонился с очередным глотком, губы Эйвена под его губами шевельнулись. Не принимая бульон. Отвечая.
  
  Глаза открылись. Чёрные, мутные, далёкие, как у человека, который всплывает с огромной глубины и видит далеко, высоко, сквозь толщу воды свет. Золотой и тёплый.
  
  - Аль...ден...
  
  Шёпот. Не голос, а тень голоса. Дуновение.
  
  Альден отстранился на сантиметр, чтобы видеть, чтобы глаза встретили глаза. Синие и чёрные. Золото и серебро.
  
  - Я здесь. Я с тобой. Я больше тебя не оставлю.
  
  Обнял крепче, прижал ближе, голову Эйвена к своей груди, к сердцу. Чтобы слышал стук, ровный, сильный и живой.
  
  И Эйвен заплакал, тихо, беззвучно, без сил. Слёзы просто потекли из уголков глаз по вискам, по впалым острым щекам, по подбородку, в шкуры, в руки Альдена. У него не было сил на всхлип, на рыдание. Просто слёзы, как вода из переполненного колодца, как то, что копилось в темноте, в одиночестве, и наконец нашло выход.
  
  - Не плачь, - прошептал Альден, вытирая их пальцами. - Не плачь. Слышишь? Я здесь. Я их найду, каждого, и они ответят. За твой дом, за твою печь, за Хельгины занавески, за всё. А твой дом мы восстановим. Вместе. Каждый камень, каждую стену. Новую печь, новые занавески, Хельга сошьёт лучше. Бранд починит мост. Гобелены повесим новые, и Вариан снова будет требовать их снять, и Бранд снова откажет. И всё будет как было. Только лучше. Обещаю.
  
  - Аль...ден... ты здесь... это не сон...
  
  - Не сон. Я здесь, живой, настоящий. Потрогай, если не веришь.
  
  Рука Эйвена, невесомая и дрожащая, поднялась и коснулась щеки Альдена. Мокрой. Потому что Альден тоже плакал оказывается, и не заметил.
  
  - Тёплый, - прошептал Эйвен. - Настоящий.
  
  - Настоящий. И никуда. Больше никуда. Ни в столицу, ни ко двору, ни к Валлису. Здесь. С тобой. Всегда.
  
  - Альден... двор... Кристиан...
  
  - Кристиан справится. Он Валерон. А я здесь. С тобой. Потому что это важнее. Ты важнее. Важнее двора, важнее политики, важнее всего.
  
  - Всё может гореть?
  
  - Всё может гореть синим пламенем. Весь мир. Мне всё равно. Если ты здесь и дышишь и смотришь на меня этими своими невозможными чёрными глазами.
  
  Эйвен слабо улыбнулся.
  
  - Тогда покорми меня ещё.
  
  Альден засмеялся сквозь слёзы, которые, оказывается, не кончились.
  
  - С удовольствием.
  
  И взял миску, набрал в рот, склонился. Губы к губам. Бульон, тёплый, золотистый и живой, потёк, и Эйвен глотал, медленно, по капле, принимая жизнь из его рта, из его тепла, из его рук.
  
  Мирена у входа записала в блокнот: "День четвёртый. Начал есть. Метод нестандартный, но эффективный."
  
  И ниже, мелко, не для блокнота, а для себя:
  
  "Финн, ты бы понял. Ты всегда понимал."
  
  Глава 103. Осколки
  
  Дни снова тянулись, но иначе. Не пустые и не безнадёжные, а наполненные присутствием, теплом, руками, которые держали, голосом, который говорил тихо, ровно и бесконечно.
  
  Альден не отходил. Ни на шаг, ни на минуту. Спал с Эйвеном в руках, ел рядом, листал донесения одной рукой, второй обнимая. Отряд Гордона снаружи, в поселении, развернувший лагерь у серебряных деревьев, был не его заботой: Гордон справлялся, Бранд справлялся, Хельга справлялась. Альден справлялся с единственным, что имело значение.
  
  Кормил. Держал ночами, когда сон Эйвена не был сном, а был полем боя: тени, крики, огонь, факелы оранжевые и дымящие, лица искажённые и чужие, и крик "смерть чёрному колдуну".
  
  Эйвен метался в шкурах, в руках Альдена, пальцы впивались в рубашку, голова моталась, губы шептали неразборчиво и рвано.
  
  - ...не трогайте... они мои люди... не трогайте их...
  
  - Тише, - шептал Альден, прижимая, обнимая, удерживая. - Тише. Это сон. Только сон. Они в безопасности. Все. Ты их спас.
  
  - ...мельник... дом горит... дети босые...
  
  - Живы. Все живы. Мельник здесь, дети здесь. Спят в тепле, в шкурах. Хельга кормит их кашей каждое утро.
  
  - ...чашка... моя чашка... разбили...
  
  - Мы склеим. Или ты сделаешь новую, я помогу. Будет ещё кривее. Обещаю.
  
  Иногда Эйвен просыпался резко, с криком, застрявшим в горле, с дикими чёрными глазами, без серебра, не понимая, где он, не узнавая никого. И Альден проговаривал снова и снова.
  
  - Я здесь. Я с тобой. Это пещера, у гоблинов. Ты в безопасности. Все в безопасности.
  
  Узнавание возвращалось медленно и мучительно. Чёрные глаза фокусировались, находили синие и цеплялись, как утопающий цепляется за верёвку.
  
  ***
  
  А иногда Эйвен не засыпал и говорил то, от чего у Альдена сжималось горло.
  
  - Я плохой глава рода.
  
  - Нет.
  
  - Я не смог защитить. Замок, деревню, людей. Тысячу лет Тенвальды защищали. А я бежал. С палкой. Через горы.
  
  - Ты спас их, - говорил Альден твёрдо, каждый раз одни и те же слова, потому что Эйвен не слышал, не мог услышать, не с первого раза и не с десятого. - Сто двадцать три человека. Ты вывел через горы, через перевал, босых, замёрзших, с детьми, со стариками. На своих одиннадцати процентах. Ты их спас.
  
  - Любой лорд...
  
  - Ни один лорд в этом королевстве не сделал бы того, что сделал ты. Они послали бы армию, или сдались, или убили нападающих. Ты не убил никого. Напустил туман и иглы, от которых мурашки, а не трупы. Не пролил ни капли крови. Ты самый сдержанный человек, которого я знаю. Потому что ты думаешь не о гордости, а о людях.
  
  Иногда после этих слов Эйвен засыпал под голос Альдена, под его руки, под его сердце, бьющееся рядом.
  
  А иногда говорил тише, глуше, страшнее.
  
  - Я ничтожество.
  
  Без эмоций. Как констатируют факт.
  
  - Не смей, - говорил Альден.
  
  - Вариан был прав. Я не думаю, я бросаюсь. Каждый раз. Отдал всю тьму в круге и умер. Держал туман на одиннадцати процентах и упал. Не слушаю никого. И каждый раз кто-то расплачивается. Финн расплатился жизнью. Мои люди расплачиваются домами. Ты расплачиваешься всем.
  
  И на этих словах Альден обнимал его молча и крепко, без слов, потому что слова не работали, потому что Эйвен не слышал. Обнимал и держал, пока слёзы, тихие и беззвучные, не заканчивались, пока дыхание не выравнивалось, пока тело, напряжённое и дрожащее, не обмякало в его руках.
  
  ***
  
  Ему становилось лучше. Медленно, по осколкам, как собирают разбитое.
  
  На третий день сел сам, без помощи, с дрожащими руками, но сам. На пятый вышел из пещеры на свет и на воздух, щурился от утреннего солнца и стоял с палкой и Альденом под руку, и смотрел на поселение, на серебряные деревья, на своих людей, живущих среди гоблинов.
  
  Дети играли с гоблинскими детьми. Курносый мальчик и Тир были неразлучны, бегали и смеялись, не понимая слов друг друга и понимая всё остальное. Хельга на гоблинской кухне командовала тремя гоблинскими женщинами, каждая из которых была вдвое выше неё, и они слушались, потому что Хельга. Кузнец Хаген у гоблинской наковальни ковал рядом с гоблинским кузнецом, молча и синхронно: удар, удар, два молота в одном ритме.
  
  - Живут, - прошептал Эйвен.
  
  - Живут, - подтвердил Альден.
  
  - Вместе.
  
  Что-то в его глазах изменилось. Не серебро, оно ещё не вернулось, а что-то другое, что Альден узнал. Искра. Маленькая и хрупкая, но искра.
  
  Он возвращается.
  
  На седьмой день спорил с Миреной о дозировке зелья. На восьмой читал донесения Гордона. На девятый обсуждал с Брандом план восстановления замка. На десятый стал похож на себя: почти, с оговорками, с тенями под глазами, с паузами, когда взгляд уходил куда-то далеко, в место, где горели факелы. Но тот же голос, тот же наклон головы, та же привычка слушать всех и решать по-своему.
  
  ***
  
  На одиннадцатый день он остановился. Посреди фразы, посреди разговора с Брандом о кровле северной башни. Замер с открытым ртом и расширившимися глазами.
  
  - Мама, - сказал он. - Где мама.
  
  Голос изменился из спокойного в тот, который Альден слышал в кошмарах. Тонкий, высокий, детский.
  
  - Она была в замке, в восточном крыле, с сиделкой. Где она? Мы вывели её?
  
  Он вскочил, палка упала, руки схватили Бранда за плечи.
  
  - Бранд! Она не ходит сама, она не понимает, что происходит, ГДЕ ОНА?
  
  Мирена появилась рядом мгновенно, руки на плечи Эйвена, мягко и крепко.
  
  - Тише. Дыши. Смотри на меня. Дыши.
  
  - Мирена, мама...
  
  - Она здесь. В поселении. В пещере рядом с моей. Бригит вывела её через ход, первой, ещё до того, как ты напустил туман. Мама была первой, кого мы вывели. Она в безопасности, тётушка Бригит не отходит от неё.
  
  Эйвен стоял без палки и без опоры, качаясь. Его руки на плечах Бранда дрожали.
  
  - Я забыл, - прошептал он. - Одиннадцать дней. Думал о замке, о людях, о стенах, о кровле. И забыл о маме. О своей маме.
  
  - Ты был без сознания четыре дня, - сказала Мирена. - Потом едва мог сидеть. Ты не забыл, ты не мог.
  
  - Я хочу её видеть. Сейчас.
  
  ***
  
  Пещера рядом с Мирениной, маленькая и тёплая, с серебряными прожилками, мягко светящимися, с запахом трав Бригит, зелёных и успокаивающих.
  
  Бригит сидела у ложа с вязанием и тихой песней. Увидела Эйвена в проёме и её лицо изменилось: мягкое, доброе лицо стало осторожным.
  
  - Эйвен, - сказала она тихо. - Она спит. Но ты знаешь...
  
  - Знаю, - сказал он.
  
  Бригит посмотрела на него, на его лицо, на его глаза, и не вышла. Не на этот раз. Осталась стоять у ложа, между племянником и его матерью, как стояла десять лет, как стояла всегда.
  
  Эйвен стоял у входа. Не входил. Смотрел.
  
  На ложе, в шкурах, под одеялом, с серебряным мхом на подушке лежала женщина. Худая и бледная, с чёрными волосами, длинными и спутанными, с ранней сединой на висках. С лицом, красивым когда-то, давно, в другой жизни. Сейчас пустым и неподвижным.
  
  Его мать.
  
  Она спала тихо и ровно, как спала всегда. Десять лет. С того дня, когда Эйвену было восемь, и мир взорвался, и отец погиб, и что-то в её голове сломалось навсегда. Она не знала о войне, о горах, о гоблинах. Не знала, что её сын стал высшим магом, спас пять тысяч жизней, умер и вернулся. Не знала, что замок разорён. Просто спала. И иногда открывала глаза и кричала, потому что видела тьму. Его тьму. Ту, которая текла в крови её сына и приводила её в ужас, в тот глубокий животный ужас, который не подчиняется разуму и не знает слов. Бригит кормила её, мыла, переодевала и пела песни. Десять лет. Каждый день. И десять лет следила, чтобы Эйвен не подходил слишком близко.
  
  Эйвен стоял у входа и не мог войти. Не потому, что не хотел. Потому что знал: если подойдёт, если коснётся, даже спящая, она почувствует тьму. Её тело отодвинется, инстинктивно, бессознательно, как отодвигаются от огня. А если проснётся, если откроет глаза и увидит его, стоящего рядом, с серебром в глазах, с тьмой, которая возвращается, каплю за каплей, в его каналы, она закричит. Как кричала, когда ему было девять, и он пришёл к ней в комнату, и протянул руку, и она увидела его пальцы, и серебро, и то, чего она боялась больше всего на свете, и закричала так, что прибежала Бригит, и Хельга, и Бранд, и маленький Эйвен стоял в коридоре и не понимал, почему мама кричит, когда он рядом.
  
  Потом понял. И больше не подходил.
  
  - Я не могу к ней подойти, - прошептал он. - Десять лет не могу. Она чувствует тьму. Даже во сне. Даже без сознания. Я её сын, и она боится меня больше, чем всего остального на свете.
  
  Альден стоял за ним близко, не касаясь, потому что это не то, что можно исправить прикосновением.
  
  - Она больна, Эйвен. Это не она боится. Это болезнь.
  
  - Я знаю. Я знаю, что это болезнь, и что она не виновата, и что тьма для неё - это то, что убило моего отца, и сломало её мир, и отняло всё. Я знаю. Но от этого не легче. Потому что я смотрю на неё и вижу свою мать, а она смотрит на меня и видит тьму. И я не могу это изменить. Не могу вытащить из себя то, что я есть. Не могу перестать быть чёрным магом. Не могу стать тем сыном, которого она могла бы обнять.
  
  Он стоял у входа и смотрел. На её руки, тонкие, с длинными пальцами. Его руки такие же: те же пальцы, та же форма ногтей, та же линия от запястья к мизинцу. Он мог пересчитать веснушки на её запястье, потому что выучил их наизусть, с расстояния в три шага, за десять лет. Ближе он не подходил.
  
  - Каждый год, на её день рождения, - прошептал он, - я прошу Бригит положить серебряный мох ей на подушку. Потому что Бригит сказала, ей нравился запах. Тогда, когда она ещё была собой. И я стою в коридоре, и слушаю, как Бригит поёт ей, и представляю, что это я сижу рядом. Что это моя рука на её лбу. Что она улыбается мне. Десять лет я представляю.
  
  Голос сломался.
  
  Бригит, стоявшая у ложа, отвернулась. Её плечи вздрогнули.
  
  - Она красивая, - прошептал Альден. - Ты похож на неё. Руки, пальцы, линия подбородка.
  
  - Она не знает. Ничего. Не знает, что я её люблю. Что я каждый вечер проверяю, горит ли свет в её окне. Что я прошу Хельгу варить тот отвар из ромашки, который она пила раньше, хотя Марет говорит, что ей всё равно, что пить. Мне - не всё равно.
  
  - Она знает, - сказал Альден. - Не здесь, может быть, нет. Но где-то, там, куда мы не можем дотянуться.
  
  - Ты не можешь этого знать.
  
  - Не могу. Но верю. Потому что если Госпожа слышит, если горы помнят, если контур чувствует, то мать чувствует тем более.
  
  Эйвен не подошёл ближе. Не наклонился. Не коснулся. Потому что если коснётся, она вздрогнет во сне и отодвинется, и это будет больнее, чем всё, что с ним случилось за последние месяцы. Больнее формации, и круга, и четырёх часов без сердцебиения, и разорённого замка. Больнее всего.
  
  Он стоял у входа и прошептал, тихо, чтобы она не услышала, чтобы тьма в его голосе не коснулась её сна.
  
  - Мама. Это я. Эйвен. Ты в безопасности. Я рядом. Не близко, не так, как хотел бы. Но рядом. Всегда.
  
  Бригит подошла к нему и положила руку на плечо. Тёплую, пахнущую травами и землёй.
  
  - Она спит спокойно, - сказала Бригит тихо. - Здесь, в горах, ей лучше. Воздух. Тишина. Серебряный мох в стенах. Она не кричала ни разу с тех пор, как мы пришли.
  
  - Потому что меня не было рядом, - прошептал Эйвен.
  
  - Потому что горы лечат, - мягко сказала Бригит. - Не всё. Но что-то. Дай ей время.
  
  Альден увёл его за руку, из пещеры, на воздух, к серебряным деревьям, к свету. Эйвен шёл, держась за его руку, с мокрым лицом, с глазами, в которых впервые за дни мелькнуло серебро. Не много, искра, капля. Но серебро.
  
  Возвращается. Медленно, по осколкам. Но возвращается. И я здесь. И никуда не уйду.
  
  ***
  
  Птица прилетела на рассвете четырнадцатого дня.
  
  Не ворон, как у Вариана. Сокол, золотой и светящийся, магический конструкт, сотканный из белой энергии, с перьями, мерцающими, как жидкий свет. От Кристиана, такая птица стоила магу трёх часов концентрации и половины дневного резерва. Значит, важное.
  
  Сокол влетел в пещеру сквозь утренний свет и сел на руку Альдена, сияющий и невесомый. Раскрыл клюв и заговорил голосом Кристиана, ровным, холодным и точным.
  
  "Альден. Коротко, без лирики.
  
  Первое: нападение на замок Тенвальд не стихийное. Организовано, финансировано. Белые маги не из корпуса, а наёмники. Семь человек. Трое идентифицированы - бывшие ученики Кордена. Его школа, его методы, его формула конвертации. Корден в тюрьме, но его ученики на свободе. До сих пор.
  
  Второе: Валлис отстранён от должности. Вчера, королевским указом. Дорнан нашёл переписку - Валлис координировал кампанию слухов через посредников. Не один, с группой. Имена у меня. Расследование идёт.
  
  Третье: Рован прислал сообщение. Одно слово: "Близко." Больше ничего.
  
  Четвёртое: король в ярости. Нападение на лорда, героя войны, кавалера Серебряной Звезды - государственное преступление. Указ о розыске подписан. Армейский отряд выслан для восстановления порядка во владениях Тенвальд. Двести человек, будут через неделю.
  
  Пятое: я сделал то, что обещал. Двенадцать писем, двенадцать адресатов, каждое попало. Валлис - первая фигура, не последняя. Работаю дальше.
  
  Шестое: передай Эйвену, что его замок будет восстановлен за счёт короны. Личное распоряжение, не обсуждается. Пусть не спорит.
  
  Седьмое: береги себя. И его.
  
  Я справлюсь. Кристиан."
  
  Сокол замолчал, сложил крылья и растаял золотыми искрами, осевшими на руку Альдена и погасшими.
  
  Эйвен сидел в каменном гоблинском кресле со шкурами, слушал молча. Его лицо, бледное, но уже не серое и не прозрачное, было неподвижным. Глаза с возвращающимся серебром смотрели на то место, где только что сидел сокол.
  
  - Ученики Кордена, - сказал он тихо.
  
  - Корден в тюрьме, но его школа жива. Его формула конвертации жива. Его люди на свободе.
  
  - Были на свободе. Троих идентифицировали.
  
  - Троих из семи.
  
  - Кристиан найдёт остальных.
  
  - Кристиан найдёт исполнителей, - сказал Эйвен. - Не заказчика.
  
  ***
  
  Альден сел рядом и посмотрел на Эйвена, на его лицо, на выражение, которое узнавал: не отчаяние, не злость, а мысль, холодная и точная, та, что появлялась, когда Эйвен переставал быть мальчиком с палкой и становился тем, кем был - стратегом, который видит доску целиком.
  
  - Рассказывай, - сказал Альден. - Что ты видишь.
  
  - Линии, которые сходятся. Слухи организованы. Нападение организовано. Ученики Кордена организованы. Валлис координировал. Но Валлис - советник, не лидер. Он не мог придумать это сам. Кто-то стоял за ним, как кто-то стоял за Корденом, как кто-то стоял за формациями в горах, как кто-то являлся во снах и обещал "новый мир".
  
  - Чёрный маг. Тот, который сбежал дважды.
  
  - Тот, чья аура знакома. Тот, кого Рован ищет. И теперь "близко".
  
  Эйвен помолчал и посмотрел в серебряные прожилки стен.
  
  - Подумай. Кампания слухов - это не просто ненависть к чёрным магам, а стратегия. Сначала слухи, потом давление, потом насилие. Цель не замок Тенвальд, цель - то, что мы построили: союз, смешанные отряды, двойной щит, контур. Кто-то очень не хочет, чтобы это существовало, настолько, что организует нападение на лорда и рискует королевским гневом. Потому что если мы вместе, мы достаточно сильны, чтобы победить. А если порознь - слабые. И тогда следующая война, и в ней мы проиграем.
  
  - Враг не глупый.
  
  - Он проиграл в горах и сменил тактику. Зачем уничтожать нас, если можно заставить нас уничтожить друг друга? Зачем формации, если есть страх? Зачем искажённые, если есть люди с факелами?
  
  - Люди опаснее искажённых, - тихо сказал Альден.
  
  - Потому что искажённых можно освободить. А людей нужно убеждать. И это дольше, труднее и больнее. Кристиан делает своё дело при дворе. Рован ищет заказчика, и "близко" от Рована - это много. Когда он найдёт, мы будем знать кто, где и зачем. А мы должны быть готовы. Не на двадцати процентах с палкой, а по-настоящему. Тьма должна вернуться, каналы наполниться, сердце окрепнуть. И Тень Песни ждёт в камне, в долине. Я должен вернуться за ней.
  
  - Сколько времени?
  
  - Месяц, может, два. До полного восстановления, может, три. Но через месяц - пятьдесят процентов. Этого хватит.
  
  - Для чего?
  
  - Чтобы закончить войну. По-настоящему. Не разрушить очередную формацию и не упасть замертво. Найти того, кто стоит за всем. Посмотреть ему в лицо. И остановить так, чтобы не пришлось начинать сначала.
  
  - Не один, - сказал Альден.
  
  - Не один. Никогда больше. Я научился. Дорогой ценой, но научился. В прошлый раз я бросился один, воткнул меч, отдал всё и умер. И враг сбежал, потому что я думал, что нужно сделать, но не думал, что будет после. В этот раз - план. С Кристианом при дворе, с Рованом в тени, с Варианом в горах, с Гордоном на земле, с гоблинами рядом и с тобой всегда. Не один удар, а всё вместе, всё одновременно, чтобы ему некуда было бежать.
  
  - Как контур, - сказал Альден. - Семь узлов, замкнутый круг, без разрывов.
  
  Эйвен посмотрел на него и улыбнулся. Впервые за дни, не тенью и не намёком, а настоящей улыбкой. Слабой, но настоящей.
  
  - Как контур. Именно.
  
  ***
  
  Альден писал вечером, в пещере, при свете серебряных прожилок. Эйвен спал, наконец спокойно, без кошмаров, просто спал, с головой на шкурах и бусинами в волосах.
  
  Альден сидел рядом на каменном полу, с листом бумаги на коленях, с пером и гоблинской каменной чернильницей с серебряными рунами. Писал долго, зачёркивал, начинал заново.
  
  К полуночи закончил.
  
  "Кристиан. Получил. Понял. Спасибо за всё: за отряд, за Валлиса, за замок, за двенадцать писем. Ты сделал за месяц больше, чем я сделал бы за год. Признаю. Не привыкай.
  
  Эйвен жив. Приходит в себя медленно. Каналы были на восьми процентах, когда я приехал, сейчас четырнадцать. Возвращается, но не быстро.
  
  Замок видел. Не буду описывать. Скажу одно: они разбили чашку, которую Эйвен слепил в семь лет. Глиняную, с неровной ручкой. Она стояла на тумбочке десять лет. Из-за этой мелочи я готов найти каждого из семи белых магов и показать им, что умеет кавалер Золотого Щита, когда он по-настоящему зол.
  
  Но я не для этого пишу. Мне нужна твоя помощь.
  
  Семь белых магов. Ты идентифицировал троих. Мне нужны все семь, и мне нужно не просто найти, а разоблачить. Публично, при дворе, перед королём, перед магическим советом.
  
  Сейчас слухи говорят: "чёрные маги опасны". Народ верит, потому что боится. Против страха нужны не слова, а факты. И факт вот какой: на лорда Тенвальда, героя войны, напали не чёрные маги, а белые. Ученики Кордена, того самого, который создал формулу конвертации белой энергии в прах. Те, кто кричит "чёрные маги опасны", сами подожгли деревню и разорили дом. Это переворачивает всё.
  
  Чтобы это сработало, мне нужны все семь с именами, доказательствами, показаниями свидетелей - а их сто двадцать три, - с магическими сигнатурами и с перепиской, если найдёшь. И мне нужно связать их с Валлисом: одна линия, один заговор, от слухов до нападения.
  
  Дорнан. Он сломлен тем, что белые маги оказались предателями. Он ищет искупления. Скажи ему: "Вот семь магов, которые напали на героя войны. Они из школы Кордена. Найди их и восстанови честь корпуса." Он сделает.
  
  Ворнен. Покажи ему факты: формулу конвертации Кордена, которую его ученики используют. Ворнен учёный, он верит не словам, а формулам. Покажи, что школа Кордена - не теория, а горящие дома и разбитые ворота замка лорда, чьи формулы Ворнен цитировал двадцать три раза.
  
  Эйвен считает, за всем стоит один человек. Чёрный маг, сбежавший из лунных гор дважды. Рован "близко". Когда найдёт, нам понадобится полная цепочка - от исполнителей к заказчику. Без разрывов. Как контур.
  
  Мы не можем проиграть эту войну, Кристиан. Потому что она не за горы и не за замок, а за будущее. За мир, в котором мальчик десяти лет может подойти к чёрному магу и спросить "покажете?" - и не бояться.
  
  Держись, брат. Мы Валероны. Мы побеждаем.
  
  Альден.
  
  P.S. Скажи королю - лорд Тенвальд благодарит за восстановление замка. И не спорит. Впервые в жизни. Запиши дату."
  
  ***
  
  Утром Альден вышел на площадь поселения, к серебряным деревьям, под открытое небо. Поднял руки, закрыл глаза, и золотая энергия потекла из ладоней, сплетаясь и формируясь: крылья, клюв, хвост, перья из чистого света.
  
  Сокол, золотой и мерцающий, расправил крылья на его руке. С письмом, вплетённым в свет.
  
  - Лети. Быстро. К Кристиану.
  
  Сокол взмыл, и золотая точка стрелой полетела на юг.
  
  - Красивый, - сказал голос за спиной.
  
  Он обернулся. Эйвен стоял в проёме пещеры, с палкой, бледный, но стоял сам. И в глазах слабо мерцало серебро.
  
  - Ты должен лежать, - сказал Альден.
  
  - Я должен видеть, как мой побратим запускает магических птиц. Это терапевтически полезно. Я решил.
  
  - Ты решил.
  
  - Я глава рода. Мне можно.
  
  Альден подошёл и встал рядом, плечо к плечу. Два юноши на краю гоблинского поселения, на краю войны, которая ещё не кончилась.
  
  - Кристиан справится? - спросил Эйвен.
  
  - Кристиан - Валерон. Он всегда справляется.
  
  - Как и ты.
  
  Тишина. Утро. Серебряные деревья.
  
  - Ты написал "мы побеждаем", - сказал Эйвен тихо. - Это правда?
  
  Альден посмотрел на него. На бледное лицо, на серебро в глазах, на палку, на бусины в чёрных волосах - все на месте, ни одна не потерялась.
  
  - Правда, - сказал он.
  
  И в это утро, на краю гоблинского поселения, в горах, где контур пульсировал семью узлами, они оба в это поверили.
  
  Глава 104. Дальний родственник
  
  Вариан появился, как появлялся всегда: без предупреждения, без письма, без ворона. Просто вышел из-за скалы на горной тропе в чёрном плаще с одной звездой, с лицом, высеченным из гранита, с аурой, от которой тяжелел воздух.
  
  Гоблинский дозорный, молодой воин с серебряным копьём, увидел его первым и инстинктивно отступил на шаг, потому что от Вариана Тенвальда шарахались все. Всегда. Даже те, кто знал его, и даже те, кто не боялся ничего.
  
  Деревенские, сидевшие у костров, замерли. Дети спрятались за матерей. Кузнец сжал молот. Хельга выглянула из кухни и сказала "о богини".
  
  Вариан прошёл через поселение мимо серебряных деревьев, мимо костров, мимо расступающихся людей. Не смотрел по сторонам, не здоровался, не замедлял шаг.
  
  Подошёл к Бранду, стоявшему у входа в пещеру с топором и с лицом, на котором удивление, облегчение и привычная настороженность отражались одновременно.
  
  - Где этот идиот? - холодно спросил Вариан.
  
  Бранд не спросил "какой" и не уточнил. Кивнул на пещеру.
  
  - Внутри. С Альденом.
  
  Вариан вошёл без стука, потому что в пещерах не стучат и потому что Вариан.
  
  ***
  
  Эйвен сидел в кресле с книгой и одеялом на плечах, не звёздным, то осталось в замке, а гоблинским, из горного меха. Альден рядом, на ложе, с донесением Гордона. Они подняли головы одновременно.
  
  Вариан стоял в проёме. Чёрный плащ, одна звезда, каменное лицо. Он смотрел на Эйвена: на бледное лицо, на ввалившиеся щёки, на тени под глазами, на тонкие руки, на палку у кресла. На всё, что осталось от мальчика, который месяц назад стоял на стене замка и обещал быть благоразумным.
  
  И что-то в бесстрастных чёрных глазах Вариана Тенвальда дрогнуло. Не мускул и не бровь, а что-то глубже, за каменной маской, за годами одиночества, за привычкой не показывать ничего никому и никогда.
  
  Он подошёл двумя шагами и обнял Эйвена.
  
  Просто обнял. Молча и крепко. Руками, которые умели только разрушать, потому что тьма, потому что Тенвальд, потому что десятилетия в пустом замке. Руками, которые никого не обнимали, может быть, вообще никогда. Неуклюже, коротко, жёстко, как обнимает человек, который не умеет, но должен, потому что если не сейчас, то когда.
  
  Эйвен в его руках замер на секунду, не дыша, потому что Вариан обнимает, Вариан Тенвальд обнимает. Потом рассмеялся тихо и хрипло, с той интонацией, которая бывает, когда одновременно хочется плакать и смеяться, и смех побеждает, потому что плакать уже не осталось сил.
  
  - Если ты не ругаешься, - сказал он, - значит, я выгляжу совсем жалко.
  
  Вариан отстранился мгновенно, как будто обжёгся. Одёрнул плащ, вернул на лицо маску, каменную и безупречную, как будто ничего не было, как будто показалось.
  
  - Не надейся. Прямо сейчас и начну.
  
  ***
  
  Он отступил на шаг, скрестил руки и посмотрел сверху вниз тем взглядом, от которого ученики Академии бледнели, а маги с тридцатилетним стажем вспоминали, что у них срочные дела.
  
  - Ты чем думал, глава рода? Толпа с магами, семь белых магов, боевых и подготовленных. Ты на двадцати процентах, с палкой, с больным сердцем, без меча, без подмоги, без единого союзника, способного поставить щит. И ты что? Напустил туман? Вывел людей через горы? Один?
  
  - Не один. С Брандом, с Миреной, с...
  
  - С Брандом, который не маг, и с Миреной, которая ведьма. С кузнецом, у которого молот, и с Хельгой, у которой кастрюля. Это не подмога, это обоз.
  
  - Дядя...
  
  - Ты почему не попросил помощи? - Вариан наклонился близко, и его чёрные глаза были на расстоянии ладони. - У тебя магическая птица, связующая сеть Сигрун, браслет, через который можно позвать Альдена одним импульсом, контур, через который можно связаться с гоблинами за час. У тебя - я, в двух днях пути, с полной силой, со всем, что нужно. Ты мог позвать любого, всех. Ты не позвал.
  
  - Я не хотел навлекать неприятности ещё на кого-нибудь, - тихо сказал Эйвен.
  
  Вариан выпрямился, и его лицо, если это возможно, стало ещё холоднее.
  
  - Так можно говорить, - сказал он, - когда ты можешь справиться сам. Ты считаешь, что хорошо справился сам?
  
  Эйвен опустил голову и посмотрел на свои руки, тонкие и дрожащие, на палку, на одеяло.
  
  - Нет. Я не справился.
  
  ***
  
  Он поднял голову, посмотрел на Вариана, потом на Альдена, сидящего на ложе и молчащего, потом снова на Вариана. И встал. Медленно, с трудом, держась за подлокотник. Выпрямился, насколько мог. И опустился на колени перед Варианом, на каменный пол пещеры.
  
  - Эйвен... - начал Альден.
  
  - Мне нет прощения, - сказал Эйвен тихо, ровно и без дрожи, голосом формальным и ритуальным, тем, которым говорят слова, имеющие вес. - Я подверг опасности свой род, свою семью, своих людей. Не защитил замок, потерял дом, который тысячу лет стоял в этих горах. Я недостоин быть главой рода. И прошу тебя принять это звание. Ты Тенвальд, сильнейший из нас. Ты сохранишь род лучше, чем я.
  
  Вариан стоял неподвижно, и на его лице впервые на памяти Альдена было выражение. Настоящее, не маска и не камень. И это выражение было - ужас.
  
  - Что ты творишь? - сказал он тихо, севшим голосом.
  
  - Я передаю...
  
  - Встань. Немедленно. Встань. Сейчас.
  
  Вариан наклонился, схватил Эйвена за плечи и поднял - не грубо, не резко, но с той силой, которая не принимала возражений. Поставил на ноги и держал за плечи, не отпуская.
  
  - Не смей. Не смей никогда вставать передо мной на колени. Ты глава рода, единственный прямой наследник, ты Тенвальд. А я... - он замолчал на мгновение, и его руки на плечах Эйвена сжались. - А я просто твой дальний родственник. Дальний, Эйвен. Седьмое колено, боковая ветвь. Я не могу быть главой рода и не имею права. Кровь не та, линия не та. Замок не примет, контур не признает. Тысяча лет по прямой линии, и ты последний в ней. Без тебя рода нет. Не потому что некому управлять, а потому что кровь, магия, связь с землёй - то, что нельзя передать, нельзя украсть и нельзя отдать по собственному желанию, стоя на коленях в гоблинской пещере.
  
  - Так что в следующий раз, когда к твоему замку идёт толпа с магами, - продолжил Вариан, отпуская его плечи, отступая на шаг и возвращая медленно, с усилием, каменную маску, - ты думаешь, прежде чем совершить очередной безумный поступок. И зовёшь. Меня, Альдена, Сигрун, гоблинов, хоть самого Лорда Праха, если он согласится помочь. Но не справляешься один. Потому что ты не один и никогда не был один. И если ты этого ещё не понял, то ты глупее, чем я думал. А я думал - ты очень глупый.
  
  ***
  
  Эйвен стоял без палки и без опоры, покачиваясь.
  
  - Дядя.
  
  - Что?
  
  - Ты сказал "дальний родственник".
  
  - Сказал. Потому что факт.
  
  - Ты не дальний, - сказал Эйвен тихо. - Ты самый близкий. После Мирены, после Альдена. Ты семья. Настоящая. Не седьмое колено, не боковая ветвь. Семья.
  
  Вариан молчал. Каменное лицо, чёрные глаза, опущенные вдоль тела руки.
  
  - Это, - сказал он наконец, - не имеет отношения к обсуждаемому вопросу.
  
  - Имеет.
  
  - Не имеет. Приходи в себя, хватит валяться. Нам нужно обсудить дальнейшие действия. Я не собираюсь торчать в гоблинской пещере вечность.
  
  - Ты останешься?
  
  - Пока - да. У меня свободная неделя, волнения на моих землях улажены, виновные наказаны, подробности не важны. Я приехал, потому что... - он замолчал. - Потому что получил донесение о нападении на замок. Из сети Сигрун. Через четыре часа после того, как это произошло.
  
  - Четыре часа. Ты знал через четыре часа?
  
  - Знал. И ехал два дня. Альден приехал раньше.
  
  Он посмотрел на Альдена, стоящего у ложа с серьёзным лицом.
  
  - Валерон.
  
  - Вариан.
  
  - Хорошо, что ты здесь.
  
  - Хорошо, что ты тоже.
  
  ***
  
  - А теперь, - сказал Вариан, поворачиваясь к Эйвену, - сядь. В кресло, не на колени. В кресло. И расскажи мне всё с начала: что произошло, что ты сделал, что мы будем делать. По порядку и без лирики.
  
  - Без постскриптумов?
  
  - Без постскриптумов.
  
  Эйвен сел в кресло и укутался в одеяло. И начал рассказывать.
  
  А Вариан слушал. Молча и внимательно. С каменным лицом и руками, которые под плащом, где никто не видел, всё ещё дрожали.
  
  Глава 105. Ночной разговор
  
  Ночь. Пещера. Серебряные прожилки мерцали тихо, как далёкие звёзды. Тепло горячих источников поднималось из глубины, согревая камень, шкуры и воздух.
  
  Альден лежал, Эйвен в его руках, голова на груди. Привычно и правильно, единственная позиция, в которой мир был на месте, в которой браслеты, золотой и серебряный, пульсировали в одном ритме, в которой тревоги отступали на шаг, давая дышать.
  
  Эйвен не спал. Альден чувствовал по дыханию, по ресницам, которые щекотали кожу, по пальцам, которые чуть двигались на его рубашке. Думает.
  
  Потом Эйвен медленно приподнялся, опёрся на локоть и посмотрел на Альдена сверху вниз чёрными серьёзными глазами, в которых серебро мерцало в полумраке.
  
  - Альден.
  
  - М?
  
  - Я попробую поговорить с Чёрной Госпожой.
  
  Альден не вздрогнул и не напрягся. Просто посмотрел в чёрные глаза, в серебро.
  
  - Сейчас?
  
  - Сейчас. Ночью легче, тьма ближе. И мне нужны ответы. Если всё, что происходит - слухи, нападения, тот маг - если это козни Лорда Праха, то это может быть опаснее, чем мы думаем.
  
  - Я знаю.
  
  - Не волнуйся, - Эйвен легко коснулся его щеки. - Если я буду долго и крепко спать, это нормально. Я никогда не знаю, сколько времени займёт разговор. Иногда минуты, иногда часы, там время идёт по-другому.
  
  - Я знаю, - повторил Альден и поднял руку, накрыв его ладонь на своей щеке. - Поговори со своей Госпожой. Я буду тебя держать, столько, сколько надо. Никуда не денусь.
  
  - Обещаешь?
  
  - Обещаю. Когда я куда-нибудь девался?
  
  Эйвен улыбнулся, лёг обратно, голова на грудь Альдена, закрыл глаза и прижался щекой к его сердцу, слушая стук, ровный, тёплый и живой.
  
  Потом выдохнул длинно, медленно и ушёл. Не физически. Тело осталось, тёплое и дышащее, но пустое, как дом, из которого хозяин вышел. Дыхание стало глубже и ровнее, пульс замедлился, лицо разгладилось.
  
  Альден обнял крепче, закрыл глаза и стал ждать.
  
  ***
  
  Поле. Ночное и бескрайнее. Чёрная мягкая трава, серебрящаяся под лунным светом. Небо без края и без горизонта, всё звёзды. Миллионы. Близкие, такие близкие, что казалось, протяни руку и коснёшься.
  
  Эйвен стоял босиком на чёрной траве, в белой рубашке, без палки, без боли, без слабости. Здесь его тело не знало болезни, каналы были полны, сердце билось ровно. Здесь он был целым.
  
  - Госпожа, - позвал он тихо, в звёзды, в ночь.
  
  Она появилась, как появлялась всегда: не из воздуха, а из тьмы, из той, которая была до звёзд. Высокая, в серебряном платье, текущем, как вода. Чёрные длинные волосы с серебряными нитями звёзд. Чёрные бездонные глаза с серебряными точками созвездий.
  
  Красивая. Страшная. Бесконечная.
  
  Она посмотрела на него и её нечеловеческое вечное лицо смягчилось, как смягчается ночь перед рассветом.
  
  - Мой мальчик, ты пришёл.
  
  - Пришёл.
  
  - Сядь.
  
  Он сел на траву, она рядом, близко, так что серебряное платье касалось его руки, холодное, живое, пахнущее звёздами.
  
  - Ты худой, - сказала она. - Даже здесь, даже на моём поле. Ты несёшь свою усталость сквозь сон.
  
  - Я пришёл не жаловаться.
  
  - Я знаю, зачем ты пришёл. Но сначала я спрошу.
  
  Её голос изменился, не стал жёстче, а стал серьёзнее и глубже. Голос матери, которая спрашивает не чтобы обвинить, а чтобы понять.
  
  - Почему ты не попросил меня о помощи? Когда они пришли, сотни, с факелами и магами, когда жгли дома и ломали ворота, почему ты не призвал мою силу?
  
  Тишина. Трава серебрилась.
  
  - Ты мой маг, - продолжила Госпожа мягко. - Мой избранный. Сияющая тьма твоя. Я дала её тебе не для того, чтобы ты прятал её в кармане. Один удар, и они бы разбежались. Не иглы и не туман, а настоящая тьма, та, которая помнит начало мира. Они бы не вернулись. Никогда.
  
  - Я знаю, - прошептал Эйвен.
  
  - Тогда почему?
  
  Он поднял голову и посмотрел ей в глаза, в чёрные бездны, в которых горели созвездия.
  
  - Потому что сияющая тьма не для людей. Она для чудовищ, для тварей, для искажённых, для формаций, для всего, что не должно существовать. Ты дала её мне, чтобы я защищал, а не чтобы уничтожал напуганных, обманутых и глупых. Тех, кто пришёл с факелами, потому что кто-то нашептал им в уши. Они не чудовища. Они люди. Испуганные люди.
  
  - Они жгли дома твоих людей.
  
  - Да.
  
  - Они разрушили замок, который тысячу лет охранял мою землю.
  
  - Да.
  
  - Они разбили чашку. Которую ты слепил в семь лет. Маленькую, с неровной ручкой.
  
  Эйвен вздрогнул.
  
  - Ты знаешь про чашку?
  
  - Я знаю всё, - сказала Госпожа просто, без гордости, как констатируют, что небо чёрное. - Каждую слезу, каждый осколок, каждый удар твоего сердца, которое почти остановилось, когда ты вёл людей через горы. И я спрашиваю: если люди хуже чудовищ, ты дашь себя убить?
  
  - Они не хуже, - сказал Эйвен. - Они другие. Чудовища не выбирают, не думают, не боятся. Люди выбирают, и они выбрали прийти с факелами. Они могут выбрать не прийти в следующий раз. Если показать, что бояться нечего. Если доказать, что тьма не враг. На это нужно время, много времени, но это возможно.
  
  - А если не успеешь?
  
  - Тогда убегу. Как убежал. Через горы, с палкой, с Хельгиной кастрюлей. Не героично, но живой. И мои люди живые.
  
  Госпожа смотрела на него долго, тем взглядом, в котором было всё - и вечность, и нежность, и что-то, что не имело имени на человеческом языке.
  
  - Мой странный, упрямый мальчик, - сказала она тихо. - Ты единственный из моих детей, который отказывается использовать мой дар против людей. За тысячу лет единственный.
  
  - Это плохо?
  
  - Это больно. Для тебя. Потому что мир не добр к тем, кто щадит, а добр к тем, кто бьёт. Но, может быть, поэтому я тебя и выбрала.
  
  ***
  
  Тёплый ночной ветер пробежал по траве. Звёзды мерцали.
  
  - Я пришёл спросить про Лорда Праха, - сказал Эйвен.
  
  Госпожа не шевельнулась, но воздух вокруг неё стал тяжелее и холоднее. Звёзды над ними мигнули, как будто что-то далёкое и древнее шевельнулось во сне.
  
  - Спрашивай, - сказала она, и её голос впервые был не мягким и не тёплым, а древним.
  
  - Кто он?
  
  Госпожа молчала долго, не потому что не знала, а потому что выбирала слова, те, которые человек способен услышать.
  
  - Он не бог, - сказала она наконец. - Не демон, не дух. Он - то, что осталось от мира, который был до нас. До меня, до моей сестры, до магии, которую вы знаете.
  
  - До богинь?
  
  - До всего. Мы с сестрой пришли в мир, который уже существовал. Дали ему форму: свет и тьму, созидание и разрушение, две стороны, равновесие. Но до нас было другое. Не свет и не тьма, а прах. Пустота. Ничто, которое помнит, что когда-то было всем. И это ничто не исчезло, оно затаилось в глубине, в трещинах, в местах, куда наш свет и наша тьма не достают.
  
  - Лорд Праха - это ничто.
  
  - Лорд Праха - это воля ничто. Осколок. Тень. Он не живой, не в том смысле, в котором живёшь ты. У него нет сердца, нет души, нет выбора. Он хочет одного: вернуть мир к тому, что было. К пустоте, к праху. Стереть всё, что мы создали: свет, тьму, жизнь, людей, гоблинов, деревья, горы, звёзды.
  
  - Его можно убить?
  
  - Нет. Нельзя убить то, что не живёт. Но можно связать, запечатать, загнать обратно в трещины, в глубину, туда, где он спал тысячи лет, до того, как кто-то его разбудил.
  
  - Кто разбудил?
  
  - Маг, - сказала Госпожа. - Один из моих детей. Давно, не в этом столетии. Маг, который искал силу, которая больше моей. Нашёл трещину, заглянул и разбудил. Не нарочно, не по злобе, а по любопытству, самому опасному из человеческих свойств.
  
  - Чёрный маг, - повторил Эйвен.
  
  - Чёрный. Мой ребёнок, который предал не меня, а самого себя. Праху не нужны предатели, праху нужны руки, тела, голоса - те, через кого он может действовать в мире, который для него чужой. Тот маг стал первыми руками. Первым голосом.
  
  - А тот, что в горах? Который сбежал?
  
  - Последний. Нынешний. Такие же руки, такой же голос. Прах находит тех, кто слаб. Не силой, а духом. Тех, кто обижен, озлоблен, кто считает, что мир ему должен. Является во снах, обещает, шепчет: "Новый мир, без боли, без несправедливости." И они верят, потому что хотят верить.
  
  - Кто он? Я чувствовал знакомую ауру. Рован тоже.
  
  - Ты узнаешь его, когда увидишь. И тебе будет больно, потому что ты его знал.
  
  - Госпожа...
  
  - Не спрашивай имя. Не сейчас. Потому что если скажу, ты побежишь. Один. Как всегда. А ты обещал: не один, план, контур, семь узлов.
  
  - Обещал.
  
  - Тогда жди. Восстанавливайся. Наполняй каналы. Забери Тень Песни, она ждёт. И когда Рован найдёт, ты будешь готов. Не на двадцати процентах, а полностью.
  
  - Как его связать, если его нельзя убить?
  
  - Как связывали раньше. Моя тьма и свет моей сестры, вместе, одновременно. Чёрное и белое сплетённые. То, что вы уже умеете: двойной щит, резонансная матрица. Но глубже и сильнее. Та формула, которую Ворнен комментировал двадцать три раза, она не просто формула, она ключ. К замку, которым можно запереть трещину. Навсегда.
  
  - Навсегда?
  
  - "Навсегда" - слишком долгое слово. Скажем, на следующую тысячу лет. Этого хватит на твой век, на век твоего наследника и его наследника.
  
  - Наследника, - повторил Эйвен. - Вариан тоже об этом напоминает.
  
  - Вариан мудрый человек. Невыносимый, но мудрый.
  
  Эйвен усмехнулся, впервые за весь разговор.
  
  ***
  
  Тишина. Длинная и тёплая.
  
  - Госпожа, - сказал Эйвен тихо, как говорят, когда просят, когда некого больше попросить. - Я устал.
  
  - Я знаю.
  
  - Не телом, телом ладно, привык. Я устал внутри. Устал бояться, устал терять, устал вставать каждый раз, каждый день - и идти, и делать, и падать, и снова вставать.
  
  - Ляг, - сказала она. Просто и мягко, как говорят ребёнку, который набегался.
  
  Эйвен лёг на траву, на чёрную серебрящуюся траву ночного поля, и положил голову на её колени. Как тогда, как в прошлый раз, как между жизнью и смертью. Но сейчас не между, а просто здесь, живой и усталый.
  
  Она положила руку ему на голову, прохладную и лёгкую, провела по волосам, по бусинам, по лбу, где серебряная точка, её метка, мерцала тихим светом.
  
  И запела.
  
  Тихо. Без слов. Древнюю мелодию, что была до слов, до языков, до людей. Ту, которой тьма пела, когда мир ещё не имел формы, когда звёзды ещё не зажглись, когда всё было возможно. Мелодия текла, как ручей, как лунный свет, как тьма - не страшная, не враждебная, а та, которая укрывает, прячет и баюкает, которой матери укутывают детей зимними ночами, от которой закрываются глаза и мир отступает, и остаётся только тепло, тишина и голос.
  
  Эйвен лежал на её коленях, в ночном поле, под звёздами, и слушал песню без слов. Чувствовал руку на своих волосах, прохладную и нежную. И впервые за долгие дни не боялся и не тревожился, не думал о замке, о войне, о факелах, о чашке с неровной ручкой. Просто лежал, слушал и дышал.
  
  И тьма, его тьма, серебряная, та, которая была почти пуста и почти мертва, наполнялась. Медленно, как наполняется чаша, капля за каплей. Песня Госпожи лилась в каналы не силой и не магией, а любовью, той, которая старше звёзд.
  
  Спи, мой мальчик. Спи. Война подождёт. Прах подождёт. Мир подождёт. Спи. Я здесь. Я пою. И пока я пою, ничто не посмеет тронуть тебя.
  
  Эйвен уснул на коленях Госпожи, в ночном поле, под звёздами, с улыбкой на губах.
  
  ***
  
  В пещере, в гоблинском поселении, в лунных горах, Альден лежал с Эйвеном в руках и держал, как обещал.
  
  Эйвен спал глубоко и ровно, с улыбкой на губах, впервые за всё время с улыбкой во сне. Браслет пульсировал спокойно, как не пульсировал давно. И каналы - Альден чувствовал через связь - наполнялись быстрее, чем раньше, быстрее, чем возможно. Как будто кто-то помогал.
  
  Альден не знал, что там, в том поле, за гранью сна. Не знал, что Госпожа поёт, что тьма льётся, что мальчик лежит на коленях богини и улыбается. Но чувствовал через браслет, через связь, через всё: тепло, покой, безопасность. И впервые за долгие ночи тоже уснул, спокойно и крепко.
  
  Два мальчика в гоблинской пещере, в серебряном свете. Спящие. А где-то очень далеко Госпожа пела, и звёзды слушали.
  
  ***
  
  Эйвен проснулся на рассвете, тихо, без рывка, без крика. Просто открыл глаза.
  
  И Альден, державший его и не спавший последний час, увидел серебро. Серебро в чёрных глазах, не искра и не капля, а полноценное мерцание, звёздное, глубокое и живое, какого не было с того дня на круге.
  
  - Доброе утро, - сказал Эйвен.
  
  - Доброе, - ответил Альден и замолчал, потому что голос Эйвена был другим. Не хриплым и не слабым, а ровным и спокойным, тем голосом, который Альден помнил из замка, из горных троп, из времени до войны.
  
  - Ты говорил с ней.
  
  - Говорил. - Эйвен сел, сам, без опоры, лёгким движением. Руки не дрожали, лицо бледное, но не серое, живое. - Альден, я чувствую себя намного лучше. Она пела для меня, и тьма вернулась. Не вся, но много, больше, чем за все предыдущие недели.
  
  Он поднял руку и раскрыл ладонь. На ладони вспыхнула искра, серебряная и яркая.
  
  - Сколько? - спросил Альден.
  
  - Тридцать пять, может, сорок процентов. За одну ночь.
  
  - За одну ночь?!
  
  - Госпожа, её песня. Она наполнила каналы напрямую, не как контур, медленно, по капле, а сразу, как заливают воду в колодец сверху. - Он погасил искру и сжал кулак. - Не полностью, каналы ещё хрупкие, Марет скажет, рано радоваться. Но сорок процентов, Альден. Это другой разговор.
  
  Альден выдохнул длинно и тяжело.
  
  - Что она сказала про Лорда Праха?
  
  Эйвен помолчал, и серебро в его глазах потемнело, не погасло, а стало глубже.
  
  - Много. Садись. Это не быстрый разговор.
  
  ***
  
  Он рассказал всё. Про прах - пустоту, которая была до богинь. Про Лорда Праха - волю ничто, осколок мира, который хочет стереть всё, что создано, не живой, не мёртвый, не убиваемый, но связываемый. Про мага, который разбудил его давно, по любопытству. Про руки и голоса, которые прах находит в каждом поколении. Про того, кто сейчас последний голос: знакомый, тот, кого Эйвен знал.
  
  - Она не сказала кто. Сказала, узнаю, когда увижу. И что мне будет больно.
  
  И главное - как остановить. Связать, запечатать трещину. Тьма Чёрной Госпожи и свет Белой, вместе и одновременно, чёрное и белое, сплетённые. Их формула. Резонансная матрица, двойной щит, но глубже и сильнее.
  
  - Госпожа сказала: формула, которую Ворнен комментировал, это не просто формула, а ключ к замку, которым можно закрыть трещину.
  
  - На тысячу лет, - сказал Альден.
  
  - На тысячу лет. Достаточно для нас, для наследников и для их наследников.
  
  И ещё одно.
  
  - Альден, - сказал Эйвен и помолчал. - Ты любимец Белой Госпожи.
  
  - Что?
  
  - Чёрная Госпожа - моя. Белая - твоя. Она дала тебе свет, крылья, силу, которая спасала мне жизнь раз за разом. Ты её избранный, может, не так, как я, но избранный. И если мне Чёрная Госпожа отвечает, поёт и лечит, почему бы тебе не попробовать поговорить с Белой?
  
  Альден замер.
  
  - Я никогда не пробовал.
  
  - Потому что тебе никто не предлагал. Белая магия другая: формальная, молитвы, ритуалы, храмы. Но, Альден, ты дышал за меня четыре часа, держал моё сердце своей энергией, отдавал свой свет мне, чёрному магу, и он не гас и не конфликтовал, а сплетался с моей тьмой. Ни один белый маг в истории не делал этого. Если после этого Белая Госпожа не считает тебя своим, я не знаю, что ещё нужно.
  
  - Я подумаю, - сказал Альден тихо. - Это много. Мне нужно время.
  
  - Времени хватит.
  
  ***
  
  Они нашли Вариана на площади, у гоблинской наковальни, рядом с кузнецом. Он смотрел, как тот куёт, с выражением человека, который не понимает, зачем люди делают вещи руками, когда есть магия, но вынужден признать, что результат впечатляет.
  
  - Дядя, - сказал Эйвен.
  
  Вариан обернулся, посмотрел на племянника - на его лицо, на серебро в глазах, на то, как тот стоял без палки, прямо и уверенно. Его бровь приподнялась, единственное выражение удивления, которое он себе позволял.
  
  - Каналы, - сказал он, не спрашивая, а констатируя. - Тридцать пять. Нет. Выше. Сорок?
  
  - Около того.
  
  - Вчера было четырнадцать.
  
  - Я знаю.
  
  - Это невозможно.
  
  - Это Госпожа.
  
  Пауза. Вариан смотрел на него долго, потом кивнул без вопросов, потому что он знал, что значит "Госпожа". Знал не из книг, а из тьмы.
  
  - Нам нужно поговорить, - сказал Эйвен.
  
  - Библиотека, - сказал Вариан, потом посмотрел вокруг, на пещеры и серебряные деревья. - Здесь нет библиотеки.
  
  - У шамана есть зал совета. С каменным столом. Подойдёт.
  
  ***
  
  Зал совета шамана - круглый, вырезанный в скале, с серебряными рунами на стенах и потолком, уходящим в темноту. Каменный стол в центре, массивный и древний.
  
  Трое за столом. Эйвен, Альден, Вариан.
  
  Эйвен рассказал всё, слово в слово. Про прах и Лорда, про мага, который разбудил, про руки и голоса, про того знакомого, которого он узнает и которому будет больно. Про формулу, про ключ, про замок.
  
  Вариан слушал неподвижно, с руками, сложенными на столе, с каменным лицом. Только глаза, чёрные и внимательные, двигались, следя за каждым словом.
  
  - Воля ничто, - сказал Вариан. - Не живой, не мёртвый, не убиваемый. Значит, все формации, все искажённые, все ритуальные круги - это не цель, а инструмент. Подготовка. К чему?
  
  - К трещине. Формации расшатывают, ослабляют ткань мира. Каждый ритуальный круг - как трещина в стене. Маленькая и незаметная. Но если их много, стена рухнет. И прах хлынет.
  
  - Мы разрушили круги, - сказал Альден. - Все. Контур замкнут, родники чисты.
  
  - В лунных горах - да. А в остальном королевстве? Мы не знаем. Рован искал одного мага, одну сеть. Но если Лорд Праха действует через поколения, через разных людей, сколько трещин уже есть? Сколько формаций мы не нашли?
  
  - Это меняет масштаб, - тихо сказал Вариан.
  
  - Полностью.
  
  - Что нужно, - сказал Вариан, переходя от осмысления к действию мгновенно, как переключают рычаг. - Конкретно, по пунктам.
  
  - Первое. Я должен восстановиться полностью. Госпожа помогла, но каналы хрупкие. Месяц минимум. Марет подтвердит.
  
  - Месяц, - кивнул Вариан.
  
  - Второе. Тень Песни в камне, в северной долине. Я должен за ней вернуться, она часть ключа. Без неё формула не работает, нужен контррезонанс.
  
  - Когда?
  
  - Через две недели, когда каналы окрепнут достаточно.
  
  - Я пойду с тобой, - сказал Альден.
  
  - И я, - сказал Вариан. - Не обсуждается.
  
  Эйвен посмотрел на них обоих, хотел возразить и передумал. Урок усвоен.
  
  - Третье. Формула, резонансная матрица. Мы с Альденом писали её как теорию, теперь нужно довести до практики. Протестировать, понять, как именно сплести тьму и свет в замок.
  
  - Мне нужны ваши записи, - сказал Вариан. - Все. Формулы, расчёты, черновики. Я проверю математику.
  
  - Записи в замке, - сказал Альден. - Если не уничтожили.
  
  - Библиотека в башне, книги разбросаны, но каменные стены не горят. Записи в сейфе, магическом, он не откроется никому, кроме Тенвальда. Печать рода.
  
  - Хорошо, - кивнул Вариан.
  
  - Четвёртое, - сказал Альден. - Рован. "Близко." Когда он найдёт, мы должны действовать быстро. Нужен план захвата, не уничтожения, а связывания. Мы не можем убить сосуд Праха, мы должны связать его и запечатать трещину.
  
  - Для этого нужно знать, где трещина, - сказал Вариан.
  
  - Госпожа не сказала, - ответил Эйвен. - Но я думаю, тот маг знает. Он связан с трещиной, через неё получает силу Праха. Найти мага - найти трещину.
  
  - Рован, - сказал Альден.
  
  - Рован.
  
  - Пятое, - сказал Вариан, и все посмотрели на него. - Кристиан при дворе. Расследование. Если Кристиан вытянет цепочку от исполнителей к заказчику, мы получим второй путь к тому же магу. Снизу, от Валлиса, от учеников Кордена.
  
  - Два пути к одной цели, - сказал Эйвен. - Рован сверху, Кристиан снизу.
  
  - Контур, - сказал Альден. - Замкнутый, без разрывов.
  
  Вариан посмотрел на них обоих, на юношей, которые сидели за каменным столом гоблинского шамана и планировали войну с древним злом.
  
  - Шестое и последнее. Союзники. Не тридцать человек Гордона и не сорок один чёрный маг. Все. Контур в горах - семь узлов. Нужен контур в мире, между людьми: чёрные маги, белые маги, гоблины, корона, все вместе и одновременно. Потому что если Прах - пустота, которая хочет стереть всё, то ответ - полнота. Всё, что есть. Вместе.
  
  - Ты это говоришь, - сказал Эйвен тихо. - Ты, который живёшь один и не разговариваешь с людьми.
  
  - Я не говорю, что мне это нравится, - ответил Вариан сухо. - Я говорю, что это необходимо.
  
  Альден посмотрел на Эйвена, Эйвен на Альдена.
  
  - Шесть пунктов, - сказал Альден.
  
  - Шесть узлов, - сказал Эйвен.
  
  - Нужен седьмой, - сказал Вариан.
  
  - Какой?
  
  Вариан помолчал и посмотрел на Эйвена, на его лицо, на серебро в глазах, на метку Госпожи, серебряную точку на лбу.
  
  - Выжить, - сказал он. - Всем. Это седьмой и самый важный. Не повторить ошибку круга. Не бросаться одному, не отдавать всё, не умирать ради победы. Победить и остаться. Живыми.
  
  Эйвен молчал долго.
  
  - Обещаю. Постараюсь.
  
  - Не "постараюсь".
  
  - Обещаю.
  
  - Громче.
  
  - Обещаю, дядя.
  
  - И ты, Валерон.
  
  - Обещаю, - сказал Альден.
  
  Вариан кивнул, встал и одёрнул плащ.
  
  - Хорошо. Тогда за работу. У нас месяц. Формула не напишет себя сама, Тень Песни не придёт сама, и контур в мире не замкнётся сам.
  
  Он пошёл к выходу и остановился.
  
  - И, Эйвен.
  
  - Да?
  
  - Мне всё равно, что говорит Госпожа. Кем бы ни оказался тот маг, ты не пойдёшь к нему один. Даже если она скажет "иди", даже если весь мир скажет "иди". Ты не один. И мне надоело это повторять.
  
  И вышел.
  
  Эйвен посмотрел на Альдена, Альден на Эйвена.
  
  - Он прав, - сказал Альден.
  
  - Он всегда прав. Это невыносимо.
  
  И впервые за долгое страшное тёмное время они рассмеялись, оба, в гоблинском зале совета, за каменным столом, под серебряными рунами.
  
  Война не кончилась. Враг не найден. Прах не связан. Но план был, контур замыкался, и они были живы.
  
  Глава 106. Золотой принц
  
  Вариан уехал на рассвете, как приехал, без церемоний, без прощального ужина, без лишних слов. Стоял у тропы с конём, в чёрном плаще, с ничего не выражающим лицом. Как всегда.
  
  - Я займусь поисками со стороны чёрных магов, - сказал он. - Сигрун, Гален, Элара, у каждого свои связи и свои источники. Если тот маг один из наших, из чёрных, кто-то его помнит, кто-то его знал. Я найду след.
  
  - Будь осторожен, - сказал Эйвен.
  
  Вариан посмотрел на него с выражением, которое говорило: "ты мне говоришь быть осторожным".
  
  - Не вздумай умирать, - сказал он вместо прощания.
  
  - Не вздумаю.
  
  И уехал. Чёрная точка на горной тропе, всё дальше и всё меньше.
  
  ***
  
  Вечер. Пещера. Серебряный свет.
  
  Они лежали, как лежали каждую ночь: Альден на спине, Эйвен в его руках, голова на груди, дыхание тихое, браслеты пульсируют в одном ритме.
  
  - Альден, - сказал Эйвен тихо.
  
  - М?
  
  - Ты думал? О том, что я сказал? Про Белую Госпожу.
  
  Альден молчал долго.
  
  - Думал. Весь день.
  
  - И?
  
  - И боюсь. - Он сказал это просто, без стыда, как говорят правду. - Ты разговариваешь с Госпожой с восьми лет. Это твоё, твоя тьма, твоя связь. Я белый маг, мы не разговариваем с богинями, мы молимся формально, в храмах. Я никогда не слышал её голос, никогда не чувствовал, что она рядом. Только свет и силу, без слов. А теперь ты говоришь, что она меня выбрала. Что я её. Что четыре часа на камне, когда я дышал за тебя, это она, через меня. И я хочу попробовать.
  
  Эйвен приподнялся и серьёзно посмотрел в синие глаза.
  
  - Я буду тебя держать, - сказал он. - Как ты держал меня. Столько, сколько нужно. Никуда не денусь. Обещаю.
  
  - Обещаешь?
  
  - Обещаю. Когда я куда-нибудь девался?
  
  Альден улыбнулся той самой улыбкой, которая меняла всё.
  
  - Хорошо. Сегодня. Сейчас.
  
  Он закрыл глаза. Эйвен обнял его крепко, руки вокруг тела, голова Альдена на его груди. Наоборот. Впервые наоборот. Золотая голова на чёрной рубашке, над сердцем, которое билось неровно, с паузами, но билось.
  
  - Я здесь, - прошептал Эйвен. - Иди. Я держу.
  
  Альден выдохнул и позвал. Не словами, не молитвой, не формулой, а просто изнутри, из того места, где жил свет, где начинались крылья, где четыре часа горела золотая нить, державшая чужое сердце.
  
  Госпожа. Я здесь. Если ты слышишь, я здесь.
  
  ***
  
  Свет. Не серебряный, как у Эйвена, а золотой. Ослепительный и тёплый, как полуденное солнце, но без жара и без боли. Свет, в котором хотелось стоять вечно.
  
  Альден стоял на поле. Не ночном, как у Эйвена, а дневном, залитом солнцем. С золотой травой, высокой и шелестящей, с синим небом, глубоким и бесконечным, с белыми лёгкими облаками.
  
  И ему навстречу шла девушка. Молодая или вечная, выбравшая молодость. В белом простом платье, лёгком, как утренний туман. С длинными, до пояса, золотыми волосами, сияющими, как расплавленное золото. С синими глазами - его глазами. Теми же, точно теми же.
  
  Она шла по золотой траве, босая, с тёплой открытой улыбкой, той, которая бывает у людей, знающих, что их ждут. Остановилась перед ним, близко.
  
  - Золотой принц, - сказала она звонким голосом, чистым, как утренний колокол. - Сильный. Гордый. Самоуверенный. Блестящий. Идеальный.
  
  Каждое слово точное и весомое, с улыбкой, в которой было всё: ирония, нежность, гордость.
  
  - Ты позвал меня, и я пришла. Чего же ты хочешь, золотой принц?
  
  Альден смотрел на неё. На синие глаза, свои глаза. На золотые волосы, свои волосы. На улыбку, которую видел в зеркале каждое утро.
  
  Она похожа на меня. Или я похож на неё.
  
  Он поклонился глубоко, как кланяются королям, как кланяются тому, перед кем слово "благодарность" слишком мало.
  
  - Госпожа, - сказал он, и голос осёкся, потому что все заготовленные слова, все фразы и формулировки испарились. Под этими глазами, синими, как его собственные, невозможно было говорить заготовленное. Только правду.
  
  - Я никогда не благодарил тебя. За силу, за свет, за крылья, за всё, что ты мне дала с рождения. Всю жизнь. Я принимал и не благодарил, не потому что не ценил, а потому что не понимал. Не знал, что это ты: каждый раз, когда я поднимался в воздух, когда ставил щит, когда лечил, когда держал его сердце. Прими мою благодарность за всё, за каждый день.
  
  Белая Госпожа смотрела на него с неизменной тёплой улыбкой.
  
  - Я никогда не ждала и не просила от тебя благодарности. Ты действуешь правильно, всегда, в моих интересах, и сполна платишь за силу, которую я даю, каждым поступком, каждым щитом, каждым выбором защитить, а не разрушить. Ты мой идеальный рыцарь, золотой принц. Без изъяна.
  
  - Я не без изъяна.
  
  - Ты с изъянами, которые делают тебя лучше. Упрямство, гордость, привычка бросаться в бой, не дожидаясь подкрепления. Привычка любить сильнее, чем положено. Привычка дышать за тех, кто не дышит. Четыре часа. - Её улыбка стала шире. - Моя сестра до сих пор возмущается, говорит, ты слишком самоуверенный, считаешь, что любишь его больше, чем она.
  
  - Я...
  
  - Так чего же ты хочешь, золотой принц? Ты не пришёл только благодарить. Говори.
  
  ***
  
  Альден опустился на колени в золотую траву.
  
  - Я прошу только об одном, моя Госпожа. Помоги моему другу. Его сердце повреждено силой твоей сестры. Этого не исцелить человеческими силами: ни зельем, ни магией, ни белой, ни чёрной. Но ты не человек, ты Госпожа. Все люди - твои дети, белые и чёрные, все. Помоги ему. Это единственное, о чём я прошу. Не сила, не крылья, не победа. Он. Его сердце. Его жизнь. Больше ничего.
  
  Тёплый золотой ветер пробежал по траве.
  
  Белая Госпожа смотрела на него сверху вниз, на коленопреклонённого юношу с золотыми волосами и мокрыми синими глазами.
  
  И покачала головой.
  
  - Я не могу, - сказала она мягко, без жестокости, с той нежностью, с которой говорят правду, которая ранит. - Это шрамы силы, шрамы моей сестры. Я не могу их убрать, не потому что не хочу, а потому что не могу. Её тьма оставила следы в его теле, в его сердце. Эти следы - часть него, часть его магии, часть его связи с ней.
  
  - Но...
  
  - Он дитя моей сестры, и это плата. Все чёрные маги чем-то платят, чаще всего жизнью. Твой Эйвен платит сердцем, каждым ударом, каждой паузой, каждым рубцом. Это цена его дара и его выбора. Я не могу отменить чужую цену.
  
  Альден стоял на коленях в золотой траве с белым лицом и отчаянием в глазах.
  
  - Неужели ничего нельзя сделать?
  
  Белая Госпожа наклонилась к нему, близко. Её молодое вечное лицо было на уровне его лица.
  
  - Не будь эгоистом, - сказала она мягко, но твёрдо. - Подумай о нём, не о себе. Он любимец моей сестры, первый за тысячу лет, единственный, кого она назвала "мой мальчик", единственный, кто лежал на её коленях и слушал её песню. Когда его время придёт, а оно придёт, золотой принц, как бы ты ни дышал за него, моя сестра не отпустит его в пустоту. Она сделает его духом серебра, вечным и беспечным, не знающим забот и боли. Он будет в её свите, среди звёзд и ночи, и ничего больше не потревожит его: ни шрамы, ни сердце, ни страх.
  
  Альден закрыл глаза. Слёзы потекли по щекам, по подбородку, в золотую траву.
  
  - Но я его больше не увижу, - прошептал он. - И это уже будет не он, не мой Эйвен. Не тот, который любит свою семью и этот мир, который спорит с Варианом и смеётся тихо, как будто боится расплескать, который готов пожертвовать жизнью, чтобы спасти других. Дух серебра - это не он, это память о нём. Отражение. Красивое. Вечное. Но не он.
  
  Белая Госпожа выпрямилась, и на её лице впервые мелькнуло что-то похожее на печаль.
  
  - Не оплакивай его раньше, чем это случилось. Это худшее, что ты можешь сделать, для него, для себя, для вас обоих. Каждая слеза, пролитая до срока, украдена у радости, которая ещё есть. Живи. И люби его. Каждое мгновение, каждый рассвет, каждую ночь. Каждый удар его сердца, пусть неровный, пусть с паузами, это удар, живой, настоящий, твой.
  
  - Я не сдамся, - сказал Альден, поднимая голову, сквозь слёзы, с мокрым упрямым яростным лицом. - Она сказала "нельзя", а я найду способ. Я не отпущу его просто так, без боя.
  
  И Белая Госпожа улыбнулась. Широко и ярко, как улыбается солнце, выходя из-за туч.
  
  - Вот это больше в твоём духе. Не слёзы, не мольбы, а упрямство, гордость и огонь. Мой золотой принц.
  
  ***
  
  Она отступила на шаг, выпрямилась и изменилась. Не внешне, а внутренне. Воздух вокруг неё зазвенел, свет усилился, золотая трава легла волнами, облака расступились.
  
  - А теперь к делу, - сказала она другим голосом, не мягким, а властным. Голосом Госпожи. - Вы собираетесь покончить с Лордом Праха, и я поддержу вас.
  
  Она протянула руку.
  
  - Подойди, золотой принц. Преклони колено, мой рыцарь.
  
  Альден встал, шагнул и преклонил одно колено перед ней. Голова склонена, руки на колене, поза рыцарская и древняя, та, которой клянутся королям.
  
  Белая Госпожа подняла руки. Между её ладонями загорелся свет, не просто свет, а форма: золотая, мерцающая. Венец. Тонкий и лёгкий, из чистого света, сплетённый, как плетут кружево. Золотые нити, переливающиеся и живые.
  
  Она возложила венец на его голову, мягко и невесомо. Золотые нити опустились на волосы, вплелись, растворились, стали частью - невидимые, но ощутимые.
  
  И наклонилась, коснувшись губами его лба. Лёгкий поцелуй, тёплый, как прикосновение солнечного луча. Золотая точка вспыхнула на лбу, яркая и горячая, и погасла, ушла внутрь, в кожу, в кости, в кровь.
  
  Сила хлынула. Не как раньше, потоком и водопадом, а иначе, изнутри, как будто то, что всегда было в нём, проснулось, расправило крылья, вдохнуло полной грудью.
  
  Высший маг.
  
  - Ты собираешься покончить с Лордом Праха, - сказала Белая Госпожа. - И я тебе помогу.
  
  Она отступила и посмотрела на него, на коленопреклонённого юношу с золотой точкой на лбу и новой силой в жилах.
  
  - Слушай внимательно, потому что я скажу это один раз.
  
  ***
  
  И рассказала. Про прах, то, что знала она, другая сторона, не тьма, а свет, потому что прах - враг не только тьмы, но и всего, включая свет.
  
  - Моя сестра хранит ткань мира снизу. Тьма - фундамент, камень, глубина. Я храню сверху: свет - купол, небо, высота. Прах разъедает и то, и другое. Снизу через формации, сверху через людей: через страх, ненависть и ложь. Каждый слух "чёрные маги опасны" - это трещина. Не в камне, а в небе, в куполе, в том, что держит мир вместе.
  
  - Слухи - это оружие Праха.
  
  - Слухи - его формации, только наверху. Снизу он расшатывает фундамент, сверху ломает купол. Когда фундамент рухнет и купол треснет одновременно, мир откроется, и прах хлынет со всех сторон.
  
  - Формула, резонансная матрица, она замыкает и фундамент, и купол?
  
  - Она сшивает их. Тьма и свет, сплетённые. Ваша формула не просто ключ, а нить, которая сшивает верх и низ, камень и небо, мою сестру и меня. Через вас, через ваши руки, через ваши сердца.
  
  - Через браслеты, - прошептал Альден.
  
  - Через связь. Кровную и глубочайшую. Ту, которую вы создали, не мы, а вы: два мальчика, решившие быть братьями. Это сильнее любой магии, сильнее любого венца, сильнее нас. Когда найдёте мага, найдёте трещину. Когда найдёте трещину, используйте формулу. Вместе и одновременно. Его тьма и твой свет, сплетённые через браслеты, через связь, через всё, что вы есть. И трещина закроется, а прах уснёт на тысячу лет.
  
  - А маг? Тот, через кого прах действует?
  
  - Прах уйдёт из него. Когда трещина закроется, связь оборвётся. Он останется просто магом, просто человеком. Сломанным, пустым, но живым.
  
  - И мы узнаем, кто он.
  
  - И вам будет больно. Обоим.
  
  ***
  
  Альден проснулся рывком. Вдох. Свет в глазах, в голове, в каждой клетке. Сила, новая, огромная и незнакомая, гудела в каналах, как река в паводок.
  
  И руки вокруг него. Эйвен держал его и обнимал двумя руками, как Альден держал его все эти ночи. Голова Альдена на его груди, над сердцем, которое билось неровно, с паузами.
  
  И лицо Эйвена над ним, бледное, встревоженное, с чёрными глазами, в которых стоял страх.
  
  - Ты плакал, - сказал Эйвен тихо. - Во сне. Долго. Тебя расстроила Белая Госпожа?
  
  Альден смотрел на него. На бледное лицо, на серебро в глазах, на бусины в волосах, на серебряную точку на лбу.
  
  Дух серебра. Беспечный. Не знающий забот.
  
  Нет. Не сейчас. Не думать. Не оплакивать раньше, чем случилось.
  
  Он поднял руку и нежно коснулся лица Эйвена. Пальцами по щеке, по скуле, по виску.
  
  - Всё хорошо. Она рассказала многое и дала многое.
  
  Он сел, поднял руку и раскрыл ладонь. На ладони вспыхнул свет, не обычный, не тот, что был раньше, а ярче, глубже, золотой с белым ядром. Свет высшего мага. И на лбу на мгновение золотая точка сверкнула и погасла.
  
  Эйвен увидел, и его глаза расширились.
  
  - Она...
  
  - Теперь я тоже высший, - сказал Альден тихо. - Белая Госпожа возложила венец и обещала помочь. Вся её сила, чтобы закрыть трещину и закончить это.
  
  Он рассказал всё: про купол, про то, как слухи ломают мир сверху, а формации - снизу, про формулу, которая сшивает верх и низ, тьму и свет, через них, через браслеты, через связь.
  
  Эйвен слушал молча и смотрел на золотой свет в его ладони, на лицо Альдена, мокрое от слёз, но спокойное и решительное.
  
  - Ты плакал, - повторил он тихо. - Почему?
  
  Альден погасил свет и закрыл ладонь. Посмотрел в чёрные глаза, в серебро.
  
  Не оплакивай раньше, чем это случилось.
  
  - Потому что попросил её вылечить твоё сердце, - сказал он честно, потому что врать Эйвену никогда не умел. - И она сказала: не может. Шрамы силы, плата за дар. Мне было больно это услышать.
  
  Эйвен молчал долго.
  
  - Я знаю, - сказал он наконец, тихо. - Я всегда знал. Десять лет - это много, Альден. Больше, чем имеют многие. Больше, чем заслуживают некоторые.
  
  - Ты заслуживаешь больше.
  
  - Может быть. А может, десять лет, прожитые с тобой, стоят ста лет без тебя. - Он коснулся золотого тёплого браслета. - Не грусти, не сейчас. У нас война, формула, трещина, которую нужно закрыть. И у нас есть время. Каждый удар сердца - время. Моё. Твоё. Наше.
  
  Альден крепко обнял его, прижал к себе, лицо в чёрные волосы, в бусины.
  
  - Я не сдамся, - прошептал он. - Она сказала "нельзя", а я найду способ. Я не отпущу тебя.
  
  - Знаю, - прошептал Эйвен. - Мой упрямый золотой принц. Знаю.
  
  Они сидели в пещере, в серебряном свете. Два высших мага, чёрный и белый, с метками богинь на лбах, с браслетами на запястьях, со связью, которая сильнее богинь.
  
  За стенами мир, война, прах, враг. Но сейчас наступало утро, и они были вместе.
  
  Глава 107. Перемены
  
  Сокол прилетел через неделю, золотой и мерцающий, от Кристиана.
  
  Альден поймал его на площади, у серебряных деревьев. Эйвен стоял рядом, без палки, впервые без палки, ровно и уверенно, как стоял раньше, до круга, до войны.
  
  Сокол раскрыл клюв. Голос Кристиана, ровный, но с нотой, которой раньше не было, не торжества, а удовлетворения.
  
  "Альден. Новости. Много. Хорошие.
  
  Первое. Все семь магов идентифицированы и задержаны. Дорнан работал как одержимый: поднял архивы Академии, перекрёстные допросы, магические сигнатуры. Двое сдались сами, когда поняли, что цепочка раскрыта. Остальных нашли. Последнего третьего дня, в портовом городе, с билетом на корабль. Не уплыл.
  
  Корден дал подробные показания. Его формула конвертации использовалась не только у ритуального круга: ученики распространяли её как учебное пособие по закрытым каналам. Дорнан изъял все копии. Ворнен лично проверил каждую. Его слова дословно: "Это не магия. Это извращение. Я виноват, что не увидел раньше." Ворнен больше не колеблется.
  
  Второе. Дорнан выступил перед магическим советом. Полный доклад, час, с доказательствами, сигнатурами и показаниями свидетелей, твоих ста двадцати трёх. Мирена молодец: магические следы, которые она сняла с обгоревших домов, стали ключевым доказательством.
  
  Совет слушал в тишине. Когда Дорнан закончил, тишина длилась ещё минуту. Потом Ворнен встал и сказал: "Мы должны извиниться. Перед лордом Тенвальдом, перед всеми чёрными магами. Мы, белые маги, позволили страху и предрассудкам управлять нами. Позволили, чтобы от нашего имени жгли дома и разоряли замки. Это наш позор."
  
  Совет проголосовал единогласно. Резолюция: осуждение нападений на чёрных магов, признание заслуг в войне, требование совместных действий. Единогласно, Альден. Впервые в истории магического совета.
  
  Третье. Король выступил публично, на площади перед дворцом. Коротко, но ясно: нападения на чёрных магов - государственное преступление, виновные будут наказаны, любой, кто поднимет руку на подданного короны, независимо от цвета магии, ответит перед законом. Толпа слушала молча. Не все согласны, но молчат. А молчание после королевского указа - уже половина победы.
  
  Четвёртое. И главное. Магический совет, Дорнан, Ворнен и, ты удивишься, двенадцать старших белых магов, включая магистра Игрейн, хотят встретиться с Эйвеном. Лично. Не как с подозреваемым и не как с диковинкой, а как с союзником. Они хотят извиниться официально и просить его помощи.
  
  Да, Альден. Просить. Белые маги хотят просить чёрного мага о помощи. Записывай дату.
  
  Они знают про Лорда Праха. Я рассказал в общих чертах, без деталей. Знают, что угроза не исчезла, что формации не последнее слово и что без чёрной магии, без Эйвена, без формулы, без того, что вы вместе создали, они не справятся. Ворнен сказал: "Двадцать три раза я комментировал его формулу. Двадцать три раза восхищался математикой. И ни разу не сказал спасибо автору. Пора исправить."
  
  Но есть проблема. Они не знают, где Эйвен. Никто не знает. Замок пуст, деревни тихие, лунные горы молчат, контур не отвечает. Для всего мира лорд Тенвальд исчез, как будто его никогда не было.
  
  Я не сказал никому: ни где он, ни с кем, ни как найти. Потому что это не моё решение.
  
  Подумайте оба. Хотите ли, чтобы вас нашли. Готовы ли выйти, сейчас или позже, на ваших условиях или на чужих. Решайте. Я поддержу любое решение.
  
  Кристиан.
  
  P.S. Замок восстанавливается. Армейский отряд на месте. Ворота новые, крыша починена, кухня отстроена. Хельга будет довольна. Гобелены заказаны новые, Бранд выбирал рисунок. Вариан будет в ужасе."
  
  ***
  
  Сокол растаял золотыми искрами.
  
  Эйвен стоял с неподвижным лицом и серебро в его глазах горело ровным глубоким светом.
  
  - Белые маги, - сказал он тихо и медленно, пробуя слова на вкус. - Хотят извиниться.
  
  - Единогласно.
  
  - И просить помощи.
  
  - Да.
  
  - Ворнен сказал "спасибо". Ворнен, который колебался, который боялся, который не мог решить, что важнее - формула или страх.
  
  - Решил.
  
  Эйвен помолчал и посмотрел на горы, на серебряные деревья, на поселение, где его люди жили среди гоблинов, где кузнец ковал рядом с гоблинским кузнецом, где Тир и курносый мальчик играли в камешки.
  
  - Они не знают, где я. Для всего мира я исчез: лорд Тенвальд, которого выгнали из собственного дома факелами и вилами, растворился. И теперь те, кто допустил это, ищут его, чтобы извиниться.
  
  Он думал долго, стоя у серебряного дерева, с руками за спиной, с лицом, обращённым к горам.
  
  Потом повернулся.
  
  - Я не хочу, чтобы меня нашли. Хочу выйти сам, на своих условиях. Не как беглец, которого отыскали, а как лорд, который решил вернуться.
  
  - Когда?
  
  - Когда замок будет готов, когда мои люди вернутся в свои дома, когда Тень Песни будет у меня в руке. Когда я буду стоять на своей земле, в своём доме, в полной силе и смогу посмотреть им в глаза. Не снизу вверх, не с палкой и не с одеялом на плечах. На равных.
  
  - Гордость? - спросил Альден, без осуждения и с пониманием.
  
  - Стратегия. Если я приду к ним сейчас, худой и бледный, они увидят жертву. Будут извиняться из жалости, просить помощи с сомнением, а сможет ли этот мальчик вообще что-то. А если я приду в плаще Госпожи, с Тенью Песни и серебром в глазах, они увидят союзника, равного, того, с кем не стыдно идти в бой.
  
  - Это займёт время.
  
  - Месяц, может, полтора. Замок почти готов, я почти восстановился, Тень Песни через две недели. Всё сходится.
  
  - А они? Ждать месяц?
  
  - Пусть ждут, - сказал Эйвен с тонкой неожиданной улыбкой, почти Варианской. - Тысячу лет чёрные маги ждали. Месяц это немного. За это время Кристиан подготовит почву, Дорнан проверит оставшихся, Ворнен изучит формулу. Когда я приду, всё будет готово.
  
  - Напиши Кристиану, - сказал Эйвен. - Скажи: лорд Тенвальд благодарит за новости, жив, здоров и скоро вернётся. Пусть магический совет готовит официальное приглашение на встречу через шесть недель.
  
  - Шесть недель?
  
  - Достаточно, чтобы восстановить замок, вернуть людей, забрать Тень Песни, довести формулу до практики и отъесться на пирогах Хельги.
  
  - Последнее главное.
  
  - Последнее критически важное. Хельга не простит, если я приму делегацию, не набрав вес. Скажет "позоришь семью", и будет права.
  
  Альден рассмеялся и обнял его, просто обнял, на площади, у серебряных деревьев, среди гоблинов и людей.
  
  - Я напишу сегодня. И добавлю от себя: "Готовьтесь. Он вернётся. И вы не будете разочарованы."
  
  - Без постскриптумов, - сказал Эйвен.
  
  - С одним. Про гобелены. Вариан должен знать заранее.
  
  Эйвен засмеялся тихо и тепло, тем смехом, который Альден любил больше всего на свете, тем, который звучал как будущее.
  
  ***
  
  **Глава 112. Возвращение домой**
  
  Они возвращались в конце осени, когда горы стали золотыми, а воздух прозрачным и острым, как стекло.
  
  Длинная процессия шла по горной тропе, через перевал, по дороге к замку. Не бегство, не босиком, не в ночных рубахах, не с кастрюлей в руках, а возвращение. Три повозки с вещами, припасами и подарками гоблинов. Лошади свежие, из гарнизона. Отряд Гордона, впереди и позади, на всякий случай, хотя случая не ожидали.
  
  Сто двадцать три человека шли в сапогах, подаренных, пошитых и купленных, в тёплых плащах, с детьми не на руках, а рядом, за руку, бегущими. С вещами, немногими, но своими. С камешками от Тира, которые каждый ребёнок нёс в кармане.
  
  Кузнец Хаген шёл впереди, с молотом на плече, с новым фартуком, гоблинским, из горной кожи, прочнее любого человеческого. Рядом его гоблинский напарник, провожавший до перевала. Они остановились на границе, пожали руки молча и ударили молот о молот вместо прощания.
  
  Хельга ехала в повозке с кастрюлей, конечно с кастрюлей, и с новым рецептом гоблинского хлеба на горных травах, который она выучила за эти недели и который, по её словам, "божественно пахнет, но нуждается в доработке".
  
  Мирена ехала с Тиром. Маленький гоблин ехал с ними: молодой шаман разрешил. "Пусть учится, - сказал он. - Пусть видит мир людей. Пусть знает обе стороны." Тир сидел в повозке, прижавшись к Мирене, и в его серебряных глазах был не страх, а любопытство.
  
  И Эйвен, верхом. Впервые за месяцы. Марет ворчала, Мирена ворчала, Альден не ворчал, но смотрел каждые десять минут, проверяя цвет лица, дыхание и посадку. Эйвен сидел в седле ровно, с прямой спиной, с серебром в глазах, ярким и настоящим. Без палки и без одеяла. В новом плаще, не плаще Госпожи, обычном и дорожном, но чёрном. С бусинами в волосах. С браслетом, пульсирующим ровно и сильно. Тридцать восемь процентов, и росло.
  
  ***
  
  Перевал. Последний поворот. И замок.
  
  Эйвен натянул поводья, и лошадь встала.
  
  Замок Тенвальд стоял в вечернем свете. Каменные стены серые и древние, три башни с остроконечными крышами, мост новый и крепкий, с перилами из тёмного дуба. И ворота, новые, тяжёлые, дубовые, окованные железом. Закрытые и ждущие.
  
  Дым из трубы. Кто-то позаботился, затопил печь, подготовил.
  
  Эйвен смотрел молча. Тот же замок - и не тот.
  
  ***
  
  Они вошли через новые ворота. Двор чистый, вымощенный заново, камень, который выбили, заменён. Следы копоти на стенах закрашены, но кое-где проступали, как шрамы на коже: заживают, но не исчезают.
  
  Конюшня отстроена: новая крыша, новые двери, внутри свежее сено и запах дерева. Кузня с новой наковальней. Хаген увидел, подошёл, положил руку, провёл по металлу и кивнул. "Хорошая, - сказал он. - Не моя, но хорошая."
  
  Хельга вошла в кухню первой и остановилась на пороге. Новая печь, каменная и большая, больше прежней, с медными заслонками, с дымоходом, который кто-то рассчитал правильно, тяга идеальная. Новые полки, новые крюки, новый дубовый стол с толстыми ножками.
  
  Красивая кухня. Новая. Чужая. Её руки помнили другое: старую печь с трещиной в левом углу, которую она замазывала каждую весну; старый стол с царапиной от ножа, когда Лейф в пять лет решил помочь резать хлеб; старые полки с выемками, куда точно входили её банки, миски и формы для пирогов.
  
  - Освоишься, - тихо сказал Бранд за её спиной.
  
  - Знаю, - сказала Хельга. - Но не сразу.
  
  Она поставила кастрюлю на новый стол. Ту самую, с которой бежала через горы. Хоть что-то своё.
  
  ***
  
  Эйвен поднимался по лестнице башни медленно, не от слабости, а потому что каждая ступень была знакомой и незнакомой одновременно. Тот же камень, те же повороты, те же узкие окна. Но стены белые, свежая штукатурка, без трещин и пятен, без следов, которые копились двадцать лет, без отметины на третьем пролёте, где он, десятилетний, ударился головой, когда бегал по лестнице, а Бранд ругался целый час.
  
  Комната.
  
  Новая дубовая дверь с новой ручкой, без царапин от когтей кота, который жил в замке, когда Эйвен был маленьким.
  
  Он вошёл.
  
  Просторная, чистая и светлая. Новые большие окна с витражными стёклами: цветное стекло - синее, серебряное и чёрное - складывалось в узор, гора и две звезды. Кто-то позаботился, кто-то подумал. Новая мебель: широкая резная кровать, письменный стол с выдвижными ящиками, кресло у камина с мягкой обивкой, шкаф для книг и свитков. Всё красивое, дорогое, подобранное с заботой.
  
  И новые гобелены. Тёмно-синие, с серебряной вышивкой: горы, звёзды, луна, серебряные деревья. Не те старые, с выцветшими охотничьими сценами. Другие, красивые и чужие.
  
  Эйвен стоял посреди комнаты и смотрел.
  
  Тумбочка у кровати. Новая. Пустая. Без камешков, без бусин, без писем. Без чашки.
  
  Он подошёл и провёл пальцами по гладкой поверхности. Чистой, без кольца, того круга на дереве, который оставляет чашка, если стоит на одном месте много лет.
  
  Чашка с неровной ручкой. Глиняная, которую он слепил в семь лет. Криво и косо, с отпечатками пальцев, вдавленными в глину. Мама помогала, водила его руками. Тогда она ещё могла.
  
  Разбита. В осколках. Навсегда.
  
  - Эйвен. - Альден в дверях, тихий.
  
  - Я в порядке.
  
  - Нет.
  
  - Нет. Но буду. Просто нужно время.
  
  Альден вошёл и встал рядом, не обнимая, просто рядом.
  
  - Витражи красивые.
  
  - Красивые. Раньше были стёкла с пузырьками. Я любил смотреть сквозь них, мир искажался, и казалось, что за окном другая реальность.
  
  - Пузырьков больше нет.
  
  - Нет. Теперь герб. Красивый и правильный. Но я любил пузырьки.
  
  ***
  
  Книги вернули в библиотеку : солдаты Хоука собрали, уложили и аккуратно расставили по полкам, по размеру, а не по тому порядку, который знал Эйвен, хаотичному и нелогичному, понятному только ему, где история стояла рядом с алхимией, а поэзия рядом с трактатами по формациям.
  
  Некоторых не хватало. Порванные не склеить, сожжённые не вернуть. Три тома "Истории горных народов", единственный экземпляр, переписанный от руки прадедом, пропали навсегда.
  
  Сейф цел, печать рода не сломана. Эйвен открыл. Внутри записи, формулы, черновики, расчёты - его и Альдена. Ключ. Замо́к. Целые.
  
  Он прижал папку к груди на секунду и закрыл глаза. Хоть что-то уцелело.
  
  ***
  
  В главном зале больше всего перемен. Новый каменный пол, новый камин с решёткой, новый длинный дубовый стол на двадцать человек.
  
  И на стене, над камином, портрет. Старый, уцелевший, в повреждённой раме, которую солдаты нашли под обломками шкафа и сохранили.
  
  Молодая женщина, с чёрными волосами, с зелёными глазами, с тёплой живой улыбкой.
  
  Мать Эйвена, до того, как всё сломалось.
  
  Кто-то повесил на самое видное место. Кто-то понял.
  
  - Бранд повесил, - тихо сказала Мирена, появившаяся рядом, с Тиром, который держался за её руку и смотрел на незнакомый замок серебряными глазами. - Когда вернулся с первой партией. Сказал: "Пусть висит. Пусть помнят."
  
  - Пусть помнят, - повторил Эйвен.
  
  ***
  
  Первый ужин в восстановленном замке. За новым столом, с новой посудой, на новых скамьях.
  
  Хельга готовила в новой кухне с новой печью, ворчала, что тяга другая, заслонки тугие, стол слишком высокий, но готовила: три вида пирогов, суп, хлеб, каша. И гоблинский хлеб на горных травах, который "нуждается в доработке", но который все съели до крошки.
  
  За столом семья. Эйвен, Альден, Мирена, Тир, Бранд, Хельга, Торвин, Лейф, Марет, Бригит. А в восточном крыле, в тихой комнате, мама, спящая, с серебряным мхом на подушке. Бригит отвела первой, уложила, укрыла. Как всегда.
  
  - За возвращение, - сказал Бранд, поднимая кружку.
  
  - За возвращение, - повторили все.
  
  Звон кружек, тепло камина, запах пирогов.
  
  Лейф посмотрел на стены, на новые гобелены, на серебряную вышивку.
  
  - Красивые.
  
  - Вариан будет в ужасе, - сказал Бранд.
  
  - Вариан будет в ужасе от любых гобеленов, - сказала Мирена.
  
  - Это традиция, - сказал Эйвен. - Гобелены на месте, Вариан в ужасе, мир в порядке.
  
  Тихий осторожный смех, как первый смех после долгой болезни. Не весёлый, но тёплый и живой.
  
  Потом Хельга встала молча, взяла из печи маленький пирог с брусникой на одну порцию, понесла к столу и поставила в углу, там, где раньше сидел Финн.
  
  Новый стол. Новая посуда. Новая скамья. Но пирог тот же. С брусникой. Каждую неделю.
  
  - За тех, кого нет, - тихо сказала Хельга.
  
  Никто не ответил. Не нужно было.
  
  ***
  
  Эйвен смотрел на маленький пирог в углу стола. На витражные окна, синие, серебряные и чёрные, в которых догорал закат. На новые стены, которые ещё не впитали жизнь.
  
  Замок стоял. Отстроенный и новый. Но некоторые вещи нельзя восстановить, нельзя отстроить и нельзя заменить. Чашку с неровной ручкой. Пузырьки в стёклах. Три тома прадеда. Кольцо на дереве от многих лет стояния. Финна. Нельзя.
  
  Можно только жить дальше. В новых стенах, с новыми гобеленами, с пирогом в углу.
  
  Эйвен положил руку на стол, и Альден накрыл её своей, тёплой.
  
  За окном горы. Контур пульсировал. Серебряные деревья росли.
  
  Дом стоял. Не тот, но дом. И этого должно было хватить на сегодня, на завтра, на время до встречи, которая изменит всё.
  
  А потом - видно будет.
  
  Глава 108. Нейтральная земля
  
  Ответ Альден отправил в тот же вечер золотым соколом. Коротко.
  
  "Кристиан.
  
  Лорд Тенвальд принимает предложение о встрече. На своих условиях. Не замок Тенвальд и не столица. Нейтральная территория - Академия. Через четыре недели. Пусть пришлют делегацию: Дорнан, Ворнен, Игрейн. Не больше десяти человек, без свиты и без стражи. Мы придём двое.
  
  Альден."
  
  Кристиан ответил через день одним словом: "Согласовано."
  
  ***
  
  Четыре недели. Эйвен работал над формулой, над собой, над всем.
  
  Тень Песни вернулась. Они ходили за ней вместе: Эйвен, Альден и отряд - Ренард, Лира, Бран и остальные. В северную долину, к разрушенному кругу, где камень всё ещё был оплавлен серебром.
  
  Меч стоял, воткнутый в камень. Чёрный клинок с серебряными прожилками. Молчащий.
  
  Эйвен подошёл, протянул руку, коснулся рукояти. И Тень Песни запела тихо, серебряной нотой, от которой вздрогнул контур и загудели горы. Узнала, вспомнила, вернулась к хозяину. Клинок вышел из камня легко, как из ножен, и лёг в руку привычно, как ложится перо, как будто и не было месяцев разлуки и пустых каналов.
  
  Я тоже скучала, - пропел меч. Не словами, а нотой.
  
  К четвёртой неделе - пятьдесят три процента. Каналы окрепшие и устойчивые, сердце стабильное, насколько это слово применимо к Эйвену. Марет проверяла каждое утро, говорила "терпимо" и уходила.
  
  Формула доработана. Эйвен и Альден ночами в библиотеке пересчитывали, проверяли и уточняли. Вариан прислал свои правки вороном - три страницы формул мелким почерком с пометкой: "Грубо, но работоспособно. Исправил шесть ошибок. Благодарности не нужны."
  
  ***
  
  Они приехали в Академию утром. Вдвоём, как и обещали. Без свиты, без отряда.
  
  Эйвен верхом, на вороной кобыле. В плаще Госпожи, чёрном, с серебряными звёздами, текущем как ночное небо. С Тенью Песни на поясе, с бусинами в чёрных волосах, с серебряной точкой на лбу, еле заметной и мерцающей.
  
  Альден рядом. На белом коне, в мантии, белой, с вышитым белым солнцем на синем поле, гербом Валеронов. С мечом света на поясе, с золотой точкой на лбу, которую видели только те, кто знал, куда смотреть.
  
  Два высших мага. Чёрный и белый. Им обоим было по девятнадцать, и мир, глядя на них, видел не мальчиков, а силу.
  
  Академия встретила их тишиной. Каменные стены и башни, двор, знакомый и исхоженный за пять лет, скамья у фонтана, где они сидели на первом курсе, арена, где дрались, учились и росли.
  
  Мастер Сольберг, ректор, стоял у ворот, постаревший, с лицом, на котором было больше морщин, чем Эйвен помнил.
  
  - Лорд Тенвальд. Лорд Валерон. Добро пожаловать.
  
  - Мастер Сольберг. Спасибо, что предоставили Академию.
  
  - Академия для знаний, для встреч, для примирения. Для этого она и строилась.
  
  ***
  
  Он проводил их в большой зал совета.
  
  Делегация уже ждала. Десять человек за длинным столом, в белых мантиях, с серьёзными и напряжёнными лицами.
  
  Дорнан во главе. Постаревший сильнее, чем Сольберг. Седой, с усталыми глазами, но прямыми и не прячущимися.
  
  Ворнен рядом, в академической мантии, среди бумаг и свитков, которые он не мог не взять с собой. Худой и нервный, с пальцами, перепачканными чернилами.
  
  Игрейн по правую руку от Дорнана. Прямая и жёсткая, с военной выправкой и лицом человека, привыкшего командовать. Единственная, кто смотрела на Эйвена без напряжения: она летала с ним, она видела.
  
  И ещё семеро - старшие маги, советники, представители корпуса. Люди, определяющие политику белой магии в королевстве, от чьих решений зависело, будут ли чёрные маги союзниками или изгоями.
  
  Эйвен вошёл спокойно и ровно. Плащ Госпожи тёк за ним серебряным шлейфом, Тень Песни пела на поясе тихо и еле слышно, серебро в глазах горело. Не мальчик с палкой, не беглец в одеяле. Лорд Тенвальд, высший чёрный маг, глава тысячелетнего рода.
  
  Рядом Альден, золотой и светящийся, с невидимым венцом Госпожи, тот, кто стоял мостом между мирами. Всегда.
  
  Они сели напротив. Двое против десяти.
  
  ***
  
  Дорнан встал первым. Медленно, как встаёт человек, которому каждое движение стоит гордости, которому каждое слово как глоток яда. Но который пьёт, потому что должен.
  
  - Лорд Тенвальд. Я должен говорить и буду говорить, хотя каждое слово даётся мне труднее, чем любой бой в моей жизни. Я был неправ. В тронном зале, когда говорил, что кровная связь искажает восприятие. Когда требовал надзора и ограничений. Когда позволил Валлису и его людям действовать от моего имени. Когда закрывал глаза на слухи, на кампанию, на то, что мои маги, белые маги, подожгли ваш дом. - Его голос дрогнул. - Это мой позор, не только Валлиса. Мой. Я отвечал за магический корпус и должен был видеть, знать и остановить. Не остановил. И прошу прощения.
  
  Он склонил голову. Глава магического корпуса перед девятнадцатилетним чёрным магом.
  
  Ворнен встал следующим, с бумагами, которые сжимал в руках.
  
  - Лорд Тенвальд. Двадцать три раза я комментировал вашу резонансную матрицу. Двадцать три раза писал "блестяще" и "прорыв". И ни одного раза не пришёл к вам, не протянул руку и не сказал "давайте работать вместе". Я восхищался формулой и боялся автора. Это трусость, и я прошу прощения за свою трусость.
  
  Игрейн не встала и осталась сидеть, прямая, с жёсткими военными глазами.
  
  - Я не буду извиняться, потому что я летала с тобой, видела, как ты вонзил меч в круг, как упал и не дышал, как браслет стал мёртвым, как Альден дышал за тебя. Мне не нужно извиняться. Мне нужно действовать. Я пришла не просить прощения, а просить союза. Лорд Праха не побеждён, угроза не исчезла, и я знаю, что мы не справимся без вас, без чёрной магии, без вашей формулы, без вашей связи. Мне не стыдно это признать. Мне стыдно, что потребовалось так долго, чтобы это сказать.
  
  Один за другим семь оставшихся магов говорили. Каждый своё: кто-то формально, кто-то искренне, кто-то с трудом. Но все говорили, все признавали.
  
  ***
  
  Когда последний замолчал, Эйвен встал.
  
  И зал замер, потому что когда встаёт высший маг в плаще Госпожи, с мечом-духом на поясе и серебром в глазах, замирают все.
  
  - Я не приму ваших извинений, - сказал он.
  
  Тишина, острая и звенящая. Побледневшие лица.
  
  - Не потому, что не прощаю, а потому, что извинения - это слова. А слова дёшевы. Я слышал много слов: "чёрные маги опасны", "победа подстроена", "смерть колдуну". Слова жгут дома не хуже факелов и убивают.
  
  - Мой целитель погиб. Финн Эрлинг. Вы, может быть, не знаете этого имени. Белый маг, маленький, светловолосый. Любил пироги с брусникой. Он встал между облаком чистого праха и пятнадцатью гоблинскими детьми. Поставил щит. Прах вошёл в него, в кровь, в каналы, необратимо. Финн погиб. Он не произносил речей, не голосовал на совете, не писал резолюций. Он встал. Это не слова. Это дело.
  
  - Я не хочу извинений. Хочу дела. Вы говорите "союз". Хорошо. Покажите. Не словами, а делами. Восстановите доверие не ко мне, а к чёрным магам, ко всем. К сорока одному магу, который собрался в моём замке, когда никто другой не пришёл. К Сигрун, которой восемьдесят три года и которая шестьдесят лет слышала "требую", а не "прошу". К Бреннусу, который варит зелья лучше любого в этом королевстве и которого ни разу не пригласили на конференцию. К каждому чёрному магу, который прятался, молчал и боялся, потому что вы позволили, чтобы они боялись.
  
  Он посмотрел на Дорнана, на Ворнена, на Игрейн, на каждого.
  
  - Откройте двери. Академии, корпуса, совета. Для всех, чёрных и белых, без "надзора", без "ограничений". Пригласите Сигрун прочитать лекцию в Академии, пригласите Бреннуса на конференцию, позовите Хальвейн показать свои артефакты. Это не жесты, а начало.
  
  - Мы сделаем это, - сказал Дорнан тихо и без колебания.
  
  - Я буду наблюдать. Не с подозрением, а с надеждой. Потому что надежда - это всё, что у меня есть.
  
  Голос его стал мягче и теплее.
  
  - А теперь о деле. О Лорде Праха. О том, зачем мы все здесь.
  
  И он сел и заговорил о другом, о настоящем. О формуле, о трещине, о контуре в горах и в мире. О том, что прах ломает мир снизу и сверху, и только вместе, чёрное и белое, может его остановить.
  
  Ворнен слушал с горящими глазами и пером, которое бегало по бумаге.
  
  - Резонансная матрица, двойная сшивка, фундамент и купол, - бормотал он. - Это меняет всё, всю теорию магического взаимодействия. Это не двадцать три комментария. Это новая книга.
  
  - Новая книга, которую мы напишем вместе. Если захотим.
  
  Игрейн кивнула коротко и по-военному.
  
  - Мне нужен тактический план: расположение, силы, сроки, слабые места. Я приведу смешанный отряд, тех, кто был в горах и кто знает.
  
  - Будет, - сказал Альден. - Когда Рован найдёт цель.
  
  - Рован. Мальчишка из Академии, с зелёными глазами и манерой появляться из ниоткуда?
  
  - Он самый.
  
  - Хороший мальчишка. Доверяю.
  
  ***
  
  Они говорили три часа. О формуле и стратегии, о связи между Академией и чёрными магами, о совместных тренировках, о смешанных отрядах - постоянных, не временных. О том, как должен выглядеть мир, в котором двойной щит не эксперимент, а норма.
  
  Ворнен исписал семнадцать страниц. Дорнан молчал, слушал и кивал. Игрейн задавала вопросы, жёсткие и точные, на которые было приятно отвечать.
  
  Когда все встали и стулья отодвинулись, Дорнан подошёл к Эйвену.
  
  - Лорд Тенвальд. Вы сказали - дела, не слова. Я запомню и сделаю.
  
  - Я верю вам.
  
  - Почему?
  
  - Потому что вы сломлены. И сломленные люди либо ломаются дальше, либо восстанавливаются сильнее. Вы из вторых.
  
  Дорнан посмотрел на него долго.
  
  - Вам девятнадцать лет.
  
  - Мне девятнадцать. И одиннадцать из них я живу с повреждённым сердцем. Это учит.
  
  Дорнан кивнул, развернулся и ушёл тяжёлым шагом и прямой спиной.
  
  ***
  
  Двор Академии. Фонтан. Та самая скамья.
  
  Эйвен сел, Альден рядом. Осенний золотой вечер, листья кружились, вода в фонтане журчала.
  
  - Ты хорошо говорил, - сказал Альден.
  
  - Я говорил правду.
  
  - Правда иногда бывает жестокой.
  
  - Правда всегда жестока. Поэтому она правда.
  
  - Финн. Ты упомянул Финна.
  
  - Они должны были услышать его имя. Не моё, не Вариана, не короля. Финна. Потому что Финн не голосовал, не писал резолюций, не колебался. Он встал. Между чудовищем и детьми. И этого достаточно на всю жизнь, на все резолюции и на все извинения.
  
  Альден положил руку ему на плечо.
  
  - Мирена была бы рада, что ты его помнишь. Так.
  
  - Я помню. Каждый день. Зелье каждые четыре часа, красное, его рецепт, его последние слова. Помню.
  
  Они сидели на скамье у фонтана, как сидели на первом курсе. Тогда два двенадцатилетних мальчика. Теперь два высших мага, с метками богинь на лбах, с формулой, которая может спасти мир, с врагом, которого ещё не нашли, с сердцем, которое бьётся неровно.
  
  - Знаешь, - сказал Эйвен. - На первом курсе, когда мы сидели здесь, ты сказал: "Я буду лучшим." Помнишь?
  
  - Помню. Я был невыносимым.
  
  - Ты был прав. Ты лучший. Всегда был.
  
  - Мы оба. Вместе.
  
  - Вместе.
  
  Фонтан журчал. Листья кружились. Браслеты пульсировали в одном ритме.
  
  И где-то далеко Рован, в тени и в тишине. Близко.
  
  Всё ближе.
  
  Глава 109. Контур замыкается
  
  Письма разлетелись в один день. Сорок. Чёрными воронами, через связующую сеть Сигрун, через контакты Вариана, через каналы, которых не существовало год назад. Одно и то же каждому, коротко.
  
  "Друг. Нужна помощь. Замок Тенвальд. Через две недели. Приезжай. Объясню на месте. Эйвен."
  
  И внизу, для тех, кто помнил: "Хельга печёт."
  
  ***
  
  Они начали приезжать на третий день.
  
  Сигрун первой. Конечно, первой. Восемьдесят три года, на повозке, запряжённой двумя мулами, которые выглядели старше её. С котом, не тем, что дрался с котом Бреннуса, а другим, новым, рыжим и одноухим.
  
  - Мальчик, - сказала она, увидев Эйвена у ворот, и прищурилась. - Ты похудел. Опять.
  
  - Сигрун...
  
  - Покажи кухню. Потом расскажешь.
  
  Хельга встретила её как сестру. Они обнялись на пороге новой кухни и через десять минут уже спорили о рецепте травяного чая, как будто между ними не было месяцев войны, разорения и бегства через горы.
  
  Гален вторым. Седые виски, шрам, тяжёлый взгляд. Молча вошёл, молча сел, молча выпил эль. Потом посмотрел на новые гобелены.
  
  - Лучше прежних.
  
  - Не говори Вариану.
  
  - Не скажу. - Пауза. - Рад, что ты жив.
  
  - Я тоже.
  
  Элара через час после Галена, серебристые волосы и холодное красивое лицо. Увидела Галена в зале и замерла: пятнадцать лет не разговаривали. Посмотрели друг на друга долго.
  
  - Гален.
  
  - Элара.
  
  И сели рядом, молча, не разговаривая, но рядом. Это было больше, чем слова.
  
  Бреннус на четвёртый день, семидесяти с лишним лет, с котом, тем самым, что дрался с котом Сигрун, с тремя бочонками зелий и с историями, которые начинал рассказывать ещё в воротах и заканчивал за полночь у камина.
  
  - Кот необсуждаемо, - сказал он Бранду.
  
  - Знаю. Гостевая на втором этаже. Без кота Сигрун.
  
  - Мудрый человек.
  
  Хальвейн, мастер артефактов. Приехала с мастерской в сумках: инструменты, кристаллы, заготовки. Увидела новую кузню, и глаза загорелись. Через час она и кузнец Хаген уже работали бок о бок - молот и магия, огонь и тьма. Кузнец сказал "неплохо", Хальвейн сказала "потрясающая наковальня". Начало положено.
  
  Торн, параноик, как всегда. Первым делом обошёл замок, каждый камень, каждую стену, каждое окно. Проверил щели, трещины, ходы. Нашёл три потенциальные уязвимости. Заделал к вечеру.
  
  - Новые ворота крепкие, - сказал он. - Но петли слабые. Я усилю.
  
  - Спасибо, Торн.
  
  - Не за что. Ненавижу слабые петли.
  
  Братья Нордвен, близнецы из болот. Молчаливые и синхронные. Приехали на одной лошади, вошли одновременно, сели одинаково и посмотрели на Эйвена четырьмя одинаковыми глазами.
  
  - Мы здесь, - сказали оба одновременно.
  
  - Вижу.
  
  Ирвен, алхимик, седые волосы в косе, с бочонками и формулами на пергаментах, с глазами, горящими тем огнём, который горит у алхимиков, когда они чуют эксперимент.
  
  - Бреннус уже здесь?
  
  - Уже.
  
  - Хорошо. Мы с ним кое-что придумали через почту. Зелье-усилитель, новая формула: удваивает не контур, а связь между магами. Если работаем вместе, вдвое сильнее.
  
  - Покажешь.
  
  - После ужина. До ужина - пирог. Мне Сигрун написала: "Хельга печёт, не опаздывай."
  
  ***
  
  К концу второй недели - тридцать семь. Не сорок один: четверо не смогли, двое далеко, двое больны. Но тридцать семь чёрных магов в замке, который месяц назад был руинами.
  
  Бранд управлял, как всегда, молча и эффективно. Тридцать семь магов, тридцать семь характеров, тридцать семь привычек. Бреннусов кот снова подрался с котом Сигрун. Торн снова заделал трещину, которой не было. Элара и Гален снова сидели рядом и не разговаривали, но теперь вместе ходили к источникам, вместе проверяли контур и вместе молчали.
  
  Хельга пекла, как перед войной, как во время войны, как всегда. Пироги партиями, хлеб караваями, суп котлами. Новая печь осваивалась, тяга привыкала, заслонки разрабатывались.
  
  - Сойдёт, - говорила Хельга каждый вечер, и каждый вечер чуть теплее.
  
  ***
  
  А Альден разрывался.
  
  Он ездил каждую неделю в Академию на два дня, не больше. Координировал с Дорнаном, с Игрейн, с Ворненом. Смешанные тренировки, первые в истории: белые маги изучали резонансную матрицу, учились ставить двойной щит, учились работать с чёрной энергией рядом, не отторгая.
  
  Игрейн командовала жёстко и эффективно. Отряд - пятьдесят человек, двадцать пять белых магов и двадцать пять солдат - тренировался каждый день.
  
  - Мне нужны чёрные маги для парных тренировок. Двойной щит не поставишь в одиночку.
  
  - Пришлю Хальвейн и двоих Нордвенов на неделю.
  
  - Этого мало.
  
  - Для начала достаточно. Нужно, чтобы ваши привыкли.
  
  - Мои не шарахаются, - говорила Игрейн с гордостью.
  
  И каждый вечер Альден возвращался. Иногда загнанный и усталый, иногда спокойный, если Академия была щедра на свежих коней. Но возвращался каждый раз.
  
  Потому что ночь была их. Единственное время, когда мир сужался до кровати и объятий, до двух браслетов, пульсирующих в одном ритме, до дыхания Эйвена на его груди.
  
  - Ты себя загоняешь, - говорил Эйвен каждый вечер, лёжа в его руках, слушая, как сердце Альдена бьётся быстро, ещё не успокоившись после скачки.
  
  - Я в порядке.
  
  - Ты скачешь четыре часа каждый день. Туда и обратно. Это безумие.
  
  - Это необходимость.
  
  - Можешь оставаться в Академии на ночь. Я пойму.
  
  - Нет. Я обещал. Никуда, ни на ночь, ни на час. Здесь, с тобой, каждую ночь. Не обсуждается.
  
  И Эйвен не спорил, потому что когда Альден ложился рядом и золотое тепло обнимало его, когда браслеты синхронизировались и его больное неровное сердце выравнивалось, подстраиваясь под ритм Альдена, он понимал: это нужно для них обоих. Потому что Альден тоже боялся, тоже просыпался среди ночи, тоже тянул руку в темноте, проверяя: здесь? дышит? тёплый? живой?
  
  Здесь. Дышит. Тёплый. Живой.
  
  ***
  
  На третьей неделе Вариан приехал без предупреждения, как всегда. Вошёл в зал, где тридцать семь магов ужинали и Бреннус рассказывал историю про водяного крысозмея. Увидел гобелены и остановился.
  
  - Что это.
  
  - Гобелены, - ответил Бранд из-за стола, с кружкой и с улыбкой.
  
  - Я вижу, что гобелены. Почему они синие?
  
  - Потому что я выбрал синие.
  
  - Прежние были зелёные.
  
  - Прежние были уродливые. Эти тоже, но по-новому.
  
  Вариан посмотрел на Бранда, Бранд на Вариана. Тридцать семь магов замерли, Бреннус перестал рассказывать про крысозмея.
  
  - Они останутся, - сказал Бранд.
  
  - Разумеется, - сказал Вариан. - Я бы расстроился, если бы ты их снял.
  
  И сел за стол, рядом с Сигрун, которая подвинулась, не прерывая разговора, рядом с Брандом, который не спрашивая налил ему эль, рядом с Эйвеном, который посмотрел на него и улыбнулся.
  
  - Дядя.
  
  - Племянник. Рад тебя видеть.
  
  - Взаимно.
  
  - Каналы?
  
  - Пятьдесят три.
  
  - Терпимо. Формула?
  
  - Готова. Нужна твоя проверка.
  
  - После ужина. До ужина пирог. Мне Сигрун написала.
  
  - Все сговорились, - пробормотал Эйвен.
  
  - Мы чёрные маги, - ответила Сигрун. - Мы всегда в сговоре.
  
  Тихий тёплый смех тридцати семи магов в замке, который стоит тысячу лет.
  
  ***
  
  На четвёртой неделе всё было готово.
  
  Формула проверена Варианом, перепроверена Ворненом и трижды перечитана Бреннусом, который нашёл одну ошибку в знаке и был невыносимо горд этим три дня. Зелья сварены Ирвеном и Бреннусом: усилители, восстановители и на все случаи. Артефакты сделаны Хальвейн и кузнецом: каменные якоря с серебряными рунами для фиксации формулы и замка. Связующая сеть расширена Сигрун: теперь не только чёрные маги, но и белые. Игрейн подключена. Дорнан подключён. Впервые в истории одна сеть.
  
  Парные тренировки каждый день: чёрный и белый, бок о бок. Двойной щит, резонансная матрица. Сначала неуклюже, с искрами и конфликтами энергий. Потом ровнее, чище, красивее. Нордвены работали с двумя белыми магами из отряда Игрейн, молча и синхронно. Белые маги первый день шарахались, второй привыкли, третий восхищались. "Они как два зеркала, - сказал один. - Ставят щит, не глядя друг на друга."
  
  - Так и должно быть, - сказала Сигрун из угла, с котом на коленях. - Тьма и свет, не враги, а половинки. Тысячу лет учили бояться. Теперь учимся заново, как дети, с нуля.
  
  ***
  
  Записка появилась на столе Эйвена, в запертой комнате, за закрытой дверью. Маленькая, без подписи, без печати, знакомым острым и летящим почерком.
  
  "Нашёл. Жди. Буду к рассвету. Р."
  
  Эйвен посмотрел на записку, потом на дверь, запертую на засов.
  
  - Как? - прошептал он.
  
  Потом усмехнулся. Потому что Рован.
  
  ***
  
  Он пришёл к рассвету, как обещал. Не через ворота и не через мост, а просто появился в зале совета, за столом, с кружкой Хельгиного чая, который успел налить, пока никто не видел.
  
  Рован Ашфорд.
  
  Изменившийся. Не мальчик - рыжий хитрец с зелёными глазами, который на выпускном исчез раньше всех и появился позже всех, - а мужчина. Худой и жёсткий, с лицом, на котором появились линии от скул к подбородку и от глаз к вискам, линии человека, который долго смотрел в темноту. Но глаза те же, зелёные и острые, видящие всё.
  
  Рядом двое в серых плащах без знаков. Разведчики. Имён не назвали, и не нужно.
  
  - Рован, - сказал Эйвен, входя в зал.
  
  - Эйвен. - Рован улыбнулся, впервые, тенью прежней улыбки. - Ты похудел. Опять.
  
  - Все так говорят.
  
  - Все правы. Садись. Новости не весёлые.
  
  ***
  
  Они собрались в зале совета: Эйвен, Альден, Вариан, Сигрун, Гален, Игрейн - приехавшая накануне с десятком белых магов для совместных тренировок. И Рован, с чаем и без улыбки.
  
  - Я искал его полгода, - начал Рован без предисловий и без шуток, голосом ровным и деловым. - Через сети Валлиса, через учеников Кордена, через связи, которые не буду называть. Каждая ниточка вела в одно место. Не географическое, а персональное.
  
  Он достал из сумки тонкую папку и положил на стол.
  
  - Маг, который стоит за всем - за формациями, за слухами, за нападением на замок, за Валлисом, за учениками Кордена - один человек. Чёрный маг. Сильный, не высший, но близко. Связан с Лордом Праха напрямую, получает силу через трещину. Действует через посредников, никогда лично. До сих пор.
  
  - Кто? - спросил Вариан.
  
  Рован посмотрел на Эйвена долго, с выражением, которого тот не видел никогда. Сочувствие, настоящее, не вежливое.
  
  - Магистр Орвен.
  
  Мир остановился.
  
  Орвен. Преподаватель Академии. Третий курс. Теория тёмных искусств. Седой, добрый, с тёплыми глазами. Тот, кто первым объяснил Эйвену, что тьма - не проклятие. Кто сидел с ним вечерами, когда сердце сбивалось, и говорил: "Дыши, мальчик, дыши." Кто написал рекомендацию: "Исключительный талант, нуждается в поддержке." Кого Эйвен любил как учителя, как наставника, как человека, который впервые сказал ему: "Ты не сломан, ты особенный."
  
  - Нет, - сказал Эйвен.
  
  - Да, - ответил Рован мягко. - Орвен ушёл из Академии четыре года назад, официально по здоровью. На самом деле его убрали. Мастер Нокс заметила изменения в его магии, в ауре. Что-то чужое и тёмное, не чёрная магия, а прах. Она не смогла доказать, но убрала. И он исчез.
  
  - Четыре года, - сказал Вариан. - Он строил четыре года.
  
  - Дольше. - Рован открыл папку: документы, карты, схемы связей. - Нокс заметила четыре года назад, но он начал гораздо раньше. Формации в горах заложены пятнадцать лет назад, первые контакты с гоблинами-отщепенцами двенадцать. Формула конвертации, которую Корден "разработал", на самом деле Орвена: он дал её через посредника.
  
  - Корден не знал? - спросила Игрейн.
  
  - Знал, что формула чужая, не знал чья. Ему явились во сне: голос, обещание, "новый мир, где магия не будет разделена". Орвен умеет обещать, он всегда умел.
  
  Эйвен сидел неподвижный и белый, и серебро в его глазах погасло.
  
  - Его аура, - прошептал он. - В горах, у круга. Рован, ты сказал, знакомая. Ты чувствовал его?
  
  - Да. Но не мог вспомнить, он менял сигнатуру, прах искажает. Основа та же. Я вспомнил два месяца назад, перечитывая академические записи: его лекция третьего курса, "Природа тёмной энергии". Он показывал свою ауру как образец. Я сравнил с тем, что чувствовал у круга. Совпало.
  
  - Где он? - спросил Вариан.
  
  - Север. Глубокий север, за лунными горами. Старая заброшенная крепость. Он внутри. С ним около тридцати человек, не магов, обычных людей, фанатиков, которые верят в "новый мир". И трещина.
  
  - Ты видел трещину? - Сигрун из угла, с котом на коленях.
  
  - Видел. Не близко, издалека. Мои люди подобрались на расстояние мили, ближе невозможно: густой прах, тяжёлый воздух, мёртвая земля. В радиусе полумили от крепости ничего не растёт: деревья чёрные, камни крошатся. Трещина в подвале крепости, они чувствовали её оттуда.
  
  Он развернул карту: горы, перевалы, тропы. И крестик, красный, на севере, за лунными горами, в месте, которого нет на обычных картах.
  
  - Два дня пути верхом через северный перевал. Тропа есть, узкая, одна лошадь, повозки не пройдут. Но пройдут маги.
  
  - Охрана?
  
  - Тридцать фанатиков без магии, но ловушки и формации, не сложные по сравнению с горами, но достаточные. И прах: чем ближе к крепости, тем гуще. Обычный человек потеряет сознание, маг почувствует давление, сильный пройдёт.
  
  - Орвен внутри, у трещины, на своей территории, с силой Праха за спиной, - сказал Вариан.
  
  - Мы не можем просто войти и ударить, - сказал Альден. - Нужна формула, якоря, время.
  
  - Времени нет, - сказал Рован тихо. - Трещина расширяется. Мои люди замеряли: каждый день на дюйм. Через месяц она будет достаточной для прорыва, настоящего, не армия искажённых, а прах сам, напрямую, через трещину в мир. И тогда никакая формула не поможет.
  
  - Сколько у нас времени?
  
  - Две недели. Может, три. Не больше.
  
  ***
  
  Совет продолжался до вечера. Формула, тактика, логистика, люди.
  
  Вариан у карты с пером рисовал расположение, подходы и слабые места.
  
  - Три кольца. Внешнее - оцепление: фанатики, ловушки. Это работа солдат и боевых магов, Игрейн, твоё. Второе кольцо - формации праха, это чёрные маги, мои: Гален, Элара, Нордвены. Гасим формации, расчищаем путь. Третье кольцо - крепость, подвал, трещина, Орвен. Это Эйвен и Альден, формула, замо́к.
  
  - Мне нужны шаманы для якорей, - сказал Эйвен. - Каменные якоря из лунных гор, гоблинская тьма самая стабильная для фиксации.
  
  - Я попрошу молодого шамана, - сказала Мирена, вошедшая тихо, с блокнотом. - Он даст пятерых лучших.
  
  - Мирена, ты не идёшь.
  
  - Я целитель. Единственный, кто знает рецепты Финна, единственный, кто может держать тебя живым, если сердце решит остановиться в неподходящий момент. Я иду. Не обсуждается.
  
  - Семейное, - пробормотал Вариан.
  
  ***
  
  Через три дня они выступили.
  
  Из замка Тенвальд, через новые дубовые ворота, через новый мост с перилами из тёмного дуба, по дороге в горы, на север.
  
  Колонна длинная и невиданная, какой не было за тысячу лет.
  
  Впереди Эйвен, в плаще Госпожи, с Тенью Песни на поясе, на вороной кобыле, с серебром в глазах, ярким и горящим.
  
  Рядом Альден, в мантии с белым солнцем на синем поле, гербом Валеронов, с мечом света, с золотой точкой на лбу, на белом коне.
  
  За ними Вариан: чёрный плащ, одна звезда, один конь, один взгляд, от которого лошади шарахались.
  
  За Варианом тридцать семь чёрных магов с посохами, жезлами, артефактами Хальвейн. Сигрун в повозке с котом и сетью, раскинутой на весь отряд. Бреннус на муле с бочонками зелий. Гален и Элара рядом, плечо к плечу, молча.
  
  За чёрными - белые: отряд Игрейн, пятьдесят человек, двадцать пять магов и двадцать пять солдат, в доспехах и с гербом короны.
  
  За ними Гордон с двадцатью четырьмя, проверенными и обкатанными, из тех, кто дрался в горах.
  
  И Гарет Ольмир, приехавший за день до выступления. Огромный, с щитом, с улыбкой, открытой, как дверь Хельгиной кухни.
  
  - Я давал присягу. Помнишь? На выпускном. "Когда корона позовёт." Позвала.
  
  И Кейран. Молчаливый, с дымчатыми крыльями, сложенными за спиной, с глазами, в которых тьма, тяжёлая, как горная порода.
  
  За Кейраном - отряд Альдена: Ренард по правую руку, Лира по левую, Бран за спиной и тройка следом. Те, кто дрался в лунных горах, кто не задавал вопросов, когда Альден сказал "едем". Свои.
  
  И в арьергарде пятеро гоблинов, огромных и серых, с серебряными глазами. Шаманы, молодые ученики погибшего старого шамана, с посохами из серебряного дерева, с каменными якорями в заплечных мешках.
  
  Тир стоял у ворот поселения и смотрел, как уходят все. Мирена обернулась и помахала. Тир помахал в ответ.
  
  - Тал-ран, - прошептал он. - Возвращайтесь.
  
  ***
  
  Сто сорок девять человек и пять гоблинов. Чёрные и белые, люди и гоблины, солдаты и маги, старики и молодые.
  
  Шли на север через горы и перевалы, по узкой горной древней тропе, мимо серебряных деревьев, которые мерцали, мимо камней, в которых пульсировал контур, мимо ручьёв, в которых журчала чистая вода.
  
  Рован впереди с разведчиками, невидимый и неслышимый. Сигрун в центре, с закрытыми глазами и котом на коленях, держала сеть, раскинутую на весь отряд: каждый связан, каждый слышит, каждый знает.
  
  Бреннус рассказывал истории, даже на марше, даже в горах, тихо, для тех, кто шёл рядом. Про водяного крысозмея, про ведьму с болот, про кота, который спас деревню от мора. Глупые смешные истории, те, которые рассказывают, чтобы не думать о том, что впереди.
  
  Вариан молчал и шёл впереди. Один, как всегда.
  
  Игрейн командовала жёстко и тихо: каждый солдат на месте, каждый маг в строю, без суеты и без шума.
  
  А Эйвен и Альден ехали рядом, плечо к плечу, как ехали всегда. Браслеты пульсировали в одном ритме.
  
  ***
  
  На первом привале ночью, у костра, когда лагерь затих, Эйвен сидел и молча смотрел на огонь.
  
  - Орвен, - сказал он тихо. - Он говорил мне "ты не сломан, ты особенный". На третьем курсе, когда сердце сбивалось и я боялся, что умру на уроке. Он сидел со мной час, держал за руку и говорил: "Дыши, мальчик, дыши."
  
  - Я помню, - сказал Альден. - Он был добрым.
  
  - Он был. Или притворялся. Или был, а потом сломался. Или прах сломал его. Я не знаю. И это хуже всего: не знать.
  
  - Узнаешь. Когда посмотришь ему в лицо.
  
  - Да. Узнаю.
  
  Костёр потрескивал. Звёзды смотрели. Сто сорок девять человек и пять гоблинов спали, дежурили и готовились.
  
  А впереди на севере, за лунными горами, крепость. Мёртвая земля. Чёрные деревья. Трещина, расширяющаяся на дюйм в день.
  
  И человек, седой, с тёплыми глазами, который когда-то сказал: "Дыши, мальчик, дыши." Который теперь хотел уничтожить мир.
  
  Два дня пути. Два дня до конца.
  
  Глава 110. Край мира
  
  Мёртвую землю они увидели на рассвете второго дня.
  
  Она начиналась резко, как отрезанная ножом. По одну сторону - горы, камни, мох, жизнь. По другую - ничего. Серая и потрескавшаяся земля, как пересохшее русло. Деревья стояли, но не жили: чёрные, ломкие, без коры, без листьев, без запаха. Силуэты деревьев. Память о деревьях.
  
  Тяжёлый и густой воздух, как будто дышишь через пепел.
  
  Рован остановился на границе и поднял руку.
  
  - Здесь. Дальше прах. Полмили терпимо, последняя четверть мили давит. Обычный человек теряет сознание, маг чувствует.
  
  Эйвен спешился и подошёл к границе, встав одной ногой на живую землю, другой на мёртвую. И почувствовал.
  
  Прах. Не как энергию и не как магию, а как отсутствие. Пустоту. Ничто, которое тянуло внутрь, вниз, в себя, которое шептало не словами и не голосом, а тишиной, в которой не было ничего: ни звёзд, ни тьмы, ни света.
  
  Тень Песни запела резко и высоко, серебряной пронзительной нотой. Предупреждение.
  
  - Чувствую, - сказал Эйвен. - Трещина далеко, но тянет.
  
  - Я тоже, - сказал Альден рядом, с напряжённым побледневшим лицом. - Как будто дыра в мире. Где должно быть что-то - пусто.
  
  Вариан подошёл молча и посмотрел на мёртвую землю, на чёрные деревья, на серое небо над крепостью, далёкой и едва видной, где облака были не облаками, а пеплом.
  
  - Мерзость, - сказал он тихо, с отвращением, которого Эйвен никогда не слышал. Вариан ненавидел прах глубже, чем все остальные, потому что прах был извращением тьмы, пародией на то, чему он посвятил жизнь.
  
  ***
  
  Последний совет на границе, у последнего живого дерева.
  
  Эйвен стоял перед всеми: сто сорок девять человек и пять гоблинов, лица серьёзные, напряжённые и решительные. Белые мантии и чёрные плащи, серебряные доспехи и горский мех, человеческие глаза и серебряные гоблинские.
  
  - План простой. Три кольца.
  
  Он развернул карту на камне, ту, которую чертил Рован, с пометками Вариана и расчётами Игрейн.
  
  - Первое кольцо, внешнее: крепость охраняют около тридцати фанатиков и формации-ловушки. Игрейн, твой отряд берёт периметр. Нейтрализуете ловушки, блокируете фанатиков. Не убивать: они не маги и они обмануты. Если возможно, оглушить, связать, убрать с пути. Второе кольцо - формации праха. Вокруг крепости и внутри, старые и глубокие, они питают трещину. Вариан, твои люди: Гален, Элара, Нордвены, Коул. Гасите формации, расчищаете путь к подвалу. Шаманы с вами, каменные якоря ставите по мере продвижения, каждый погашенный узел - якорь. Когда все якоря на месте, контур вокруг крепости замкнут. Прах заперт. Третье кольцо, центр: подвал, трещина, Орвен. Это мы с Альденом. Формула, замо́к. Тень Песни - контррезонанс, свет Альдена - сшивка, моя тьма - фундамент. Вместе и одновременно, через браслеты, через связь.
  
  - Прикрытие?
  
  - Кейран у входа в подвал, никого не впускает, никого не выпускает. Гарет - щит, рядом с Кейраном. Рован внутри, со мной и Альденом: если Орвен попытается бежать, Рован знает что делать. Мирена с Бреннусом за вторым кольцом, полевой лазарет. Сигрун - сеть и координация, каждый слышит каждого, без разрывов.
  
  Он замолчал и посмотрел на лица, на все сто сорок девять и на пять серебряных гоблинских пар глаз.
  
  - Одно, главное. Нам не нужно побеждать армию, брать крепость или убивать Орвена. Нам нужно запечатать трещину. Одно. Только одно. Когда трещина закроется, прах уйдёт, формации рассыплются, искажённые освободятся, Орвен останется просто человеком. Всё закончится. Поэтому наша задача проста: дать мне и Альдену дойти до трещины. Расчистить путь. Удержать всё остальное. Десять минут, может, пятнадцать. Столько нужно на формулу. Пятнадцать минут, и война окончена.
  
  - Пятнадцать минут. Удержим, - сказала Игрейн.
  
  - Удержим, - подтвердил Вариан.
  
  Сигрун из повозки, с котом на коленях, открыла глаза.
  
  - Странные мальчики. Опять собираются спасти мир.
  
  - В последний раз.
  
  - Это ты так думаешь. Мир имеет привычку нуждаться в спасении. Регулярно.
  
  ***
  
  Они двинулись на рассвете. Тихо, без труб, без знамён, без речей. Просто пошли по мёртвой земле, мимо чёрных деревьев, через серый прах, который хрустел под ногами, как битое стекло.
  
  Давление нарастало с каждым шагом, как вода, поднимающаяся к горлу. Не тьма, а пустота. Ничто. Солдаты бледнели, маги ставили личные щиты, гоблины шли ровно: их горная тьма держала давление лучше человеческой магии.
  
  И они увидели крепость. Старую и каменную, без давно обрушившихся башен. Серые стены, покрытые чёрными прожилками, как вены, как паутина: прах пророс сквозь камень и стал частью стен.
  
  А вокруг крепости - армия.
  
  Не тридцать фанатиков. Сотни.
  
  Искажённые гоблины, огромные и серые, с глазами, в которых не было серебра, а была мёртвая пустота. С телами перекрученными и изломанными, с лишними конечностями, с кожей, сросшейся с камнем и прахом. Не те, которых они освобождали в горах, почти целые, а старые, давно и глубоко искажённые.
  
  И твари. Не гоблины и не люди, а порождения праха. Существа без формы и без лица, чёрные и текучие, с жёлтыми и пустыми глазами, с пастями, полными зубов, которые не принадлежали ни одному живому существу.
  
  Сотни. Может, тысяча. Между крепостью и отрядом - море, чёрное, живое и шевелящееся.
  
  - Так, - сказала Игрейн спокойно, как человек, который видел и худшее. - Это не тридцать.
  
  - Он знал, что мы идём, - сказал побледневший Рован тихо. - Готовился. Трещина открыта шире, он тянет из неё всё, что может.
  
  - Может, тянет, а может, трещина выплёвывает сама, - сказал Вариан с каменным лицом и горящими серебром глазами. - Не важно. План не меняется.
  
  Он посмотрел на Эйвена.
  
  Эйвен смотрел на крепость, на армию, на море тварей.
  
  - Нет, - сказал он. - План меняется.
  
  ***
  
  - Три кольца не сработают, - сказал Эйвен быстро и чётко, тем голосом, который появлялся, когда он переставал быть мальчиком и становился стратегом. - Их слишком много, мы завязнем. Каждое кольцо будет драться часами, формации гасить по одной - долго. А трещина расширяется каждую минуту, он тянет время, каждая минута ему, не нам.
  
  - Что ты предлагаешь?
  
  Эйвен посмотрел на Альдена. Синие глаза встретили чёрные. Браслеты вспыхнули одновременно, золотой и серебряный, как будто оба поняли одну и ту же мысль, одно и то же безумие.
  
  - Нам не нужно побеждать армию. Нужно дойти до трещины. Одно. Всё остальное не важно. Вариан, ты держишь армию с Галеном, Эларой и Игрейн, все здесь, вся сила. Щиты, формации, всё. Не побеждать, а держать. Не давать им сомкнуться за нашими спинами.
  
  - А вы?
  
  - Мы прорвёмся через центр. Напрямую. На крыльях.
  
  - На крыльях. Через тысячу тварей.
  
  - Тень Песни поёт на частоте праха, каждый удар расчищает путь. Альден - щит, я - клинок. Прорубаемся к крепости, к подвалу, к трещине. Пятнадцать минут.
  
  - Это самоубийство.
  
  - Это единственный шанс. Если завязнем в кольцах, трещина откроется полностью, и тогда всё равно, сколько нас и сколько их. Прах хлынет, и мир кончится. Одна попытка, быстрая и точная, как лезвие.
  
  Вариан смотрел на него долго, с тем выражением, которое Альден видел однажды, когда Вариан обнял Эйвена в пещере. Не камень, не маска. Страх.
  
  - Ты обещал. Не один.
  
  - Не один. С Альденом. И с Рованом внутри. И с тобой за спиной. И с Сигрун в сети. И со всеми.
  
  - Ты обещал выжить.
  
  - Обещал и выполню. Но только если будем быстрыми. Дядя, пожалуйста, поверь мне.
  
  Вариан молчал три секунды.
  
  - Альден. Ты довезёшь его живым.
  
  - Обещаю.
  
  - Кейран с вами до крепости. На дымчатых крыльях. Он таран, вы за ним. Когда доберётесь, он останется у входа, вы внутрь. Мне надоело повторять "не умирай".
  
  - Тогда не повторяй.
  
  - Не умирай.
  
  ***
  
  Удар начался с ноты.
  
  Тень Песни запела в полный голос. Нота высокая, чистая и серебряная разрезала тяжёлый воздух, как клинок разрезает ткань. Прах вздрогнул, твари замерли на мгновение, на секунду.
  
  - СЕЙЧАС! - крикнул Вариан.
  
  И мир взорвался.
  
  Тридцать семь чёрных магов ударили одновременно: стена тьмы, чёрная, серебряная, огромная, обрушилась на левый фланг армии тварей. Пятьдесят белых магов ударили одновременно: стена света, золотая и ослепительная, обрушилась на правый. Двойной удар, чёрное и белое, как створки ворот, распахнувшиеся и пробивающие коридор. Узкий, прямой, через центр армии, к крепости.
  
  И в коридор - три пары крыльев.
  
  Кейран первым. Дымчатые крылья, полупрозрачные, с ядром из обсидиана, тяжёлые на вид и невесомые в полёте. Он не летел, а ломился. Таран и глыба. Каждый взмах - удар, каждый удар - твари разлетались.
  
  За ним Эйвен. Крылья тьмы, серебряные и звёздные, те, которых не было с лунных гор, раскрылись над мёртвой землёй, как ночное небо раскрывается над миром. Поющая Тень Песни в левой руке, серебряная нота, вибрирующая в каждой клетке.
  
  И рядом Альден. Золотые ослепительные крылья света. Золотой непробиваемый щит перед ними обоими, который не гаснет и не сдаётся.
  
  Три мага в воздухе, над армией тварей, на крыльях: дымчатых, серебряных и золотых.
  
  Твари хлынули снизу и с боков, чёрные, текучие, с жёлтыми глазами, с пастями и когтями. Тысяча против трёх.
  
  Кейран принял первую волну. Дымчатые крылья сомкнулись и раскрылись - ударная волна, и десятки тварей разметало. Но новые лезли сразу, без паузы, по нему, по крыльям, по рукам. Он ломал их голыми руками.
  
  - ЛЕТИТЕ! Я ДЕРЖУ!
  
  Эйвен ударил Тенью Песни вниз, в массу тварей, клинок пропел, и серебряная волна пошла кругами, расчищая путь. Твари рассыпались прахом, пеплом, тем, чем и были - пустотой, притворявшейся жизнью.
  
  Альден держал щит, золотой кокон вокруг них обоих. Твари бились о золото и отлетали, обжигались и рассыпались.
  
  Они летели через ад, через чёрное море, через когти, зубы и вой. Тень Песни пела, щит Альдена горел, крылья резали воздух.
  
  Крепость приближалась. Чёрные стены, с прожилками праха. Тёмный и глубокий пролом вместо ворот.
  
  Кейран внизу держал один против десятков, дымчатые крылья уже в трещинах, кровь на лице, но держал.
  
  - ДАВАЙ! Я ЗДЕСЬ! НИКТО НЕ ПРОЙДЁТ!
  
  Эйвен нырнул в пролом, Альден за ним. Два мага влетели в крепость двумя лучами, серебряным и золотым, в абсолютную тьму.
  
  ***
  
  За стенами звуки боя: крики, удары, вой тварей. Внутри - тишина. Тяжёлая и мёртвая, та, которая бывает на дне колодца, на дне мира, на дне всего.
  
  И впереди - лестница вниз, в подвал. В трещину.
  
  Эйвен остановился на верхней ступени и посмотрел на Альдена рядом, с обнажённым мечом света, с горящей золотой точкой на лбу, с синими яростными глазами.
  
  - Вместе, - сказал Эйвен.
  
  - Вместе, - ответил Альден.
  
  Браслеты вспыхнули одновременно, золотой и серебряный, одним светом, одним ритмом, одним сердцем.
  
  И они шагнули вниз, в темноту. К трещине. К концу.
  
  Глава 111. Цена
  
  Лестница уходила вниз, ступень за ступенью, и каждая ступень была тяжелее предыдущей, как будто воздух густел с каждым шагом, наливаясь невидимой тяжестью. Камень под ногами был мокрым и скользким, покрытым чёрными прожилками праха, которые ветвились по стенам, как вены больного тела. Каждый вдох давался с трудом.
  
  А внизу, там, где лестница кончалась - свечение, которое не озаряло, а поглощало, серое и мёртвое, пульсирующее медленным ритмом, похожим на биение огромного больного сердца.
  
  Трещина.
  
  Они увидели её одновременно и одновременно остановились, потому что никакие рассказы Рована, никакие описания, никакие слова не могли подготовить к тому, что открылось перед ними.
  
  Разлом в каменном полу подвала был не широким, в полтора человеческих роста, но бездонным. Трещина уходила вниз бесконечно, в ничто, в то, что существовало до мира, до звёзд, до богинь, до самого понятия "существовать". Края её были оплавлены серым, как будто камень плакал и застыл в момент плача, и от краёв расходились чёрные прожилки, уходившие в стены, в потолок, в каждую щель, как корни дерева, растущего вниз.
  
  Из трещины поднимался прах. Не дым и не пыль, не туман и не пар, а нечто, не имевшее названия ни на одном человеческом языке. Серая субстанция, которая не была ничем. Она поднималась медленными клубами, и там, где касалась стен, камень темнел и крошился, и там, где касалась воздуха, воздух переставал быть воздухом. Видимое, осязаемое, удушающее отсутствие всего.
  
  И у трещины стоял человек.
  
  Седой, невысокий, с посохом в руках, чёрным и испещрённым рунами, которые мерцали тусклым серым светом, живые и мёртвые одновременно. Мантия на нём была не чёрной, а серой, цвета остывшего пепла, и складки её двигались, хотя ветра не было, как будто ткань дышала заодно с трещиной.
  
  И у него были карие добрые глаза, с морщинками в уголках, с тем выражением мягкого понимания, которое Эйвен помнил лучше, чем собственное лицо в зеркале. С той улыбкой, которая говорила без слов: "Всё будет хорошо, мальчик. Дыши. Просто дыши."
  
  - Эйвен, - сказал Орвен голосом, тёплым и знакомым, как запах старых книг в академическом кабинете, как потрескивание огня в камине зимним вечером. - Ты пришёл. Я знал, что придёшь.
  
  Эйвен стоял на последней ступени с Тенью Песни в руке, серебром в глазах и смотрел на лицо, которое помнил так хорошо, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Лицо, которое любил, которое снилось в те ночи на третьем курсе, когда сердце сбивалось и комната плыла, и казалось, что он умирает прямо здесь, на узкой академической кровати, и чья-то тёплая сухая рука ложилась на его запястье, и голос говорил: "Дыши. Я с тобой. Дыши."
  
  - Магистр, - прошептал он.
  
  - Не надо, - сказал Орвен мягко и покачал головой, и морщинки у его глаз собрались, как собирались тогда, когда Эйвен путал термины или ставил формулу вверх ногами. - Не надо "магистр". Просто Орвен. Как раньше, как тогда, когда ты сидел у меня в кабинете на третьем курсе и я рассказывал тебе про природу тьмы, и ты слушал с такими глазами, как будто я дарил тебе мир. Помнишь?
  
  - Помню, - сказал Эйвен, и голос его был ровным, но в нём звенело что-то, как звенит стекло перед тем, как треснуть.
  
  - Тогда послушай ещё раз. Последний.
  
  И Орвен заговорил. Тем самым голосом, которым читал лекции, тем голосом, который превращал сложнейшие теории в простые истины, тем, от которого студенты забывали моргать. О новом мире, где магия не разделена на чёрную и белую, потому что разделение - ложь, выдуманная богинями, чтобы властвовать. О том, что прах - не пустота и не разрушение, а свобода, чистая и абсолютная, свобода от боли, от границ, от шрамов, которые оставляет на теле и душе дар, навязанный без согласия.
  
  - Я могу исцелить тебя, - сказал он, и голос его стал тише, интимнее, как будто они снова были вдвоём в тесном кабинете на третьем этаже Академии, где пахло чернилами и горным чаем. - Прах может. Стереть шрамы, убрать боль, ту боль, которую ты носишь с восьми лет, каждый день, каждую ночь, каждый удар сердца. Десять лет, Эйвен? Зачем тебе десять, когда можно вечно? Без тьмы, без света, без этих цепей, которые богини называют "даром", а я называю тюрьмой. Свободным.
  
  Голос обволакивал, как одеяло, как колыбельная, как те вечера в кабинете, когда Эйвену было тринадцать и мир был простым: был учитель, который знал ответы, был ученик, который верил, и между ними - тепло, безопасность, понимание.
  
  Эйвен слушал молча. Его лицо не менялось, и серебро в глазах не гасло, но что-то в нём, глубоко, там, где жил тот тринадцатилетний мальчик, который доверял этому голосу больше, чем чему-либо на свете, дрогнуло. И замерло. И ответило - не словами, а решением.
  
  Он поднял Тень Песни, меч запел тихой серебряной нотой, и нота эта прошла по подвалу, по стенам, по прожилкам праха, и там, где касалась, прах отступал, как отступает тень перед свечой.
  
  - Вы научили меня, что тьма - не проклятие, - сказал Эйвен, и голос его был ровным и спокойным, голосом взрослого человека, говорящего с тем, кого когда-то любил. - Вы были правы, и я благодарен вам за это. Тьма - это дар. Но прах - не тьма, магистр. Прах - это ложь. Красивая и убедительная, как все ваши лекции, но ложь. И вы это знаете. Где-то глубоко, под тем, что он с вами сделал, под всеми обещаниями и шёпотом, вы это знаете.
  
  - Эйвен...
  
  - Мне жаль, - прошептал Эйвен, и в его голосе не было злости, не было ненависти, не было даже разочарования, была только печаль, тяжёлая и тихая, как горный дождь. - Мне жаль, что так вышло. Мне жаль вас. По-настоящему.
  
  И повернулся к Альдену.
  
  - Сейчас.
  
  Они начали одновременно, как начинали всё, что делали вместе, как будто между мыслью и действием не было расстояния, как будто два сердца, связанные браслетами и чем-то большим, чем браслеты, бились в одном ритме и знали один и тот же момент.
  
  Альден вонзил меч света в камень по левую сторону трещины, и клинок вошёл в породу по рукоять, легко, как входит нож в масло, как будто камень ждал его тысячу лет. Золотое пламя хлынуло из места удара, живое и горячее, потекло по полу, по стенам, по потолку, как расплавленное золото, заполняя каждую трещину и каждую щель, выжигая прожилки праха и оставляя после себя чистый камень, сияющий тёплым светом.
  
  Эйвен вонзил Тень Песни по правую сторону, и серебряная нота, копившаяся в клинке тысячу лет, взорвалась, разлетелась, заполнила подвал звуком, который был больше звука. Тьма хлынула из меча, звёздная и серебряная, та, которая была до мира, но не против мира, та, которая лежала в фундаменте всего живого, та, которой Чёрная Госпожа держала нижнюю ткань мироздания.
  
  Золото слева, серебро справа, и между ними, в узком пространстве, где свет и тьма встречались и не конфликтовали, а сплетались, как пальцы двух рук, разворачивалась формула.
  
  Не на бумаге, где она была строчками и числами. Не в голове, где она была мыслью и расчётом. В крови, в браслетах, в связи, которая была глубже магии и глубже крови, в том невозможном пространстве, которое два мальчика создали, когда решили быть братьями и сплели из своих энергий два браслета - золотой и серебряный.
  
  Альден протянул руку через свет и тьму, и Эйвен протянул свою, и их пальцы нашли друг друга, браслеты соприкоснулись, золотой и серебряный, и вспыхнули так, что подвал на мгновение стал белым, слепящим и чистым, как первый день мира.
  
  Резонансная матрица развернулась вокруг трещины, не видимая глазу, а ощутимая каждой клеткой тела, каждым каналом, каждым ударом обоих сердец. Нити, золотые и серебряные, сплетались и сшивались, ложились крест-накрест, одна поверх другой, создавая ткань, которой не было имени, ткань, которая соединяла фундамент и купол, тьму и свет, низ и верх. Ту самую ткань, которую Ворнен комментировал двадцать три раза и которая оказалась не формулой, а ключом к замку, запирающему бездну.
  
  Трещина взвыла голосом, которого не должно было быть у пустоты, но который был, низкий, древний и яростный. Прах хлынул сильнее, серая масса поднялась столбом от пола до потолка и ударила во все стороны, в стены, в них, в формулу, пытаясь разорвать нити, разъесть ткань, пожрать свет и тьму.
  
  Орвен ударил. Посох вспыхнул серым пламенем, и луч праха, мёртвый и тяжёлый, как каменная глыба, полетел в них. Альден поставил щит одной рукой, второй не отпуская руки Эйвена, потому что если отпустит, матрица разорвётся, и всё будет напрасно. Прах бился в золотой щит снова и снова и снова, и золото тускнело с каждым ударом, как тускнеет свеча на ветру.
  
  - Держи! - крикнул Эйвен, и голос его был хриплым от напряжения, от тьмы, которая текла через него рекой, выжигая каналы. - Держи, я почти!
  
  Формула разворачивалась нить за нитью, медленно и неумолимо, как ткётся полотно, как растёт дерево, как поднимается солнце. Золотая нить входила в серебряную, серебряная обвивала золотую, и там, где они сплетались, мир сшивался, затягивался, как затягивается рана. Край трещины сжимался по миллиметру, и каждый миллиметр стоил обоим столько, сколько стоит целая битва.
  
  Орвен ударил снова, яростнее, отчаяннее, вложив в удар всё, что давала ему трещина, всю силу праха, копившуюся пятнадцать лет. Серый луч проломил щит на мгновение, на долю секунды, и серая волна обожгла Альдена - не жаром, а пустотой, от которой кожа побелела и мышцы свело, он вскрикнул, коротко и резко, и щит восстановился, но в нём осталась трещина, тонкая и серебристая, как шрам.
  
  - АЛЬДЕН!
  
  - Я В ПОРЯДКЕ! ЗАКАНЧИВАЙ!
  
  И Эйвен влил всё, что у него было. Всю тьму, до последней серебряной капли, через Тень Песни, через браслет, через связь, в формулу. Каналы горели, сердце сбивалось, спотыкалось, пропускало удары. Обходные дорожки, которые мастер Оррин создал и которые Альден дважды спасал, трещали и стонали. Пятьдесят три процента, сорок, тридцать, двадцать, тьма уходила, как уходит вода из опрокинутого кувшина, быстро, неудержимо, до дна.
  
  Трещина сжималась быстрее, серые оплавленные края ползли друг к другу, как створки ворот, которые закрываются после тысячи лет. Прах визжал, но не звуком, а тишиной, оглушительной и невыносимой, тишиной, от которой лопались мелкие сосуды в глазах и мутнело зрение, тишиной, которая была голосом ничто, кричащего "нет".
  
  Орвен закричал, и его крик был не от боли, а от потери, как рвётся последняя нить, связывающая утопающего с берегом. Его посох трескался в руках, руны гасли одна за другой, и связь с трещиной рвалась, нить за нитью, неумолимо.
  
  - НЕТ! - кричал он. - ОН ОБЕЩАЛ! НОВЫЙ МИР! ОН ОБЕЩАЛ!
  
  Десять процентов. Пять. Три. Эйвен не чувствовал рук, не чувствовал ног, не чувствовал ничего, кроме формулы, которая разворачивалась последними нитями, и руки Альдена, сжимающей его пальцы, и браслета, горящего на запястье.
  
  Альден влил всё. Весь свет, весь венец Белой Госпожи, всю силу, полученную на золотом поле среди колосящейся травы. Золотая точка на его лбу вспыхнула в последний раз, ярко и ослепительно, как маленькое солнце, и погасла, ушла, отдала себя формуле. Последние нити сплелись, золотая и серебряная легли друг на друга и замкнулись.
  
  Формула замкнулась.
  
  Замо́к закрылся.
  
  Трещина схлопнулась с ударом, который был одновременно беззвучным и оглушительным, как будто весь мир моргнул. Удар прошёл через камень, через землю, через горы, от северной крепости до лунных перевалов, от столицы до гоблинского поселения, от побережья до степей. Удар, который почувствовали все, каждый маг в своей башне, каждый шаман у своего костра, каждый человек, спящий в своей кровати, все вздрогнули во сне и не поняли почему.
  
  Контур в горах вспыхнул. Все семь узлов одновременно, серебряным светом, ярким и чистым, как вспышка молнии в ясном небе. И молодой шаман в поселении поднял голову, и серебряные деревья засветились, и горы выдохнули, словно сбросили тяжесть, которую несли тысячу лет.
  
  На поле боя, снаружи, твари рассыпались все и одновременно. Чёрные текучие тела, которые мгновение назад рвались в бой, замерли и осыпались чёрной пылью, невесомой и безвредной, на мёртвую землю. Искажённые гоблины упали там, где стояли, но не мёртвые, а живые, освобождённые: перекрученные тела распрямлялись, лишние конечности таяли, и в глазах, которые были мёртвыми и пустыми, медленно, как рассвет, возвращалось серебро.
  
  В подвале крепости Орвен стоял с обломком посоха в руках. Его лицо было пустым, как дом, из которого вынесли всё: не было тёплых глаз, не было мягкой улыбки, не было ничего. Человек, из которого вынули всё, что держало, всё, что давало смысл, всё, во что он верил, истинное оно было или ложное. Он упал на колени, на камень, молча, и обломок посоха выпал из его рук и раскололся на три части.
  
  Рован появился из тени, бесшумно, как появлялся всегда, и положил руку на плечо Орвена. Мягко, без злости, без торжества.
  
  - Всё, магистр, - сказал он тихо. - Всё кончилось.
  
  А Эйвен и Альден стояли друг напротив друга, с мечами, вонзёнными в камень по обе стороны того места, где мгновение назад была трещина, а теперь был просто пол, каменный и цельный, с едва заметным швом, похожим на затянувшийся шрам. Их руки были всё ещё соединены, пальцы переплетены, и браслеты пульсировали в одном ритме, еле слышно, на последнем дыхании.
  
  Каналы были пусты. У обоих. Полностью. Как колодцы, из которых вычерпали всё до дна, до сухого камня, до последней капли.
  
  Эйвен посмотрел на Альдена чёрными глазами, в которых не было серебра, как будто потушили звёзды.
  
  - Мы... - прошептал он.
  
  Альден посмотрел на Эйвена синими глазами, тусклыми и без золота, как выцветшее небо.
  
  - Да... Мы...
  
  И оба одновременно упали, как подрубленные деревья, как два мальчика, которые отдали всё, что имели, до последней капли, до последнего удара сердца.
  
  Рован закричал, и его голос, всегда ровный и контролируемый, сорвался.
  
  - ПОМОЩЬ! ЦЕЛИТЕЛИ! СЮДА! БЫСТРО!
  
  ***
  
  Альден очнулся.
  
  Свет. Серый, не подвальный, а дневной. Небо с настоящими облаками, белыми и лёгкими, не пеплом. Лица над ним, размытые, белые мантии, тёплые рук, светящиеся белой энергией. Целители.
  
  Он лежал на земле, на чьём-то расстеленном плаще, снаружи, у стен крепости, на свежем воздухе, который пах горами и камнем и чем-то зелёным, чего здесь не было ещё вчера.
  
  - ...стабилизируется... каналы пусты, но сердце в норме... физическое истощение...
  
  Альден сел рывком. Мир качнулся, потемнел по краям и вернулся, неохотно и размыто.
  
  - Где Эйвен?
  
  - Лорд Валерон, вам нельзя...
  
  - ГДЕ ЭЙВЕН?
  
  Целитель побледнел и посмотрел в сторону, и этот взгляд, быстрый и уклончивый, сказал Альдену всё, что ему нужно было знать, и всё, чего он боялся.
  
  В двадцати шагах от него стоял круг людей. Целители, четверо или пятеро, на коленях вокруг тела, лежащего на земле. Белая энергия текла потоками, из ладоней в грудь, и крики были короткими, отрывистыми и профессиональными.
  
  - ...остановка... вторая... давай разряд!..
  
  - ...не берёт! Шрамы блокируют! Энергия не проходит!..
  
  - ...ещё раз! Сильнее!..
  
  Вспышка белого света. Тело на земле дёрнулось, выгнулось дугой и безвольно опало обратно, как тряпичная кукла. Чёрные волосы разметались по плащу, постеленному на голой земле. Выпавшие бусины, серебряные и синие, лежали в грязи рядом с его головой. Лицо белое, не бледное, а белое, как мрамор, как первый снег.
  
  - ...нет пульса... третья остановка... сколько прошло?..
  
  - ...четыре минуты с первой...
  
  - ...давай ещё!..
  
  Вспышка. Тело дёрнулось и упало. Без ответа. Без движения. Без жизни.
  
  - ...ничего... шрамы силы... энергия уходит мимо... я не могу найти путь к сердцу...
  
  Альден встал. Он не помнил как. Ноги не держали, мир плыл и качался, каналы были пустыми и мёртвыми, без единой искры энергии, без единого проблеска силы. Но он встал, потому что его тело знало то, чего не знал разум: когда нужно встать, встаёшь, и не важно, можешь или нет.
  
  Он подошёл, оттолкнул целителя, который пытался его остановить, и упал на колени рядом с Эйвеном, на грязную землю, на камни.
  
  Эйвен не дышал. Лежал на плаще, на грязной мокрой земле, у стен крепости, в которой только что спас мир, с лицом белее снега и с посиневшими губами. И браслет на запястье Альдена молчал, как просто мёртвый кусок серебра.
  
  - Нет, - сказал Альден. - Нет. Нет. Нет.
  
  Он поднял его на руки, как поднимал в пещере, как поднимал после круга в лунных горах, как поднимал каждый раз, когда мир решал забрать у него то, что принадлежало ему по праву, которое было старше любого закона. Холодный, тяжёлый и безвольный, с запрокинутой головой, с чёрными волосами, упавшими вниз, с бусинами, стукнувшими о камень стеклянным звуком.
  
  - Лорд Валерон, мы не можем... шрамы силы... энергия не проходит к сердцу... мы пробовали всё...
  
  Альден не слышал и не слушал. Прижал Эйвена к себе, к груди, к сердцу, которое билось, единственному сердцу на двоих. Обнял руками, телом, всем, что у него было, закрыл от мира, от праха, от смерти, от пустоты, которая хотела его забрать.
  
  - Я тебя люблю, - прошептал он в чёрные волосы, в холодный висок, в кожу, которая была холоднее камня. - Слышишь? Я тебя люблю. Я не отпущу. Не сейчас и не так, не после всего. Мы закрыли трещину, мы сшили мир, мы сделали то, что никто не делал тысячу лет. Ты не имеешь права уйти. Слышишь? Не имеешь.
  
  Его руки нашли грудь Эйвена, то место, где сердце должно было биться и не билось. Тишина. Страшная, глухая, мёртвая тишина.
  
  Каналы пустые. Ни капли энергии, ни искры, ни проблеска. Ничего.
  
  Серебряный браслет на его руке, тоже молчащий, тоже, казалось бы, пустой... нет. Не пустой. Глубоко, на самом дне, там, где кончалась магия и начиналось что-то другое, что-то, чему не было названия ни в одном трактате, ни в одной лекции, ни в одном комментарии Ворнена, что-то, что было старше богинь и старше праха и старше самого понятия "сила", теплилась искра. Одна. Крошечная. Золотая. Не магия, не энергия, не свет. Любовь. Просто любовь, та, которая заставила его дышать за чужое тело четыре часа на камне разрушенного круга, та, которая держала чужое сердце девятнадцать дней, та, которая была сильнее шрамов, сильнее праха, сильнее смерти, потому что не знала, что можно быть слабее.
  
  Альден взял эту искру. Последнюю, единственную, из самого дна, из того места, где заканчивался он и начинался Эйвен, из того места, которое не принадлежало ни одному из них, а принадлежало обоим. И направил её через браслет, через связь, через всё, что они были друг для друга, в сердце Эйвена.
  
  Искра, тонкая и еле живая, прошла. Мимо шрамов, мимо рубцов, мимо обходных дорожек, потому что она была не энергией, и шрамы, которые блокировали любую энергию, белую ли, чёрную, не знали, что делать с тем, что не было ни тем ни другим. Искра прошла мимо них, как проходит вода сквозь камни, как проходит любовь сквозь всё, что пытается её остановить. Потому что она не знала слова "невозможно" и не знала слова "шрамы", и единственное слово, которое она знала, было простым и древним, старше всех трактатов и всех формул.
  
  Бейся.
  
  Альден склонился, прижался губами к холодным синим губам Эйвена и вдохнул в него свой воздух, своё дыхание, свою жизнь. Как четыре часа на камне разрушенного круга. Как тогда. Как всегда. Как будет - столько, сколько нужно, столько, сколько потребуется, хоть вечность.
  
  - Бейся, - шептал он между вдохами, между поцелуями, между жизнью и смертью. - Ради меня. Ради Мирены. Ради мамы, которая спит и не знает. Ради Хельгиных пирогов, которые ждут на столе. Ради Вариана, который умрёт от ужаса, если ты умрёшь, и никогда никому в этом не признается. Ради Тира, который дарит камешки. Бейся.
  
  Вдох, из его лёгких в лёгкие Эйвена, тёплый и живой.
  
  - Ради чашки, - шептал Альден сквозь слёзы, которые текли по его лицу и падали на лицо Эйвена, на холодные щёки, на закрытые веки, на синие губы. - Ради новой чашки, которую мы слепим вместе, с кривой ручкой, ещё кривее, чем та. Обещаю. Слышишь? Обещаю.
  
  Вдох. Ещё один. И ещё.
  
  Целители стояли вокруг молча, с опущенными руками, потому что то, что делал Альден, не было ни в одном учебнике, ни в одном трактате, ни в одной лекции за всю тысячелетнюю историю Академии. Просто юноша, у которого не осталось ни капли магии, дышал за другого юношу и шептал ему в губы, и слёзы его падали на чужое мёртвое лицо, и это было всё, что у него было, и этого не могло хватить, и никто не смел сказать ему об этом.
  
  Мирена стояла за кругом целителей, с блокнотом, прижатым к груди обеими руками, с мокрым лицом. Не записывала. Впервые за всё время, впервые с тех пор, как Финн вложил ей в руки этот блокнот и сказал "записывай всё", она не записывала, потому что руки не слушались и перо не держалось, и единственное, что она могла, это стоять и смотреть, и молиться тому, кто слушает.
  
  Финн. Помоги ему. Пожалуйста. Откуда бы ты ни смотрел, помоги.
  
  Вдох. Ещё один. И ещё. Шёпот, слёзы, дыхание, тепло из живых губ в мёртвые.
  
  И на седьмом вдохе браслет на руке Альдена дрогнул. Еле заметно, слабее крыльев бабочки, слабее дуновения, слабее тени от тени. Но дрогнул.
  
  И под рукой Альдена, в груди Эйвена, глубоко, слабо, неуверенно, как первый стук дождя по сухой земле - удар.
  
  Один.
  
  Тишина.
  
  Удар. Ещё один.
  
  Тишина. Короче.
  
  Удар. Удар. Удар.
  
  Неровный, с паузами и перебоями, с запинками и пропусками. Как сердце, которое не хочет биться, но бьётся, потому что кто-то просит, кто-то держит, кто-то не отпускает и не отпустит, потому что кто-то любит, и любовь его оказалась сильнее шрамов, сильнее праха и сильнее смерти.
  
  - Есть пульс! - крикнул целитель, и голос его сорвался от неверия. - Есть! Слабый, нитевидный, но есть!
  
  - ...тридцать ударов в минуту... нет, тридцать два... стабилизируется... не может быть, но стабилизируется...
  
  Альден не отпускал и не отстранялся. Держал, дышал и шептал, потому что знал то, чего не знали целители: можно отпустить, только когда браслет запульсирует ровно и сильно, как пульсировал каждую ночь, когда они засыпали вместе. Только тогда.
  
  - Вот так. Бейся. Не останавливайся. Я здесь. Я держу.
  
  Сердце Эйвена билось. С длинными паузами, слабыми неуверенными ударами, но билось.
  
  Браслет на запястье Альдена пульсировал, еле-еле, серебряной тенью на золотом фоне, тихо и далеко, как звезда, которая почти погасла, но не погасла, и не погаснет, потому что кто-то на земле смотрит на неё и не отводит глаз.
  
  Альден держал его в руках на земле у стен крепости, в которой только что закрылась трещина, среди целителей с мокрыми глазами, среди солдат, которые отворачивались, чтобы никто не увидел их лица, среди мира, который был спасён и ещё не знал об этом.
  
  Держал и не отпускал.
  
  Потому что никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не отпустит.
  
  Глава 112. Держать
  
  Первые сутки Альден не помнил. Не как провалы, а как поток, непрерывный, без начала и конца, без дня и ночи. Только сердце под рукой, под ладонью, бьющееся слабо и неровно, с паузами, в которые мир замирал. И он считал удары, паузы, вдохи.
  
  Двадцать восемь. Пауза. Двадцать девять. Хорошо. Двадцать семь. Нет, плохо. Давай. Бейся. Двадцать восемь.
  
  Снаружи поставили шатёр, армейский и большой, с ложем из шкур и плащей, с масляными лампами. Гордон выставил охрану и никого не пускал ближе двадцати шагов.
  
  Альден лёг с Эйвеном в руках, голова Эйвена на его груди, над сердцем, как всегда. И не отпускал.
  
  Целители приходили каждый час, проверяли, щупали пульс, слушали дыхание, качали головами и уходили.
  
  - Мы ничем не можем помочь, - сказал старший целитель на второй час, тихо, с виноватым лицом. - Шрамы силы, энергия не проходит к сердцу стандартными каналами, мы пробовали шесть разных методов. Единственное, что держит ритм, это вы. Ваша связь, ваш браслет. То, что вы делаете, мы не понимаем как, но это работает.
  
  - Тогда уйдите, - сказал Альден. - И дайте мне делать.
  
  Они ушли.
  
  ***
  
  Мирена пришла первой. Не спрашивая разрешения и не обращая внимания на Гордона, который попытался её остановить и получил взгляд, от которого отступил бы и Вариан.
  
  Она вошла с корзиной, блокнот в кармане, лицо спокойное и рабочее, то лицо, которое Альден знал: Мирена, когда она решала действовать.
  
  - Нужно его покормить. Он не ел сутки, тело истощено. Если сердце и выдержит, остальное может не выдержать.
  
  - Он не глотает. Я пробовал воду, не берёт.
  
  Мирена поставила корзину, достала красный пузырёк, зелье Финна, и маленькую миску с бульоном.
  
  - Попробуй как тогда, в пещере. Помнишь?
  
  Альден помнил. Набрал в рот бульон, тёплый и солёный, склонился к Эйвену, нашёл губами его губы, холодные и сухие, раздвинул мягко и перелил. Медленно, по капле.
  
  Эйвен не шевельнулся и не глотал.
  
  Ещё раз. Медленнее, осторожнее, придерживая голову под затылком, чуть приподняв, чтобы тепло текло вниз, по языку, к горлу.
  
  На третий раз горло дрогнуло, глотнул.
  
  - Ещё, - шепнула Мирена.
  
  Глоток за глотком, губы к губам, осторожно и нежно. Каждый глоток - минута. Каждая минута - победа. Потом красное горькое зелье Финна. По капле, тем же способом, из его рта в рот Эйвена.
  
  Мирена считала глотки, миллилитры и время и записывала в блокнот тем почерком, который не дрожал, даже когда сердце разрывалось.
  
  "Сутки первые. Бульон - 80 мл. Зелье - 15 мл. Метод - через Альдена. Пульс - 30 уд/мин, нестабильный. Дыхание поверхностное. Температура низкая. Браслет активен, слабо."
  
  ***
  
  Потом раны.
  
  У Эйвена ожог на левом плече, прах обжёг через плащ, чёрная отметина на белой коже. Мелкие порезы на руках от каменной крошки. И на правой ладони глубокий рубец, где рукоять Тени Песни впечаталась в кожу.
  
  Мирена принесла тёплую воду, чистую мягкую ткань и мазь Вариана, ту, которая работала лучше всего.
  
  Они работали вместе. Мирена мыла, обрабатывала и перевязывала, Альден держал, не отпуская ни на секунду. Мирена двигалась вокруг него, вокруг его рук, между его объятиями: знала, куда можно, куда нельзя, какую руку приподнять, какую не трогать, и знала главное - не прерывать связь ни на мгновение.
  
  Осторожно обтёрли лицо, шею, руки, грудь - там, где не мешали объятия. Мирена мягко убрала грязь из волос и поправила бусины, сбившиеся и спутавшиеся.
  
  Потом переодели. Мирена принесла чистую мягкую льняную рубашку, разрезанную по спине, чтобы надеть, не поднимая, не отрывая от Альдена. Ловко и привычно, как переодевают раненых, и не в первый раз.
  
  Эйвен не просыпался и не шевелился. Только дышал еле заметно. И сердце билось под рукой Альдена.
  
  Тридцать. Тридцать один. Тридцать. Пауза. Тридцать.
  
  ***
  
  - Теперь ты, - сказала Мирена.
  
  Альден поднял голову и посмотрел на неё, не понимая.
  
  - Ты, - повторила она. - Теперь нужно позаботиться о тебе.
  
  - Я в порядке.
  
  - У тебя ожог на левом предплечье, порез на виске, запёкшийся, но глубокий. Ты не ел сутки и не пил полдня. Руки дрожат, лицо серое. Ты держишь его на силе воли, а она не бесконечна. Если ты упадёшь, кто будет его держать?
  
  Альден не ответил, потому что она была права. Как всегда.
  
  - Я помогу, - сказала Мирена. - Не отпускай его. Просто позволь мне.
  
  Она расстегнула его мантию осторожно, не сдвигая рук и не меняя положения Эйвена на его груди. Стянула рукав, потом другой, мантия упала, под ней рубашка, грязная, в крови и пепле. Мирена разрезала рубашку ножом, аккуратно, сняла лоскутами, обнажив плечи, руки и спину.
  
  Ожог на левом предплечье, красный и вздувшийся: прах обжигал иначе, чем огонь, не жаром, а холодом и пустотой. Мирена обработала мазью и перевязала, потом промыла порез на виске и наложила травяной пластырь. Обтёрла влажной тканью лицо, шею, плечи, спину - те части, которые не были заняты Эйвеном. Потом накинула чистую рубашку, такую же, разрезанную по спине, и заправила.
  
  Потом взяла ложку.
  
  - Ешь.
  
  - Мирена...
  
  - Ешь. Не спорь. Я кормила Эйвена с ложки, когда ему было три и он отказывался есть кашу. Справлюсь и с тобой.
  
  Альден открыл рот и съел. Ложку, другую, третью. Бульон, размоченный хлеб, горькое восстанавливающее зелье. Мирена кормила терпеливо, без спешки, ложка за ложкой.
  
  - Ты хорошая сестра, - сказал Альден тихо.
  
  - Я единственная. Так что стандарты невысокие.
  
  Он усмехнулся, слабо, впервые за сутки.
  
  ***
  
  - А теперь ложись.
  
  - Я лежу.
  
  - Ты полусидишь, ты не спал больше суток. Если не поспишь, потеряешь сознание, связь оборвётся, и тогда...
  
  Она не закончила. Не нужно было.
  
  - Ложись. Я помогу устроить его. Не отпускай, просто ложись.
  
  Он лёг, медленно, с Эйвеном в руках. Мирена поправила: подушку под голову Альдена, голову Эйвена точно на грудь, над сердцем, руку Альдена на спину Эйвена, вторую на его голову. Тёплое одеяло поверх обоих.
  
  Проверила пульс Эйвена, браслет, дыхание.
  
  Тридцать один. Ровнее. Чуть ровнее.
  
  - Спи. Тебе нужен отдых, иначе ты не сможешь ему помочь. Мне ты доверяешь?
  
  - Да, - прошептал Альден. - Больше, чем кому-либо.
  
  - Тогда спи. Я буду сидеть здесь, рядом, слушать его дыхание, считать пульс. Если хоть что-нибудь изменится, разбужу мгновенно.
  
  Она села у ложа со стулом, который кто-то принёс, с блокнотом на коленях, с масляной лампой и с зелёными Тенвальдовскими глазами, которые не закрывались.
  
  Альден смотрел на неё секунду, на спокойное сильное лицо, на маленькие умелые руки с пером, на блокнот, исписанный почерком, который не дрожал.
  
  Мирена. Которая потеряла Финна и не сломалась. Которая варила зелья по его рецепту каждый день. Которая держала всех. Всегда.
  
  - Спасибо, - прошептал он.
  
  - Спи. Братья не благодарят, братья спят, когда сестра велит.
  
  Альден закрыл глаза. Рука на спине Эйвена, другая в его волосах. Сердце Эйвена билось, слабо и неровно, но билось.
  
  И Альден уснул, мгновенно, как падают в колодец, в темноту, в покой. Впервые за сутки отпустил тревогу, не Эйвена, а тревогу, потому что Мирена сидела рядом и считала, записывала, не спала.
  
  "Сутки первые. Ночь. Альден уснул, 23:40. Пульс Эйвена - 31 уд/мин. Стабильный. Дыхание ровное. Браслет активен. Связь держит. Альден держит. Даже во сне его руки не разжимаются."
  
  Мирена сидела в тишине при свете лампы с блокнотом на коленях и пером в руке.
  
  "Финн. Я держу их. Обоих. Как ты держал бы. Как ты всегда держал."
  
  И ниже, совсем мелко:
  
  "Я справлюсь. Обещаю."
  
  Глава 113. Между
  
  Ночное бескрайнее поле. Чёрная трава серебрилась, звёзды висели близко.
  
  Но не такое, как раньше. Тише, мягче, ближе. Как будто поле сжалось, обняло и укутало. Как будто звёзды опустились ниже, ближе к земле, ближе к нему.
  
  Эйвен лежал на коленях Госпожи, как тогда, как всегда. Голова на серебряной ткани платья, прохладная нежная рука на его волосах, на бусинах.
  
  И плакал.
  
  Не тихо и не беззвучно, не теми слезами, которые текли молча в пещере у ложа матери. Другими, рваными и отчаянными. Слезами ребёнка, который бежал долго и далеко и упал. И больше не может встать.
  
  - Пожалуйста, - шептал он голосом, которого не узнал бы никто, ни Альден, ни Вариан, ни Мирена. Голосом без гордости и без силы, без всего, что он строил девятнадцать лет. Голосом мальчика, просто мальчика. - Пожалуйста. Позволь мне вернуться.
  
  Госпожа молчала и гладила по волосам, по виску, по серебряной метке на лбу, которая мерцала слабо, как гаснущая звезда.
  
  - Я должен вернуться. Не могу уйти так, не сейчас, не после всего. Альден не переживёт, ты знаешь, ты видишь. Он держит меня там, в мире, своими руками и своим сердцем. Он дышит за меня. Опять. Если я уйду, он сломается, окончательно и навсегда. Я не могу с ним так поступить.
  
  Госпожа молчала, рука гладила волосы мерно и ритмично.
  
  - И Мирена. Она потеряла Финна. Если потеряет меня, что у неё останется? Она сильная, сильнее нас всех. Но у силы есть предел, даже у неё.
  
  Слёзы текли по его щекам, по серебряной ткани, по коленям Госпожи.
  
  - И мама. Она не знает ничего, десять лет не знает. Если я уйду, она так и не узнает никогда, что я её люблю, что приношу серебряный мох каждый год, что я её сын и что я жил. Хоть немного - жил.
  
  Тишина. Звёзды мерцали, трава серебрилась.
  
  - И дом. Замок. Я должен восстановить его по-настоящему, не стены, стены уже стоят, а жизнь. Вдохнуть в него жизнь. Новые гобелены повесили, но они чужие. Печь поставили, но Хельга ещё не привыкла. Тир живёт в замке, но не знает, где его место. Люди вернулись, но боятся. Что я за глава рода, если брошу всё на полпути?
  
  Он поднял голову и посмотрел на Госпожу снизу вверх, мокрыми глазами, чёрными и без серебра.
  
  - Дай нам время. Немного. Я не прошу вечности, не прошу исцеления, не прошу чуда. Просто время. Чтобы успокоить Альдена, обнять Мирену, посидеть с мамой. Чтобы увидеть, как Хельга привыкнет к новой печи. Чтобы слепить чашку с кривой ручкой, вместе с Альденом. Одну чашку. Неужели я не заслужил одной чашки?
  
  ***
  
  Госпожа смотрела на него чёрными бездонными звёздными глазами, в которых была вечность и в вечности нежность.
  
  - Мой мальчик, - сказала она тихо. - Твоё тело на пределе. Ты отдал всё, дважды, и второй раз больше, чем первый. Каналы пусты, сердце держится на золотой искре твоего побратима и на упрямстве, которое я в тебе так люблю. Обходные дорожки почти разрушены. Если ты вернёшься... У тебя не будет много времени. И тебе будет тяжело и больно каждый день. Сердце будет сбиваться, каналы не восстановятся полностью, тьма вернётся, но не вся. Ты будешь слабым, слабее, чем когда-либо. Ты привык быть сильным, привык вставать, привык нести. Теперь другие будут нести тебя. Ты выдержишь это?
  
  - Пусть, - сказал Эйвен упрямо, с той интонацией, от которой Вариан хватался за голову, Альден закрывал глаза, а Мирена записывала в блокнот "опять". - Мне не привыкать. Мне было больно с восьми лет, с того дня, когда тьма пришла и сердце треснуло. Я умею. Больно, тяжело, каждый день. Это я знаю и могу.
  
  - Ты понимаешь, что говоришь мне? Ты просишь вернуться в тело, которое тебя убивает. Медленно, каждый день. Ты просишь боль вместо покоя и тяжесть вместо лёгкости. Ты мог бы остаться здесь, со мной, в поле, под звёздами. Без боли, без шрамов, без сердца, которое сбивается. Навсегда. В моей свите. Духом серебра.
  
  - Я знаю, - прошептал Эйвен.
  
  - И ты выбираешь боль.
  
  - Я выбираю их. Альдена, Мирену, маму, Хельгу, Бранда, Вариана, Тира, кузнеца, мальчика, который хотел увидеть магию, людей, которых я вёл через горы, гоблинов, которые называют меня тал-маг. Я выбираю их. А они в мире, где больно. Значит, я тоже.
  
  Долгая тёплая тишина.
  
  Госпожа наклонилась и коснулась губами его лба, серебряной метки. Легко, как касаются самого дорогого.
  
  - Мой упрямый мальчик. Мой невозможный, несносный, упрямый мальчик. Тысячу лет мои дети выбирали покой, приходили ко мне и оставались, потому что мир жесток, потому что боль невыносима, потому что легче уйти. - Она отстранилась и посмотрела на него с чем-то в глазах, что было больше нежности, больше гордости и больше всего, что имело имя. - Ты единственный, кто каждый раз выбирает вернуться. На круге - вернулся. В пещере - вернулся. Сейчас - просишь. Не потому что боишься смерти, а потому что любишь жизнь. Ту самую, больную, тяжёлую и несправедливую. Любишь людей в ней. Каждого.
  
  - Так можно? Вернуться?
  
  - Можно. Потому что я не тюрьма и не клетка. Я тьма, а тьма отпускает тех, кто хочет уйти. Всегда.
  
  Она подняла руку и провела по его щеке, стирая слёзы прохладными пальцами.
  
  - Иди. К своему золотому принцу, который держит тебя и не отпускает. К сестре, которая считает удары твоего сердца. К дяде, который сделает вид, что не волновался. К маме, которая спит и не знает. Иди и живи. Каждый день, каждый удар, сколько бы их ни осталось.
  
  - Сколько? - спросил Эйвен тихо.
  
  Госпожа молчала долго.
  
  - Не спрашивай. Не считай. Живи. Это единственное, что я прошу. Не считай дни, а проживай их.
  
  - Обещаю.
  
  - И когда будешь готов, - сказала она мягко, - когда решишь, что хватит, что сделал всё и любил достаточно. Когда устанешь по-настоящему, не как сейчас, - приходи ко мне. В поле. Под звёзды. Я буду ждать. Я всегда жду.
  
  - Я вернусь. Когда-нибудь. Обещаю.
  
  - Знаю. А теперь иди. Твой побратим сходит с ума от беспокойства. Хватит мучить мальчика.
  
  ***
  
  Эйвен встал с её коленей, на ноги, в ночном поле под звёздами. Посмотрел на Госпожу - на серебряное платье, на чёрные волосы со звёздами, на вечное нечеловеческое любящее лицо.
  
  - Спасибо. За всё. За тьму, за песню, за каждую ночь, когда ты приходила и учила. За то, что выбрала меня.
  
  - Не я выбрала тебя, - сказала Госпожа. - Ты выбрал меня. В восемь лет, когда мир рухнул, ты не закрылся и не спрятался, а принял. Тьму, боль, всё. И остался добрым. Это не мой выбор. Твой.
  
  Она подняла руку ладонью к нему. Благословение. Прощание. Обещание встретиться снова.
  
  - Иди, мой мальчик. Живи.
  
  Эйвен развернулся и пошёл по чёрной траве к краю поля, к границе, за которой был мир, боль, тяжесть, сбивающееся сердце. И любовь, которая стоила всего.
  
  С каждым шагом поле тускнело, звёзды отдалялись, тепло уходило. И приходило другое: холод, тяжесть, тупая и знакомая боль в груди.
  
  И тёплые живые руки вокруг него.
  
  И голос, далёкий и близкий.
  
  "...бейся... я здесь... я держу..."
  
  Альден.
  
  Иду. Жди. Иду.
  
  ***
  
  В шатре, на рассвете вторых суток, Мирена сидела с блокнотом и считала пульс. Двадцать девять. Тридцать. Двадцать девять.
  
  Альден спал с Эйвеном в руках. Руки не разжимались, даже во сне.
  
  И браслет на руке Альдена дрогнул. Сильнее, чем раньше. Не тенью и не дуновением. Ударом.
  
  Мирена замерла, перо остановилось. Пульс - тридцать два, тридцать четыре, тридцать шесть. Поднимается. Дыхание глубже и заметнее, грудь поднимается и опускается полноценно. И пальцы на руке Альдена, лежавшие безвольно, дрогнули, шевельнулись и сжались на ткани его рубашки.
  
  - Альден, - прошептала Мирена. - Проснись.
  
  Альден открыл глаза мгновенно, как открывают, когда ждут.
  
  - Что? Пульс?
  
  - Поднимается. Тридцать шесть. Растёт. И он...
  
  Она не закончила, потому что Эйвен на груди Альдена шевельнулся, пальцы сжались сильнее, голова повернулась, ресницы дрогнули.
  
  И он открыл глаза. Чёрные, мутные и далёкие, как у человека, который шёл очень долго и наконец пришёл.
  
  - Аль...ден... - выдох, не голос, а тень.
  
  Альден смотрел сверху вниз в чёрные глаза, в которых медленно, как рассвет, появлялось серебро.
  
  - Я здесь. Ты вернулся.
  
  - Вернулся. Обещал чашку. С кривой ручкой. Помнишь?
  
  Альден засмеялся, сквозь слёзы.
  
  - Помню. Слепим. Обязательно. Самую кривую в мире.
  
  Мирена сидела с блокнотом и мокрым лицом.
  
  "Сутки вторые. Рассвет. Очнулся. Пульс - 38. Стабильный. Растёт. Серебро в глазах возвращается. Первые слова - про чашку."
  
  И ниже, мелко, дрожащим почерком, впервые за всё время дрожащим:
  
  "Вернулся. Финн, он вернулся."
  
  ***
  
  Альден сломался.
  
  Не так, как ломаются стены, с грохотом, пылью и обломками. Тихо, как ломается лёд весной: трещина, ещё одна, ещё, и всё хлынуло. Всё, что он держал: сутки, двое суток, недели, месяцы. С того дня, когда браслет обжёг запястье посреди ночи в столице. С того часа, когда он вошёл в разорённый замок и увидел чашку, разбитую на полу. С того мгновения, когда сердце Эйвена остановилось в третий раз и целители опустили руки.
  
  - Ты вернулся, - повторял он сквозь слёзы и всхлипы. - Ты вернулся. Ты вернулся.
  
  Его руки дрожали, всё тело дрожало. Золотой принц, сильный, гордый и блестящий, рыдал как ребёнок, как мальчик, который слишком долго держался и больше не может.
  
  Эйвен лежал на его груди, слабый и прозрачный, с сердцем, которое билось тридцать восемь ударов в минуту, и каждый как подарок. И его рука, тонкая, без сил, поднялась и легла на голову Альдена, на золотые волосы, грязные и спутанные. И погладила. Мягко и медленно, как гладят испуганного ребёнка. Как его гладила Госпожа. Минуту назад. Вечность назад.
  
  - Ну что ты, - прошептал Эйвен. - Я здесь. Не плачь.
  
  Альден плакал и не мог остановиться.
  
  - Ты... три раза... сердце... останавливалось... я держал... и не знал... вернёшься ли...
  
  - Знал, - прошептал Эйвен, гладя мерно и ритмично, по волосам, по виску, по мокрой щеке. - Знал, потому что я обещал. А я держу обещания. Иногда. Когда помню.
  
  Ещё всхлип.
  
  - Ты такой плакса, - сказал Эйвен с тенью улыбки. - Будешь плакать - расскажу Кристиану. Он будет смеяться.
  
  - Мне... всё равно... - давился Альден сквозь слёзы. - Пусть смеётся... пусть весь двор... мне всё равно...
  
  - Вот это новость. Золотому принцу всё равно. Запишу дату.
  
  - Замолчи... - Альден притянул его к себе, нежно и осторожно, помня хрупкость и тридцать восемь ударов, но крепко. Прижал к груди, лицо в чёрные волосы, в бусины. - Замолчи и... дай мне... просто...
  
  - Просто держать?
  
  - Просто держать.
  
  - Держи. Я никуда.
  
  Тишина. Затихающие всхлипы, выравнивающееся дыхание. Эйвен гладил по волосам, по шее, по плечам, напряжённым и каменным, в которых жили двое суток страха.
  
  - Всё хорошо, - шептал он. - Я здесь, с тобой. Никуда не денусь. Обещаю.
  
  - Ты... всегда обещаешь... и всегда почти умираешь...
  
  - Почти. Ключевое слово "почти". Я очень хорош в "почти".
  
  Последний всхлип и смех сквозь слёзы, рваный и мокрый, который бывает, когда плачешь и смеёшься одновременно и не знаешь, что из этого больше.
  
  Альден поднял голову и посмотрел на Эйвена сверху вниз, мокрыми синими глазами, красными и опухшими. Эйвен посмотрел снизу вверх чёрными глазами с серебром, возвращающимся, как рассвет.
  
  - Ужасно выглядишь, - сказал Эйвен.
  
  - Ты тоже.
  
  Альден нежно притянул его ближе, лоб ко лбу, нос к носу, дыхание к дыханию, держа ладонями его лицо осторожно, как держат самое дорогое на свете.
  
  - Я так боялся. Больше чем на круге, больше чем в пещере. Целители не могли, энергия не проходила. И я не знал, хватит ли меня.
  
  - Хватило, - прошептал Эйвен. - Тебя хватило. На всё. На каждый раз. Альден, ты моё сердце. Буквально. Без тебя оно не бьётся. Мы это уже выяснили, дважды. Можно больше не проверять.
  
  - Обещай.
  
  - Обещаю стараться. Больше не могу. Я Тенвальд, у нас фамильное.
  
  Альден закрыл глаза, лоб ко лбу Эйвена, тёплый на тёплом, живой на живом.
  
  - Я буду с тобой, - прошептал Эйвен. - Столько, сколько смогу. И ещё чуть-чуть. За это "чуть-чуть" я поторговался с Госпожой. Она уступила, потому что я упрямый.
  
  - Что значит "поторговался"?
  
  - Потом расскажу. Когда встану, когда поем, когда вымоюсь и когда ты перестанешь плакать.
  
  - Я не плачу.
  
  - Альден. У тебя мокрое всё лицо, моё лицо, моя рубашка, подушка и, кажется, Миренин блокнот.
  
  Мирена из угла шатра подняла блокнот, посмотрела. Действительно мокрый, одна страница размыта.
  
  - Ничего страшного, - сказала она тихо, с улыбкой, первой за двое суток. - Там были только цифры. Я помню.
  
  - Мирена, - сказал Эйвен, повернув голову и посмотрев на сестру, на зелёные глаза, на усталое лицо, с тёмными кругами. - Спасибо. За всё. За то, что сидела, считала, не спала.
  
  - Это моя работа.
  
  - Это больше, чем работа.
  
  Мирена молчала секунду.
  
  - Да. Больше. А теперь лежи, не двигайся и не разговаривай. Пульс сорок два, растёт, но медленно. Если начнёшь геройствовать, я лично привяжу тебя к этому ложу.
  
  Эйвен слабо улыбнулся и повернулся обратно к Альдену, уткнулся лбом в его грудь, в сердце, которое билось ровно и сильно, за двоих.
  
  - Держи меня.
  
  - Держу.
  
  - Не отпускай.
  
  - Никогда.
  
  ***
  
  За стенами шатра наступало утро. Солнце настоящее, не пепельное, синее небо, белые облака. Мёртвая земля вокруг крепости уже не совсем мёртвая: кое-где между камнями пробивалось что-то зелёное, маленькое и живое.
  
  Трещина закрыта. Прах ушёл. Мир стоял.
  
  А в шатре два мальчика, живые, вместе, держащие друг друга, как держались всегда, как будут держаться столько, сколько смогут.
  
  И ещё чуть-чуть.
  
  Глава 114. Домой
  
  Новость разнеслась, как пожар по сухой траве.
  
  Сначала шёпотом, среди целителей, которые передавали её друг другу, не веря собственным словам. Потом громче, среди солдат, которые оборачивались, переспрашивали, не верили и спрашивали снова. Потом единым вздохом, криком и выдохом от ста сорока девяти человек и пяти гоблинов, которые двое суток ждали и готовились к худшему.
  
  - Жив?!
  
  - Жив. Очнулся. Говорит.
  
  - Не может быть. Три остановки сердца. Мы видели, как целители отступили, как Альден...
  
  - Жив. Мирена подтвердила.
  
  Игрейн стояла у своего шатра с мечом, который так и не убрала в ножны за двое суток. Лицо серое от усталости, она не спала ни часа, командовала зачисткой: пленные фанатики, освобождённые гоблины, раненые, Орвен под охраной, молчащий и пустой. Когда ей сказали, она закрыла глаза, открыла и убрала меч в ножны.
  
  - Хорошо, - сказала она ровно и ушла в свой шатёр. Никто не видел, что было внутри, но Гордон, стоявший у входа, слышал, как она выдохнула, тихо и коротко, так выдыхают люди, которые слишком надолго задерживали дыхание.
  
  Гарет плакал открыто, не стесняясь. Огромный широкоплечий Гарет сидел на камне и плакал, и солдаты обходили его стороной, потому что когда скала плачет, лучше не мешать.
  
  Кейран стоял у стены крепости с дымчатыми крыльями, сложенными за спиной, в трещинах и в крови, молча. Когда услышал, не шевельнулся, только кулак, прижатый к стене, медленно разжался.
  
  Рован появился из ниоткуда, как всегда, подошёл к шатру и посмотрел на Гордона.
  
  - Можно?
  
  - Мирена сказала, никого.
  
  - Передай, что я принёс пузырёк. Финна. Пустой, который ношу с собой. Пусть Мирена возьмёт и наполнит чем-нибудь. Пусть не будет пустым.
  
  Гордон посмотрел на рыжего разведчика, на зелёные глаза, в которых не было шуток, кивнул и взял пузырёк. Рован исчез так же тихо, как появился.
  
  ***
  
  Сигрун сидела у потухшего костра с котом на коленях и закрытыми глазами. Сеть свёрнута и успокоена. Бреннус рядом, без историй, впервые молча.
  
  - Он выжил, - сказал Бреннус тихо. - Три остановки, полное истощение, шрамы силы. И выжил.
  
  - Мальчик упрямый, - сказала Сигрун, не открывая глаз.
  
  - Упрямства мало. Это невозможно. Целители сказали невозможно, я говорю невозможно. Тело не может...
  
  - Может, - сказала Сигрун. - Когда есть ради чего.
  
  ***
  
  Вариан пришёл к шатру утром третьего дня. Встал у входа, посмотрел на Гордона и Гордон открыл полог без слов, потому что Вариан.
  
  Внутри тихо. Лампа, шкуры. Двое на ложе: Эйвен на груди Альдена, спящий и дышащий, с лицом белым, но живым.
  
  Вариан стоял у входа и смотрел. Долго.
  
  Потом покачал головой медленно, с выражением, которого не видел никто и не увидит никогда. Не камень и не маска, а усталость, старая, глубокая усталость человека, который знает, как устроен мир, как устроена тьма и как устроена цена.
  
  Он понимал. Один из всех понимал, что Эйвен не выжил вопреки, а выторговал у Госпожи время, немного времени, ценой, которую Вариан мог подсчитать, но не хотел.
  
  Сколько ты отдал, мальчик? Сколько осталось? Пять лет? Три года? Меньше?
  
  Он не спросил и не спросит. Не нужно. Эйвен знает, Госпожа знает, Вариан знает. Остальные пусть не знают.
  
  Он повернулся и вышел. Гордон закрыл полог.
  
  - Как он?
  
  - Жив, - сказал Вариан. - Упрямый. Как все Тенвальды.
  
  И ушёл к своему шатру, к своим формулам, к своей тьме, которая сегодня была тяжелее обычного.
  
  ***
  
  Через неделю Эйвен мог сидеть. Через десять дней стоять. Через двенадцать ходить, медленно, с палкой, с Альденом под руку. Каналы на двенадцати процентах, сердце сорок пять ударов в минуту, стабильное, пока Альден рядом, и нестабильное, когда тот отходил дальше двадцати шагов.
  
  Марет, приехавшая с обозом на четвёртый день, осматривала его долго и молча.
  
  - Терпимо, - сказала она, своё вечное, но Альден видел её руки, когда она записывала показатели. Дрожали. Чуть-чуть.
  
  ***
  
  На четырнадцатый день прибыл королевский гонец, в парадном одеянии, с указом на пергаменте.
  
  "Его Величество приглашает лорда Тенвальда и лорда Валерона в столицу для вручения высших наград королевства за спасение мира от угрозы Лорда Праха. Торжественная церемония, парад, аудиенция, бал."
  
  Эйвен сидел у шатра, на воздухе, с палкой и гоблинским одеялом из горного меха, с Тенью Песни на коленях, молчащей и спящей. Прочитал, сложил и отдал гонцу.
  
  - Нет.
  
  Гонец побледнел.
  
  - Лорд Тенвальд... Его Величество...
  
  - Передай Его Величеству, что лорд Тенвальд бесконечно благодарен за честь и отказывается. У меня нет ни времени, ни сил на парады, и, если честно, желания тоже нет. Я хочу домой, в свой замок, к своим людям, к печи, к которой Хельга ещё не привыкла, к гобеленам, от которых Вариан в ужасе, к тумбочке, на которой нет чашки. Я хочу домой.
  
  - Но... Его Величество...
  
  - Его Величество добрый и мудрый правитель, он поймёт. Напиши, что я едва хожу, что мне нужен покой и целители запрещают. Всё правда. Но главное - напиши, что я хочу домой. Просто домой.
  
  Гонец посмотрел на Альдена, ища поддержки.
  
  - Лорд Валерон... может быть, вы...
  
  - Я еду с ним, - сказал Альден спокойно и без колебания. - Домой. К печи, к гобеленам, к чашке, которой нет.
  
  - Но... награды...
  
  - Пришлите почтой, - сказал Эйвен. - Мы повесим на стену рядом с гобеленами. Вариан будет в двойном ужасе.
  
  Гонец поклонился и уехал.
  
  ***
  
  Они выступили через два дня. Не все. Армия оставалась: Игрейн с отрядом зачищала крепость и организовывала возвращение освобождённых гоблинов, Гарет помогал, Кейран оставался с гоблинскими шаманами восстанавливать мёртвую землю.
  
  Вариан уехал к себе без прощания и без слов, просто утром его не было. Только записка мелким почерком.
  
  "Формула работает. Трещина закрыта. Контур стабилен. Я проверил лично. Теперь отдыхай, ешь, спи, слушай Марет. Не делай ничего "эйвеновского". Приеду через месяц, проверю. Если к тому времени наберёшь меньше пяти фунтов, буду недоволен.
  
  Вариан.
  
  P.S. Гобелены чудовищные. Оставь."
  
  ***
  
  Маленький отряд, тихий и медленный. Не армия, а семья.
  
  Эйвен в повозке с Миреной и Тиром, который сидел у его ног и смотрел серебряными глазами на горы, свои, знакомые и родные. С Тенью Песни, молчащей и тёплой, на коленях.
  
  Альден верхом, рядом с повозкой, не отдаляясь, никогда не отдаляясь, двадцать шагов максимум.
  
  Марет рядом, считая пульс каждые два часа. Гордон с десятком солдат для охраны, на всякий случай.
  
  И Рован, который появился из ниоткуда на втором привале и сел у костра с кружкой чая, как будто был здесь всегда.
  
  - Я думал, ты остаёшься, - сказал Эйвен.
  
  - Остаюсь. Завтра. Сегодня провожу. У меня отгул, первый за полгода.
  
  - Рован Ашфорд берёт отгул. Записываю дату.
  
  - Не записывай. Это секретная информация.
  
  Тихий смех у костра, между друзьями, как на холме после выпускного, когда их было шестеро и мир был простым. Теперь их было пятеро, и Финна не было, и мир не был простым, но они смеялись, потому что были живы и вместе.
  
  ***
  
  На четвёртый день пути - перевал. Последний поворот.
  
  И замок.
  
  Он стоял в вечернем свете. Каменные стены, башни, новый мост, открытые ворота, дым из трубы.
  
  И у ворот - люди. Деревенские, которых он вёл через горы, босых и замёрзших, с детьми на руках. Стояли и ждали молча.
  
  Курносый мальчик в первом ряду, с камешком от Тира в кулаке, с широкими ждущими глазами. Старая женщина с палкой, та, которая помнила бабку. Мельник с семьёй, жена и трое детей, уже не босые, в новых сапогах. Кузнец Хаген с молотом на плече и в новом гоблинском фартуке.
  
  Эйвен увидел их из повозки.
  
  - Останови.
  
  - Эйвен, тебе нельзя...
  
  - Останови.
  
  Повозка встала. Эйвен поднялся медленно. Альден подал руку и помог спуститься.
  
  И Эйвен пошёл к воротам, к людям. Медленно, с палкой, с Альденом под руку. Худой, бледный, в обычном дорожном плаще, с бусинами в волосах и браслетом на запястье. Двадцать шагов, тридцать, сорок.
  
  Люди смотрели молча.
  
  Эйвен остановился перед ними, перед ста двадцатью тремя людьми, которые были его, которых он вёл, кормил, укладывал и знал каждого по имени.
  
  - Я вернулся, - сказал он тихо и просто.
  
  Потом курносый мальчик вырвался из толпы и подбежал, и остановился перед Эйвеном.
  
  - Лорд, вы обещали. Показать магию. Помните?
  
  Эйвен посмотрел на него, на курносый нос, на широкие глаза, на камешек от Тира, зажатый в кулаке.
  
  - Помню.
  
  И поднял руку и раскрыл ладонь. На ладони вспыхнула искра, маленькая, серебряная, слабая и еле заметная. Двенадцать процентов, больше не мог. Но мальчик смотрел на эту искру, как на звезду, упавшую с неба прямо в человеческую ладонь.
  
  - Красиво, - прошептал он.
  
  - Это тьма, - сказал Эйвен. - Она не страшная. Видишь?
  
  - Вижу. Можно потрогать?
  
  - Можно.
  
  Маленький палец коснулся искры. Серебро обвило его на мгновение, тёплое и мягкое.
  
  - Щекотно, - сказал мальчик и засмеялся.
  
  И люди, сто двадцать три, стоявшие молча и ждавшие, выдохнули, как один, как будто держали дыхание с того рассвета, когда горели факелы, до этого вечера, когда их лорд вернулся.
  
  Старая женщина с палкой подошла медленно и встала перед Эйвеном.
  
  - Как бабка, - сказала она. - Упрямая Тенвальдовская кровь. Уходишь и возвращаешься. Всегда возвращаешься.
  
  - Всегда, - сказал Эйвен.
  
  Она кивнула, развернулась и пошла к дому. И за ней все, все сто двадцать три, пошли к своим отстроенным домам, который горели, был разрушены, восстановлены и стояли.
  
  ***
  
  Эйвен смотрел, как они идут. Его люди. Через новые ворота, через новый двор, мимо новой кузни, мимо новой конюшни. Домой.
  
  - Пойдём, - сказал Альден тихо, под руку.
  
  - Пойдём.
  
  И они пошли через ворота, через двор, по ступеням, в замок, который пах свежей штукатуркой и Хельгиными пирогами.
  
  В зале на стене портрет матери с зелёными глазами и улыбкой. В углу стола пирог с брусникой для Финна. На стенах гобелены, синие и чужие, которые со временем станут своими.
  
  И на тумбочке у кровати - пусто. Пока пусто. Но скоро, скоро они слепят вместе чашку с кривой ручкой, самую кривую в мире.
  
  А пока Эйвен лёг на свою кровать, с новым тёплым одеялом, с Альденом рядом и браслетами, пульсирующими в одном ритме.
  
  И уснул.
  
  Дома.
  
  Глава 115. Каждый удар
  
  Осень мягко перешла в зиму, как перелистывают страницу книги, которую не хочется дочитывать, но и не можешь отложить. Горы побелели, вершины укутались снегом, долины притихли, и замок дышал теплом: печи, камины, Хельгина кухня, от которой пахло хлебом и корицей и от которой по всему замку расползалось ощущение, что мир, может быть, не так уж плох.
  
  И Эйвен жил.
  
  Не подвигами, не битвами, не формулами и не спасением мира. Просто жил, каждый день, каждый удар сердца - сорок восемь в минуту, иногда пятьдесят, в хороший день - пятьдесят два.
  
  С Альденом.
  
  ***
  
  Утро начиналось одинаково. Свет через витражные окна ложился на пол синими, серебряными и чёрными пятнами - гора и две звезды, цветные тени без пузырьков, но красивые.
  
  Альден всегда просыпался первым, по привычке, которая стала частью его. Не открывая глаз, клал руку на грудь Эйвена и считал пульс. Сорок восемь, сорок девять. Хорошо. Потом открывал глаза и видел чёрные волосы на подушке, бледное спокойное лицо, длинные ресницы. И каждое утро, одна и та же мысль, тихая и благодарная.
  
  Жив. Дышит. Здесь.
  
  ***
  
  Они гуляли каждый день. Медленно, Эйвен с палкой, с Альденом под руку, по окрестностям замка, по тропам, которые Эйвен знал с детства, с тех времён, когда бегал здесь мальчишкой и ноги не уставали.
  
  Теперь уставали, через час, иногда через полчаса. Он не жаловался, садился на камень, на поваленное дерево, на стену старого моста и дышал. А Альден садился рядом и ждал, не торопя и не спрашивая, хватит ли, пойдём ли обратно. Просто ждал.
  
  - Вон там, видишь? - говорил Эйвен, показывая на склон, на рощу, на ручей. - Бузина. Мирена собирает для настойки. А за камнями - лисья нора. Каждую весну лисята. Мама водила меня смотреть, когда ещё могла.
  
  - Покажешь весной?
  
  - Покажу.
  
  Иногда молчали. Сидели на камне, смотрели на горы, на облака, на мир, который они спасли и который теперь жил своей жизнью, не нуждаясь в спасителях.
  
  Молчали, и это было лучше любых слов.
  
  ***
  
  Библиотека стала их местом. Новые полки, книги, расставленные не по-эйвеновски, но Эйвен медленно, день за днём, перетаскивал, возвращая свой хаос: историю рядом с алхимией, поэзию рядом с формациями.
  
  - Это не система, - говорил Альден.
  
  - Это моя система.
  
  - У тебя нет системы.
  
  - Именно. В этом и есть система.
  
  Они читали вместе, в двух креслах у камина. Эйвен - трактаты, записки и формулы, по привычке и по нужде понять, осмыслить и разложить. Альден - другое: стихи, истории, книгу о море, ту самую, которую Эйвен когда-то положил в его комнату, потому что помнил случайную фразу со второго курса.
  
  Иногда Альден читал вслух, негромко, под треск камина. Про корабли, про дальние берега, про ветер, который несёт куда хочет. Эйвен слушал с закрытыми глазами, с откинутой на спинку кресла головой, с тихой почти невидимой улыбкой.
  
  - У тебя красивый голос, когда читаешь, - сказал он однажды.
  
  - Ты засыпаешь, когда я читаю.
  
  - Именно. Красивый и убаюкивающий.
  
  Альден бросил в него подушкой. Эйвен поймал, лёжа, не открывая глаз.
  
  - Я болен. Нельзя бросать подушки в больных.
  
  - Ты симулянт.
  
  - Сорок восемь ударов в минуту. Какой симулянт.
  
  - Самый упрямый.
  
  ***
  
  Чашку лепили три дня.
  
  Глину принёс кузнец, красную, горскую, ту самую, из которой Эйвен лепил в семь лет с мамой, которая водила его руками.
  
  Они сели во дворе на скамейке, с доской, с глиной, с водой в миске. Эйвен мял глину руками, тонкими и без прежней силы.
  
  - Покажи, - сказал Альден.
  
  - Ты никогда не лепил?
  
  - Никогда. У Валеронов не лепят, у Валеронов фехтуют.
  
  - Варвары.
  
  - Аристократы.
  
  - Одно и то же.
  
  Эйвен показал: как катать стенки, как формовать дно, как вытягивать ручку. Медленно, неровно, с паузами, когда руки уставали и нужно было отдохнуть.
  
  Альден пробовал. Его чашка получалась квадратной, потом треугольной, потом похожей на башмак.
  
  - Это чашка? - спросил Эйвен.
  
  - Это произведение искусства.
  
  - Это башмак.
  
  - Художественный башмак.
  
  Они смеялись долго, с глиной на руках, на лицах, на одежде, как дети, как мальчишки, которыми были когда-то, давно, в другой жизни.
  
  Чашка получилась одна, на двоих. Кривая, с ручкой ещё кривее, чем у первой, с отпечатками их пальцев.
  
  Кузнец обжёг в своей печи, глина стала керамикой, красной и тёплой. Эйвен поставил чашку на тумбочку рядом с кроватью, на то место, где много лет стояла другая, первая, мамина. Кривая ручка, неровные стенки, отпечатки пальцев.
  
  - Не такая, как первая, - сказал Эйвен тихо.
  
  - Нет, - согласился Альден. - Лучше. Потому что наша.
  
  ***
  
  Письма приходили еженедельно.
  
  От Кристиана - длинные, подробные и острые. Политика, двор, реформы. Магический совет работает, совместные тренировки продолжаются, Дорнан сдержал слово и двери открыты. Сигрун прочитала лекцию в Академии, стоячие овации, Ворнен написал рецензию на сорок страниц.
  
  "Ворнен неостановим. Думаю, он напишет книгу, а может, и две. Формула теперь в учебной программе, четвёртый курс, обязательная. Тарен, мальчик, которому ты сказал "тьма - это дар", лучший ученик на курсе, Нокс им довольна."
  
  "Орвен в заключении. Тихий, не сопротивляется. Прах ушёл, осталась оболочка. Целители говорят, разум повреждён, но не уничтожен, можно восстановить. Нокс навещает каждую неделю. Не знаю, о чём они говорят. Она не рассказывает."
  
  А потом пришло письмо, от которого Альден перечитал первую строчку трижды и передал Эйвену молча, с выражением человека, увидевшего, как каменная стена расцветает фиалками.
  
  Кристиан женится.
  
  Кристиан Валерон, холодный расчётливый стратег, который двадцать лет относился к людям как к фигурам на шахматной доске, который никогда не говорил лишних слов и не делал лишних жестов, который считал, что эмоции - это уязвимость, а уязвимость - это поражение, - женится. На Изабелле, дочери лорда Рейнхарта, которую Альден помнил мельком с того бала: тихая, умная, с тёмными волосами и взглядом, который, видимо, пробил броню, не пробиваемую ничем.
  
  Письмо с приглашением на свадьбу было написано почерком Кристиана, ровным и безупречным, но между строк Альден читал то, чего никогда не видел в письмах старшего брата, - растерянность. Счастливую, смущённую, совершенно не-кристиановскую растерянность.
  
  "Церемония через три недели. Приезжайте. Оба. Это не просьба."
  
  Эйвен прочитал, посмотрел на Альдена, и они оба знали ответ, прежде чем произнесли его вслух. Три недели пути до столицы и обратно, с остановками, которые требовало его сердце, с привалами каждые два часа, с целителями и зельями и палкой. Он не доехал бы и отнял бы у Альдена возможность быть рядом с братом в такой день.
  
  - Поезжай один, - сказал Эйвен.
  
  - Нет, - сказал Альден, не задумываясь.
  
  - Это свадьба твоего брата.
  
  - Я знаю, чья это свадьба.
  
  - Альден, Кристиан женится. Кристиан. Это событие, которое никто не предсказывал, включая самого Кристиана. Ты должен быть там.
  
  - Я должен быть здесь.
  
  Они смотрели друг на друга, и Эйвен видел в синих глазах то, что видел каждый день: страх отойти дальше двадцати шагов, страх оставить, страх, что сердце решит остановиться именно тогда, когда его не будет рядом. И не стал спорить, потому что понимал, и потому что сам боялся того же, хотя никогда бы не признался.
  
  Они написали вместе длинное письмо с поздравлениями, тёплое и настоящее, без формальностей и без вежливых пустот. Эйвен написал Кристиану отдельно, мелким почерком, на отдельном листке, и не показал Альдену, и Альден не спрашивал.
  
  Подарок отправили с Гордоном, который ехал в столицу по делам: серебряный кубок работы Хальвейн и кузнеца Хагена, с двумя гербами - белым солнцем Валеронов и расколотой звездой Тенвальдов, переплетёнными так, что не разобрать, где кончается один и начинается другой.
  
  Кристиан ответил через неделю после свадьбы, и в его письме было то, чего Альден не видел никогда за всю жизнь: клякса. Кристиан Валерон поставил кляксу. Рука дрогнула, когда писал, и он не переписал заново, а оставил, и это было красноречивее любых слов.
  
  "Кубок прекрасен. Изабелла передаёт благодарность и приглашение приехать, когда Эйвен сможет. Она хочет познакомиться. С обоими. Спасибо. За всё.
  
  Кристиан."
  
  ***
  
  От Вариана письма приходили короткие и сухие, без лирики.
  
  "Каналы? Пульс? Вес? Жду цифры. Без постскриптумов. Вариан."
  
  Эйвен отвечал коротко.
  
  "19%. 50 уд/мин. Набрал 4 фунта. Хельга старается. Не хватает одного. Приезжай, привези."
  
  Ответ через три дня.
  
  "Привезу. В следующий раз жду 5. Не 4.5.
  
  Вариан.
  
  P.S. Гобелены - привык. Не говори Бранду."
  
  Письма от Клариссы приходили Мирене каждую неделю, длинные, подробные, с рисунками трав на полях. Принцесса-ведьма училась, росла и писала "тётушка Мирена", и Мирена каждый раз краснела и каждый раз отвечала на три страницы больше, чем собиралась.
  
  Письма от Теодора приходили Эйвену, редкие и сдержанные. Принц учил гоблинский язык. "Как правильно - "тор-калат" или "тор-калат-ан"? Наставник не уверен, а вы знаете всё." Эйвен отвечал подробно, с примерами и рисунками гоблинских рун.
  
  Внешний мир жил, менялся и строился. Белые и чёрные учились быть вместе, корона держала слово, совет работал, формула стала учебной программой. Всё шло, всё двигалось, без него. И это впервые в жизни было хорошо.
  
  ***
  
  Иногда Эйвен занимался делами. Замок, деревни, люди. Дороги нужно чинить, заброшенный рудник, может быть, стоит открыть, школу расширить, кузнец хочет подмастерье.
  
  Бранд приносил бумаги раз в два-три дня, не чаще, потому что Мирена сказала "раз в два-три дня или я спрячу все бумаги", и Бранд подчинился, потому что Мирена.
  
  Эйвен читал, подписывал и решал. Медленно, без спешки, за столом в библиотеке, с чаем, с Альденом рядом в кресле и с книгой.
  
  - Мельнику нужна новая крыша, - говорил Эйвен.
  
  - Угу, - отвечал Альден, не поднимая глаз.
  
  - И школе нужен второй учитель.
  
  - Угу.
  
  - И мне нужно жениться и произвести наследника до конца года.
  
  - Угу. - Пауза. - Что?!
  
  - Проверяю, слушаешь ли ты.
  
  - Это не смешно.
  
  - Это немного смешно. Видел бы ты своё лицо.
  
  Альден бросил в него не подушкой, а книгой, лёгкой и стихотворной. Эйвен не поймал, книга упала на пол, и он засмеялся тихо и тепло.
  
  - Вариан всё равно напомнит.
  
  - Вариан напомнит, - согласился Альден. - Но не сегодня. Сегодня - мельник, крыша, учитель.
  
  - И вечером книга, та, про корабли. Ты остановился на третьей главе.
  
  - Ты засыпаешь на третьей главе.
  
  - Читай выразительнее.
  
  - Я читаю выразительнее некуда.
  
  - Значит, идеально.
  
  ***
  
  Вечера были тихими и зимними, с камином, с треском дров, с запахом Хельгиного хлеба, поднимающимся из кухни.
  
  Иногда приходила Мирена с Тиром. Маленький гоблин рос и привыкал, знал каждый угол замка, каждую лестницу, каждый камень, знал, где Хельгина кухня, где кузня, где библиотека, знал человеческие слова и мешал их с гоблинскими, и говорил "хельга-пирог-хочу", и все понимали.
  
  Мирена садилась у камина с блокнотом и писала не пульс и не дозировки, а другое: рецепты, травы, формулы свои и новые, Финна, переработанные и улучшенные.
  
  - Ты пишешь книгу, - сказал Эйвен однажды.
  
  - Нет.
  
  - Ты пишешь книгу. Я вижу.
  
  - Может быть. Финн хотел написать пособие по целительству для полевых условий. Не успел.
  
  - Допиши за него.
  
  - Может быть, - повторила она, перевернула страницу и продолжила писать.
  
  ***
  
  Ночи были тёплыми. Новое, но привычное одеяло, мягкие подушки, догорающий камин, витражные окна отбрасывали цветные тени на пол.
  
  Эйвен на груди Альдена, голова над сердцем, как всегда, единственная позиция, в которой мир был правильным. Браслеты пульсировали в одном ритме.
  
  - Альден, - шептал Эйвен иногда перед сном.
  
  - М?
  
  - Хороший был день.
  
  - Хороший.
  
  - Завтра тоже будет.
  
  - Тоже будет.
  
  Тишина. Дыхание. Сердце - пятьдесят ударов, ровное и тёплое.
  
  Каждый день - подарок. Каждый удар - подарок. Не считай. Проживай.
  
  И они жили. День за днём. Тихо, медленно и вместе. Гуляли, читали, лепили, спали обнявшись. А внешний мир менялся, строился и рос, и Кристиан, удививший всех, включая самого себя, учился быть мужем и находил в этом то, чего не находил в стратегии.
  
  Но здесь, в замке, в горах, в тишине, время текло иначе, медленнее и гуще, как мёд, как свет через витражные окна.
  
  И этого было достаточно. На сегодня, на завтра, на столько, сколько смогут.
  
  И ещё чуть-чуть.
  
  Глава 116. Середина лета
  
  Идея пришла в мае.
  
  Эйвен сидел на стене, где любил сидеть в детстве, свесив ноги над обрывом и глядя на долину. Теперь с палкой, прислонённой рядом, и с одеялом на плечах, потому что Мирена сказала "ветер", а с Миреной не спорят.
  
  Весна пахла землёй, зеленью и талой водой. Горы сбрасывали снег, ручьи гудели.
  
  Эйвен повернулся к Альдену с горящими глазами и тем выражением, от которого Альден привычно напрягался, потому что оно означало "идея".
  
  - Праздник.
  
  - Какой?
  
  - Середина лета. Как раньше. Костёр на перевале, пироги, эль, музыка.
  
  Альден посмотрел на него, на худое лицо, на серебро в глазах, слабое и мерцающее, на улыбку, настоящую, которую видел так редко.
  
  - Как раньше.
  
  - Как до всего. Когда нам было шестнадцать, когда Финн обливал всех водой, когда Рован танцевал с каждой девушкой в деревне, когда ты уснул на моём плече у костра.
  
  - Я не засыпал на твоём плече.
  
  - Рован накрыл тебя своим плащом.
  
  - Это другая версия событий.
  
  - Это единственная версия. Гарет подтвердит.
  
  Альден закрыл глаза, открыл и улыбнулся.
  
  - Хорошо. Праздник. Середина лета. Как раньше.
  
  ***
  
  Приглашения писали вместе, в библиотеке, за столом, с пером и чернилами и эйвеновским хаосом - черновики, пятна, зачёркнутые строчки. Каждое отдельное и личное, потому что так правильно и потому что каждый заслужил.
  
  Кейрану Эйвен писал, Альден дополнял.
  
  "Кейран.
  
  Середина лета. Замок Тенвальд. Приезжай. Твоя комната ждёт, та, что на первом этаже, с каменным полом, которую ты выбрал на выпускном. Я поставил туда тяжёлую дубовую мебель, ту, которая не ломается, даже если на ней сидит человек с каменными крыльями. Хельга обещала мясной пирог. Она помнит.
  
  Эйвен.
  
  P.S. Купальни работают. Горячий бассейн восстановлен. Можешь сидеть часами, никто не будет мешать. Альден."
  
  Ровану Альден писал долго, думая, куда отправить, потому что тайная служба не имела почтового адреса. Отправил через Кристиана.
  
  "Рован.
  
  Если это письмо тебя найдёт, а оно тебя найдёт, потому что ты находишь всё и всех, а значит, и тебя можно найти, - середина лета. Замок Тенвальд. Твоя комната вторая на третьем этаже, та, с окном на восток и скрипучей половицей у двери. Я помню, что ты любишь скрипучие половицы, профессиональная привычка. Приезжай. Хельга печёт. Это не приказ, а просьба. От друзей.
  
  Альден.
  
  P.P.S. Эйвен говорит - привези тот настой из южных провинций, который ты привозил на четвёртом курсе. Говорит, "единственный алкоголь, от которого мне не плохо". Подозреваю, что это неправда, но передаю дословно. Э."
  
  Гарету Эйвен писал с улыбкой.
  
  "Гарет.
  
  Середина лета. Приезжай. Твоя комната самая большая гостевая, потому что ты самый большой гость. Я не шучу, мы расширили дверной проём после прошлого раза. Хельга готовит много, Бранд варит эль, купальни в твоём распоряжении. Мирена передаёт привет и спрашивает, женился ли ты наконец на дочери кузнеца из своего поместья, или всё ещё "просто друзья". Она настаивает, чтобы я спросил, и я спрашиваю. Привези сестёр, если хотят, комнаты есть.
  
  Эйвен.
  
  P.S. У нас теперь живёт маленький гоблин, зовут Тир, ему шесть. Он будет в восторге от тебя, он любит больших людей. Предупреждаю заранее. А."
  
  Вариану Эйвен думал долго и писал коротко.
  
  "Дядя.
  
  Середина лета. Я знаю, что ты не любишь шум, не любишь толпы, не любишь праздники и не любишь, когда весело и громко и кто-то рассказывает истории про водяного крысозмея. Но если захочешь приехать, ты приглашён. Твоя комната та же: тёмные шторы, тишина, вид на горы и гобелены, которые ты ненавидишь. Приезжай или не приезжай. Но знай, что ждём.
  
  Эйвен.
  
  P.S. Набрал 7 фунтов. Хельга невыносимо горда. Каналы 23%. Пульс 52 в покое. Марет говорит "терпимо". Я говорю "живу". Это точнее."
  
  Кристиану Альден писал впервые не отчёт и не доклад, а приглашение.
  
  "Брат.
  
  Середина лета. Замок Тенвальд. Знаю, что это не изящные столичные развлечения, не бал и не парадный ужин с серебряными приборами. Здесь будут пироги, эль, костёр на перевале, скрипка деревенского старосты и тридцать семь видов Хельгиной выпечки. Привози Изабеллу, горный воздух полезен. Комнату подготовим лучшую, с камином и горячей водой. Обещаю, никаких политических дискуссий. Хотя бы один вечер.
  
  Альден.
  
  P.S. Эйвен передаёт: "Скажи Кристиану, что если он приедет в парадном мундире, мы его не пустим. Только если привезёт жену. Жену пустим в чём угодно." Дословно. Э."
  
  ***
  
  Ответы приходили.
  
  Кейран через неделю. Одно слово, как всегда: "Буду." Потом приписка, мелко и неровно, как будто колебался: "Спасибо за мебель."
  
  Гарет через три дня, длинное, подробное, с восклицательными знаками. "Конечно!!! Приеду!!! Привезу обеих сестёр, они умоляют! Младшая хочет увидеть гоблина, старшая хочет увидеть купальни, я хочу увидеть вас! И нет, не женился, всё ещё "просто друзья". Но привезу её тоже, если можно, она хочет увидеть горы. Гарет. P.S. Везу пироги. Мамины. Шесть штук. Хельга, не обижайся, мамины - другие. Обе - лучшие."
  
  Рован не ответил. Неделя, две, три. Потом записка на столе Эйвена в запертой комнате за закрытой дверью. "Половица действительно скрипит. Проверил. Настой привезу. Два бочонка. Р."
  
  Кристиан через десять дней, официальным почерком, на хорошей бумаге. "Альден. Принимаю приглашение. Изабелла в восторге и уже собирает гардероб, хотя я объяснил, что парадный мундир под запретом. Она говорит, что горный воздух полезен и что хочет познакомиться с человеком, ради которого мой младший брат отказался от столичной карьеры. Я предупредил, что этот человек невозможный. Она говорит - тем интереснее. Кристиан. P.S. Привезу вино. Настоящее, южное. Шесть бутылок. Ваш эль, при всём уважении, - варварство."
  
  Вариан не ответил. Неделя, две, три, четыре. Эйвен не волновался и не торопил, потому что знал: дядя решит сам.
  
  За день до праздника у ворот появился вороной конь. Один, без свиты и без слуг. Чёрный плащ, одна звезда.
  
  Бранд открыл ворота.
  
  - Добро пожаловать, лорд Тенвальд.
  
  - Бранд.
  
  - Комната готова. Тёмные шторы, тишина, вид на горы.
  
  - Гобелены?
  
  - На месте.
  
  - Хорошо.
  
  Эйвен стоял на ступенях с палкой и бусинами, с серебром в глазах.
  
  - Дядя.
  
  - Племянник. Семь фунтов мало. Обещал пять сверх тех двух, итого девять. Где ещё два?
  
  - Хельга работает над этим.
  
  - Пусть работает усерднее.
  
  - Ты приехал, - сказал Эйвен тихо.
  
  - Я приехал. Не делай из этого событие. Мне нужно было проверить контур, гобелены и твой пульс. В этом порядке.
  
  - Конечно. В этом порядке.
  
  Вариан прошёл мимо, в замок, по лестнице, к своей комнате. Бранд посмотрел на Эйвена.
  
  - Он рад.
  
  - Я знаю. Просто у Тенвальдов это так выглядит.
  
  ***
  
  Они приезжали один за другим.
  
  Гарет первым, на огромной лошади, с двумя сёстрами, которые визжали от восторга при виде гор, с девушкой, невысокой и тихой, с карими глазами, которая была "просто друг" и держала его за руку, и с шестью маминых пирогов.
  
  Тир выбежал навстречу, посмотрел на Гарета снизу вверх.
  
  - Большой. Больше гоблин.
  
  - Почти, - сказал Гарет.
  
  Кейран вторым, верхом, один и молчаливый, в чёрном, с дымчатыми крыльями, сложенными за спиной. Спешился и посмотрел на замок.
  
  - Красиво.
  
  - Спасибо, - сказал Бранд.
  
  - Я про горы.
  
  - Я тоже.
  
  Кейран ушёл в свою комнату с каменным полом и дубовой мебелью, закрыл дверь и открыл через два часа. Молча.
  
  Кристиан с Изабеллой в карете, без парадного мундира, в дорожном, тёмно-синем и простом. Изабелла невысокая, с тёмными волосами и умными глазами, с улыбкой, от которой понятно, почему Кристиан женился.
  
  Альден встретил у ворот и обнял брата. Впервые на памяти всех присутствующих Кристиан обнял в ответ, коротко и неловко, но обнял.
  
  Изабелла посмотрела на Эйвена, на палку, на бусины, на серебро.
  
  - Так вот вы какой. Невозможный.
  
  - Это ещё мягко сказано, - ответил Кристиан.
  
  - Рад знакомству, - сказал Эйвен. - Добро пожаловать. Хельга уже несёт пирог.
  
  - Я люблю пироги, - сказала Изабелла.
  
  - Тогда вам здесь понравится. Это единственное, в чём мы безупречны.
  
  ***
  
  Рован не приехал. Утро праздника, день, вечер. Эйвен не волновался и улыбался.
  
  - Он придёт.
  
  - Откуда ты знаешь?
  
  - Половица скрипит.
  
  Костёр зажгли на закате, на перевале, том самом, где два года назад шестеро мальчишек сидели и смотрели на звёзды. Серебристый огонь Эйвена, и искры летели вверх, к звёздам.
  
  Хельга расстелила скатерти на камнях и на траве. Семнадцать видов пирогов, четыре сорта хлеба, суп в котле над костром, и мамины пироги Гарета отдельно, с уважением. Бранд поставил эль, Кристиан - вино, южное, шесть бутылок.
  
  Скрипка Бриннера, та же, старая, чуть расстроенная, та, под которую танцевали тогда.
  
  Гарет танцевал с "просто другом", которая смеялась и наступала ему на ноги. Его сёстры танцевали друг с другом и с деревенскими парнями и со всеми. Кейран сидел у костра с кружкой, молча, рядом с Миреной. Тир между ними дремал с камешком в кулаке. Кристиан и Изабелла стояли в стороне, он показывал ей звёзды, она слушала, и он говорил больше, чем за весь предыдущий год, потому что Изабелла умела вытягивать из него слова.
  
  Вариан сидел на камне отдельно, с бокалом вина Кристиана, и смотрел на костёр, на людей, на племянника, худого, с палкой и бусинами, который смеялся и сидел рядом с Альденом, плечом к плечу, и мир для них был правильным. Вариан пил вино, молчал и был здесь, и этого было достаточно.
  
  Из темноты за кругом костра донеслись шаги, лёгкие и почти бесшумные.
  
  - Рован Ашфорд, - сказал Эйвен, не оборачиваясь. - Ты опоздал. Хельга расстроится.
  
  Рован вышел из тени с двумя бочонками и улыбкой.
  
  - Хельга не расстроится, я привёз настой. Два бочонка, как обещал.
  
  - Ты обещал один.
  
  - Я щедрый.
  
  Он сел у костра между Гаретом и Кейраном, налил всем и себе последнему.
  
  И они сидели, пятеро, у костра, как тогда, как два года назад. Только не шестеро.
  
  Шестой стакан стоял рядом с Рованом, полный и нетронутый. Никто не спросил, для кого. Все знали. Для Финна, который любил этот настой, который обливал Рована водой из ручья, который был шестым, всегда шестым.
  
  - За Финна, - сказал Гарет тихо, подняв стакан.
  
  - За Финна, - повторили все.
  
  Рован коснулся нетронутого стакана пальцами, легко. Мирена смотрела через костёр с блокнотом на коленях и не писала, просто смотрела на стакан, на огонь и на звёзды.
  
  ***
  
  Потом Бриннер заиграл, медленную старую горскую мелодию. Гарет танцевал с "просто другом", которая больше не была "просто". Рован танцевал со всеми, как тогда, и младшая сестра Гарета покраснела до корней волос. Кейран не танцевал, но его нога чуть-чуть притопывала. Кристиан танцевал с Изабеллой, медленно и неумело, она вела, он позволял.
  
  Бриннер играл тихо и нежно, старую мелодию про горы и звёзды, про тех, кто уходит и возвращается. Все смотрели и все молчали.
  
  Вариан на камне отвернулся, посмотрел на горы, на звёзды, на деревья внизу, в долине. И допил вино.
  
  ***
  
  Костёр догорал, искры летели, люди расходились, засыпали и затихали.
  
  А Эйвен и Альден сидели на скамье на перевале, как тогда, два года назад. Только теперь не Альден засыпал на его плече, а Эйвен, голова на плече Альдена, глаза закрыты, дыхание ровное.
  
  И никто не накидывал плащ, потому что ночь была тёплой. Середина лета. Самая короткая ночь.
  
  Альден сидел, держал и смотрел на звёзды.
  
  Каждый день - подарок. Этот - особенно.
  
  Глава 117. Чуть-чуть
  
  Полгода тихого счастья, которое не замечаешь, пока оно есть, которое как дыхание, как сердцебиение: просто есть и кажется, что будет всегда.
  
  Но Альден замечал.
  
  Сначала мелочи. Эйвен ел меньше: пирог надкусанный и отодвинутый, суп полмиски. Хельга ворчала, но в глазах её было не раздражение, а страх. Прогулки короче: не час, а сорок минут, не сорок, а двадцать. Камень у ручья, раньше привал на середине пути, теперь конечная точка, а потом и конечная точка стала слишком далёкой. Сон длиннее: Эйвен засыпал в кресле, в библиотеке, за столом, на скамье во дворе, посреди фразы, посреди книги, посреди мысли.
  
  Альден не говорил и не спрашивал. Просто накрывал одеялом, подкладывал подушку, садился рядом и ждал.
  
  Пульс - сорок шесть, сорок четыре, сорок два. Каналы - девятнадцать процентов, семнадцать, пятнадцать.
  
  ***
  
  Альден написал мастеру Оррину. Длинное письмо, честное и подробное, в котором не пытался смягчить и не искал вежливых формулировок, а просто рассказал всё: про обходные дорожки, которые Оррин создал в Королевской лечебнице, про то, как они пережили войну, круг, трещину и три остановки сердца, про то, как пульс падает каждую неделю и каналы пересыхают, и про то, что больше некого просить, потому что Оррин единственный человек в королевстве, который понимает архитектуру повреждённого сердца Эйвена.
  
  Оррин ответил через три дня и приехал через неделю. Старый целитель, за шестьдесят, с руками, которые помнили каждый канал и каждый рубец, потому что сам выстраивал, сам пробивал новые пути через шрамы силы, оставленные тьмой.
  
  Он осматривал Эйвена долго, два часа, молча, с закрытыми глазами и ладонями на его груди, и его лицо, обычно спокойное и профессиональное, постепенно менялось, как меняется небо перед дождём.
  
  Потом сел в кресло напротив Альдена. Эйвен спал на ложе, укутанный в одеяло, с бусинами в волосах и ровным дыханием.
  
  - Мне очень жаль, - сказал Оррин тихо. Голосом, каким целители говорят правду, которую не хотят говорить, но должны. - Обходные дорожки разрушаются. Те, что я проложил два года назад, и те, что восстановились после первого круга. Они уходят одна за другой, как ручьи пересыхают в засуху. Процесс необратим. Я не могу проложить новые, потому что не через что прокладывать: ткань сердца слишком повреждена, рубцы слишком глубокие, а каналы слишком слабые, чтобы выдержать вмешательство. Даже я ничего не могу сделать.
  
  Тишина. Тяжёлая, как камень.
  
  - Сколько? - спросил Альден.
  
  Оррин молчал долго.
  
  - Недели. Может, месяцы. Зависит от того, как быстро уходят оставшиеся дорожки.
  
  - Что можно сделать?
  
  Оррин посмотрел на него, на серебряный браслет на его запястье, на золотой на запястье спящего Эйвена, на то, как рука Альдена лежала на груди Эйвена, над сердцем.
  
  - Вы и так делаете, - сказал он тихо. - Единственное, что работает. Вы и он сейчас знаете то, что я должен сказать, но не хочу: он жив, потому что вы его держите. Ваша связь, ваш браслет, ваше присутствие - это единственный путь, по которому его сердце ещё бьётся. Не обходные дорожки, не зелья и не моя работа. Вы. Если вы отпустите...
  
  Он не закончил. Не нужно было.
  
  - Я не отпущу, - сказал Альден.
  
  Оррин посмотрел на него долго, с выражением человека, который видел много смертей и много чудес и знал, что иногда одно неотличимо от другого.
  
  - Я знаю, - сказал он тихо. - Я вижу результат, когда все мои расчёты говорят "невозможно", а он дышит. Вы делаете то, чего не может ни один целитель. Просто продолжайте.
  
  Он уехал на следующее утро. У ворот остановился и обернулся к Альдену.
  
  - Лорд Валерон. Я тридцать лет лечу людей с повреждёнными каналами. Ни один из них не прожил столько с такими шрамами. Ни один. Вы подарили ему годы, которых у него не должно было быть. Помните это, когда придёт время.
  
  Альден стоял у ворот и смотрел, как повозка Оррина спускается по дороге. Потом вернулся в библиотеку, к Эйвену, который спал в кресле с книгой на груди, сел рядом и взял его руку, холодную и тонкую.
  
  Не отпустил.
  
  ***
  
  Пришла вторая зима. Снег, ветер, короткие дни.
  
  Эйвен слабел день за днём, как свеча, в которой кончается воск. Пламя ещё горит и ещё светит, но ниже, тише и бледнее.
  
  Он знал, конечно знал, чувствовал каждый потерянный ручей, каждую пересохшую дорожку. Тьма уходила, не вся и не сразу, но уходила. Госпожа приходила во снах, молча, просто сидела рядом и гладила по волосам. Не торопила. Ждала.
  
  Он не говорил, ни Альдену, ни Мирене, никому. Улыбался, шутил, просил ещё одну главу, ещё одну прогулку, ещё один пирог. Ещё чуть-чуть.
  
  ***
  
  Это случилось в четверг. Обычный зимний четверг, снег за окном, камин в библиотеке потрескивал.
  
  Альден был в зале и разговаривал с Брандом о крышах и ремонте, о чём-то нормальном и обычном.
  
  И браслет ударил холодом. Не ледяным, а мёртвым и пустым, тем холодом, который не имеет температуры и который идёт не снаружи, а изнутри, из того места, где Эйвен и Альден были связаны, из самой глубины.
  
  Альден уронил кружку, не заметил, не услышал, как она упала, не услышал, как Бранд окликнул его, и побежал. По коридору, по лестнице, к библиотеке, распахнул дверь ударом.
  
  Эйвен был на полу, между креслом и камином. Упал из кресла, книга рядом, раскрытая страницами вниз. Лежал на боку, скрючившись, рука прижата к груди, к сердцу. Белый, не бледный, а белый. Губы синие, пальцы синие, лицо восковое.
  
  Альден упал рядом на колени, руки на грудь, искал пульс, искал ритм. Еле-еле: удар, пауза длинная и бесконечная, удар, пауза. Не дышал.
  
  - Нет. Нет. Не опять.
  
  - МИРЕНА! - крикнул он в пустой коридор, в замок, во весь мир. - БРАНД! КТО-НИБУДЬ!
  
  Он поднял Эйвена и прижал к себе, нашёл браслетом то, что осталось от связи, и потянулся к сердцу, которое замолкало. Не искрой, на этот раз искры почти не осталось, а всем, что у него было: теплом, волей, отчаянием, любовью, всем тем, что не имело названия в трактатах и работало только потому, что не знало, что не должно работать.
  
  Мирена появилась через минуту с сумкой и зельями и руками, которые уже работали, пока ноги несли.
  
  - Пульс? - спросила она на бегу.
  
  - Почти нет. Дыхания нет.
  
  Мирена упала на колени рядом и они начали вместе, как в тот первый раз, в пещере. Альден держал, обеими руками на груди Эйвена, через браслет, через связь, через всё, что у него осталось, посылая золотое тепло в замолкающее сердце, нащупывая последние дорожки, последние русла, по которым ещё можно было пройти. Мирена склонилась над лицом Эйвена, прижалась губами к его губам, синим и ледяным, и вдохнула, не просто воздух, а воздух, пронизанный зелёной ведьмовской энергией, той, которой Мирена лечила, тёплой и живой, как весенняя трава, как сок серебряного мха. Зелёное тепло потекло в лёгкие Эйвена, мягко и настойчиво, раздвигая тьму, которая сжимала грудную клетку.
  
  Вдох. Ещё один. Зелёная энергия и золотое тепло, сестра и побратим, с двух сторон, как тогда.
  
  Бранд стоял в дверях, побледневший, с топором, который не нужен и который не против этого врага. Хельга за ним, с каменным лицом и мокрыми глазами. Кто-то принёс одеяла и горячую воду.
  
  Часы. Долгие и бесконечные. Альден держал сердце, золотым теплом обнимая его через браслет, нащупывая ритм, задавая ритм, заставляя биться, удар за ударом. Мирена дышала за Эйвена, зелёная энергия с каждым выдохом, зелье Финна по капле между вдохами, красное и горькое, через свои губы в его. Они работали молча, без слов, потому что слова были не нужны и потому что оба знали: если остановятся, если запнутся, если потеряют ритм - всё.
  
  На третьем часу Эйвен вздохнул. Сам. Мирена отстранилась и вытерла губы тыльной стороной ладони, и руки у неё наконец задрожали.
  
  На четвёртом пульс. Двадцать четыре, двадцать шесть, двадцать восемь.
  
  На пятом пальцы шевельнулись на руке Альдена, сжались слабо, как крылья бабочки.
  
  Но тело оставалось ледяным, и Альден чувствовал сквозь рубашку, сквозь одеяла, сквозь всё, что холод не уходит, как будто кровь в жилах Эйвена забыла, что должна быть тёплой. Даже плащ Госпожи не помогал, тьма, которая раньше грела изнутри, ушла слишком глубоко.
  
  Альден лёг рядом и обнял его, целиком, обеими руками, прижал к себе, грудь к груди, живот к животу, как будто пытался влить в него тепло через каждый сантиметр кожи. Его собственное тело было горячим от часов напряжения, от золотой энергии, которая гудела в каналах, и он отдавал это тепло, всё, без остатка. Мирена укрыла их обоих одеялами и шкурами, обложила грелками и отошла, потому что знала: то, что делал Альден, не было целительством, не было магией и не было наукой. Это было просто тело, которое грело другое тело, и любовь, которая не позволяла холоду победить.
  
  Медленно, час за часом, холод отступал. Пальцы Эйвена из синих стали белыми, потом бледно-розовыми. Губы из синих - бескровными, потом чуть теплее.
  
  На седьмом часу Эйвен медленно открыл глаза, чёрные, мутные и далёкие.
  
  Увидел лицо Альдена над собой, бледное, с красными глазами, с мокрыми щеками, с губами, искусанными до крови.
  
  - Аль...ден...
  
  - Я здесь. Ты снова...
  
  - Знаю. Прости.
  
  - Не смей извиняться.
  
  - Нам нужно поговорить, - сказал Эйвен.
  
  ***
  
  Тишина. Тяжёлая, та, которая бывает, когда понимаешь, что слова, которые сейчас прозвучат, изменят всё. Что после них мир будет другим. Что нельзя их не сказать и нельзя услышать.
  
  - Альден, - сказал Эйвен тихо и ровно, с той спокойной ясностью, которая приходит, когда решение принято давно. - Помнишь, я сказал "столько, сколько смогу, и ещё чуть-чуть"?
  
  Альден не ответил. Не мог.
  
  - "Столько, сколько смогу" - закончилось, - прошептал Эйвен. - Осталось чуть-чуть.
  
  - Нет.
  
  - Альден...
  
  - Нет. Не говори этого.
  
  - Послушай. Пожалуйста. Один раз. Я не смогу сказать это дважды, сил не хватит.
  
  Альден замолчал и сжал зубы до боли, до хруста.
  
  - Обходные дорожки уходят, - сказал Эйвен. - Одна за другой. Оррин сказал тебе, я знаю, ты не рассказал, но я знаю, потому что чувствую каждый день, как ручьи пересыхают. Скоро не останется ни одного. И тогда сердце остановится. Не потому что устанет, не потому что сдастся, а просто не будет пути, по которому биться.
  
  - Я найду путь. Всегда находил. Через браслет, через связь...
  
  - Ты находил, потому что пути были. Слабые и разрушенные, но были. Когда их не станет совсем, искра не пройдёт. Даже твоя. Даже любовь. У неё есть границы, Альден. У всего есть границы.
  
  - Нет. У любви нет, у нашей нет.
  
  - Тебе придётся, - прошептал Эйвен. - Отпустить меня.
  
  Слова упали, как камни, в тишину, в пустоту, в пространство между ними, маленькое и тёплое, в которое не должно было поместиться горе такого размера.
  
  Альден смотрел на него сверху вниз с лицом, которое разрушалось медленно, как стена под ударами: трещина, ещё одна, ещё.
  
  - Я не могу. Эйвен, я не могу. Без тебя моё сердце...
  
  - Можешь, - прошептал Эйвен. - Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Ты дышал за меня четыре часа. Дважды. Ты держал моё сердце руками. Ты запечатал трещину в мире. Ты можешь всё. Даже это.
  
  - Всё кроме этого.
  
  - Это тоже, - прошептал Эйвен, гладя его щёку большим пальцем, стирая слёзы. - Потому что я прошу. Потому что это последнее, что я попрошу. Живи. После меня. Ярко и громко, как умеешь. Не закрывайся, не уходи в себя, не превращайся в камень. Обещай.
  
  - Не могу обещать...
  
  - Обещай. Ради меня. Пожалуйста. Единственное, что прошу. Не формулу, не битву, не чудо. Просто живи.
  
  - Сколько? - прошептал Альден. - Сколько чуть-чуть?
  
  Эйвен улыбнулся слабо, той улыбкой, которая была только для него, всегда только для него.
  
  - Не считай. Госпожа сказала, не считай. Проживай. Каждый день, каждый час, каждый пирог Хельги, каждую страницу книги про корабли, каждую ночь, когда ты рядом и я слышу твоё сердце. Не считай. Проживай.
  
  Альден опустил голову, лоб на лоб Эйвена, слёзы на его щёки, на его лоб, на серебряную метку.
  
  - Я люблю тебя. Больше мира, больше магии, больше всего.
  
  - Знаю, - прошептал Эйвен. - Всегда знал. С первого дня, когда ты сказал "я буду лучшим" и посмотрел на меня, как будто я был единственным человеком в зале. Знал.
  
  - Я не отпущу тебя.
  
  - Отпустишь. Когда придёт время. Потому что любишь. А любовь отпускает, всегда. Госпожа мне это сказала, она знает.
  
  Тишина. Дыхание. Сердцебиение неровное и слабое, но живое, ещё живое.
  
  - Но не сегодня, - прошептал Эйвен. - Не сейчас. Сейчас держи. Как всегда. Ещё чуть-чуть.
  
  И Альден держал.
  
  Глава 118. Тишина
  
  Он не встал после того разговора. Попытался на второй день: сел на кровати, свесил ноги, мир качнулся, потемнел и ушёл, и Альден едва успел подхватить его, прежде чем он соскользнул на пол.
  
  - Лежи, - сказал Альден ровно и спокойно, с интонацией, которая не допускала возражений. - Я принесу всё, что нужно.
  
  - Мне нужно в библиотеку.
  
  - Я принесу библиотеку.
  
  - Всю?
  
  - Всю. Если понадобится.
  
  И принёс. Книги стопками, на подносе рядом с чаем и пирогом, который Эйвен не доедал, а надкусывал из вежливости, из любви к Хельге. Тело не хотело еды, тело уходило медленно и тихо, как уходит вода из реки, когда русло пересыхает.
  
  Альден кормил его с ложки, как Мирена кормила его тогда, в шатре. Бульон, мёд, тёплое молоко. По глотку, по капле, терпеливо и нежно.
  
  Носил на руках. В купальню - обмыть. К окну - посмотреть на горы. К камину - погреться. Эйвен был лёгким, легче, чем когда-либо: кости под кожей, рёбра под пальцами, невесомый, как птица, как тень.
  
  - Я стал совсем маленьким, - сказал Эйвен однажды, у окна, в руках Альдена, глядя на снег и горы.
  
  - Ты стал удобным для переноски.
  
  - Валерон, ты носишь главу тысячелетнего рода на руках, как младенца.
  
  - Глава тысячелетнего рода весит как младенец. Я адаптируюсь.
  
  Эйвен тихо засмеялся. Смех оборвался кашлем, кашель болью, боль гримасой, которую Эйвен спрятал, отвернув лицо, быстро и привычно. Альден видел, каждый раз видел и каждый раз делал вид, что не видел, потому что Эйвен не хотел жалости. До последнего дня и до последнего вздоха хотел быть тем, кто шутит, кто улыбается, кто говорит "терпимо" и имеет в виду "больно, но я здесь, я ещё здесь".
  
  ***
  
  Боль приходила волнами, непредсказуемо. Иногда утром: Эйвен просыпался, и лицо уже белое, зубы стиснуты, пальцы впились в одеяло. Иногда ночью: Альден просыпался от того, что тело рядом напряжено и сведено, как струна, как лук, натянутый до предела.
  
  Эйвен не кричал, не стонал. Молчал и терпел, с закрытыми глазами, с побелевшими губами, с тем упрямством, которое было его, Тенвальдовское и фамильное.
  
  Альден обнимал, грел и шептал глупости, слова без смысла, просто голос, просто рядом. Иногда пел, тихо и фальшиво, ту Бриннерову мелодию, которую запомнил. Эйвен говорил, что у Альдена ужасный голос, но когда Альден пел, боль отступала. Чуть-чуть.
  
  ***
  
  Вариан приехал на третий день, без письма и без предупреждения, просто утром чёрный конь у ворот.
  
  Вошёл в комнату и посмотрел на Эйвена, на кровати, под одеялом, с белым лицом и глазами, в которых серебро мерцало слабо, как последняя звезда перед рассветом.
  
  Не сказал ничего. Не спросил пульс, каналы, вес. Не потребовал цифр и не приказал есть. Просто сел на стул у кровати.
  
  - Дядя.
  
  - Племянник.
  
  - Ты не ругаешься.
  
  - Нет.
  
  - Значит, совсем плохо.
  
  - Значит, я привёз зелья. Которые помогут с болью. Не вылечат, но помогут.
  
  Достал из сумки тёмные пузырьки, с печатями и рунами.
  
  - Три капли утром, три вечером. Больше нельзя. Острая боль уйдёт.
  
  - Спасибо.
  
  Вариан молчал долго.
  
  - Не за что. Это всё, что я могу. И этого недостаточно.
  
  Он остался. Не на день, не на два, а остался и не уехал. Поселился в своей комнате с тёмными шторами, с видом на горы и с гобеленами, которые ненавидел.
  
  Каждый день заходил к Эйвену на полчаса, на час. Сидел рядом. Иногда говорил о формулах, о контуре, о том, что Ворнен написал пятьдесят вторую страницу комментариев, о том, что Тарен сдал экзамен лучше всех. Иногда молчал, просто сидел, и Эйвен знал, что дядя рядом, что тьма рядом, родственная и тёплая.
  
  Однажды Эйвен уснул посреди разговора, как засыпал теперь часто, вдруг и без предупреждения. Вариан сидел и смотрел на спящее лицо, на чёрные волосы, на тонкие руки. Потом протянул руку, мягко поправил одеяло на плече Эйвена и вышел, тихо закрыв дверь.
  
  В коридоре стоял Бранд с кружкой эля. Вариан посмотрел на него, Бранд протянул кружку. Вариан взял, выпил и вернул.
  
  - Спасибо.
  
  - Всегда.
  
  Они стояли в коридоре, двое мужчин, рядом с дверью комнаты, за которой спал мальчик, которого оба любили. По-разному и одинаково сильно.
  
  ***
  
  Недели шли.
  
  Мирена переехала в соседнюю комнату с блокнотом, зельями и Тиром, который каждый вечер приходил к двери и шептал "тал-маг спит?" и Мирена отвечала "спит, маленький, спит".
  
  Хельга готовила для Эйвена: маленькие пирожки, на один укус, бульон каждые два часа, тёплый, с травами Мирены.
  
  Бранд вёл замок тихо, без вопросов и без бумаг, всё сам.
  
  И Альден держал. Как всегда, как обещал. Каждый день, каждую ночь, каждый час. Смотрел, как Эйвен слабеет, как тают силы, как гаснет серебро в глазах, как тоньше руки, как тише голос. Как он старается из последних сил улыбаться, шутить, быть Эйвеном. Ради него. Ради Альдена.
  
  Он держится ради меня. Терпит боль ради меня. Не уходит ради меня. Каждый день - ради меня.
  
  ***
  
  Ночь. Зимняя и тихая. Снег за окном, витражные стёкла синие и серебряные в лунном свете.
  
  Эйвен на груди Альдена, как всегда. Голова над сердцем. Лёгкий и почти невесомый, тёплый, потому что Альден грел, собой, всегда, потому что без этого тепла Эйвен остывал быстро: тьма, которая раньше грела его изнутри, ушла слишком глубоко.
  
  Альден гладил его волосы мерно и ритмично, перебирая бусины: синяя, серебряная, золотая.
  
  Под рукой сердце Эйвена: тридцать ударов, пауза, двадцать восемь, пауза, тридцать. Неровное, спотыкающееся, ищущее путь и теряющее пути.
  
  Эйвен не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту, слушая сердце Альдена, ровное, сильное и живое.
  
  Альден гладил и молчал. Потом заговорил.
  
  - Я больше не могу, - прошептал он.
  
  Эйвен не шевельнулся.
  
  - Я эгоист. Белая Госпожа была права. Я держу тебя здесь, в теле, которое причиняет тебе боль, каждый день и каждый час. Я вижу, как ты стискиваешь зубы, как прячешь лицо, как ночью, когда думаешь, что я сплю, сжимаешься от боли и молчишь. Я вижу всё и держу тебя, не отпускаю, потому что мне страшно, потому что не могу без тебя. Это эгоизм, самый чистый и самый жестокий.
  
  Длинная тишина.
  
  - Я мучаю тебя, - прошептал Альден. - Своей любовью мучаю. И больше не могу.
  
  Его рука в волосах Эйвена дрогнула и замерла.
  
  - Ты можешь уйти. Туда, где нет боли и нет шрамов, где нет сердца, которое не может биться. Где серебряное поле, звёзды, Госпожа и покой. Ты будешь беззаботным духом серебра, свободным и без боли, без...
  
  Голос сломался на секунду. Альден сжал зубы, собрал себя по кусочкам.
  
  - Без меня.
  
  Эйвен повернул голову и поднял глаза, чёрные, со слабым серебром, далёким и последним.
  
  - Но как же ты?
  
  Альден посмотрел на него сверху вниз, на любимое лицо, на глаза, в которых он жил восемь лет и всю жизнь.
  
  - Я сильный. Ты сам мне говорил, самый сильный. Справлюсь. Не говорю, что буду когда-нибудь счастлив, это невозможно без тебя. Но не умру от горя. Обещаю. Буду жить, как ты просил, ярко и громко.
  
  Его тёплая ладонь на щеке Эйвена.
  
  - Я так люблю тебя, что не могу больше смотреть, как ты страдаешь ради меня. Каждый день, каждый час, каждую минуту ты держишься ради меня. Это неправильно, это жестоко, это не любовь. Любовь отпускает. Ты сам мне это сказал.
  
  Долгая тёплая последняя тишина.
  
  - Я так люблю тебя, Альден, - прошептал Эйвен. - Больше всего, больше мира, больше тьмы и света, больше звёзд. Я не хочу оставлять тебя, не хочу уходить, если бы мог - остался бы навсегда. Но я действительно больше не могу. Тело устало, сердце устало, дорожки ушли, осталась одна, последняя, и она тоже уходит.
  
  Его тонкая лёгкая рука поднялась и легла на лицо Альдена, на щёку.
  
  - Присматривай за моей семьёй. За Миреной, за мамой, за Хельгой и Брандом, за Тиром, за замком, за людьми. Они мои. Теперь твои. Ты Тенвальд, по браслету, по крови, по всему.
  
  - Хорошо.
  
  - И за Варианом. Он будет делать вид, что всё в порядке. Не верь ему.
  
  - Хорошо.
  
  - И за чашкой. Не разбей. Она кривая и единственная.
  
  - Не разобью. Обещаю.
  
  - Обещаешь?
  
  - Всё, что ты просишь. Каждое слово, каждое обещание.
  
  ***
  
  Альден склонился и коснулся губами его губ, нежно и медленно. Не как прощание, а как благословение. Как первый раз. Как единственный. Как навсегда.
  
  Эйвен ответил, слабо, еле заметно, губами холодными и сухими.
  
  - Тогда позволь мне. В последний раз.
  
  И обнял Альдена. Крепко, так крепко, как не обнимал последние месяцы, с силой, которой не должно было быть в этом истощённом теле, но которая была, откуда-то, из того места, где заканчивается тело и начинается что-то другое.
  
  Обнял и прижался лицом к его груди, к сердцу, к тому месту, где был всегда, где было правильно и где мир имел смысл.
  
  И вздохнул. Счастливо и легко. Как вздыхают, когда долго несли тяжёлое и наконец можно положить. Не бросить, а положить. Аккуратно. С благодарностью.
  
  И уснул.
  
  ***
  
  Альден держал.
  
  Гладил волосы, бусины. Перебирал синюю, серебряную, золотую.
  
  И слушал.
  
  Дыхание тихое и ровное, спокойнее, чем за последние недели, без хрипов и без пауз. Просто тихое. И тише. И ещё тише.
  
  Сердце под его рукой билось. Тридцать, двадцать восемь, двадцать пять. Альден не считал, не нужно было, он чувствовал через браслет, через связь, через всё. Как Эйвен уходит, не с болью и не со страхом. Спокойно и легко, как уходят в сон, в тёплый, мягкий и долгий, из которого не нужно просыпаться.
  
  Двадцать два. Двадцать. Восемнадцать.
  
  Пятнадцать. Двенадцать. Десять.
  
  Дыхание как шёлк, как ветер, как почти ничего.
  
  Восемь. Шесть.
  
  Четыре.
  
  Два.
  
  Один.
  
  Тишина.
  
  ***
  
  Альден лежал с Эйвеном в руках, неподвижным, ещё тёплым от его тепла, спокойным, с лицом, на котором не было боли, впервые за месяцы не было боли.
  
  Лежал и держал. Как держал всегда, как обещал. Не плакал, не кричал, не звал. Просто держал.
  
  И на его руке серебряный браслет, который должен был стать холодным, как становился каждый раз, когда сердце Эйвена останавливалось, не стал холодным. Перестал пульсировать, но остался тёплым и чуть светился, еле заметно, звёздным серебряным светом, как светятся камни в гоблинских пещерах, как мерцают звёзды на поле Госпожи.
  
  А золотой браслет с руки Эйвена исчез.
  
  Альден увидел не сразу. Сначала почувствовал, пустоту на запястье, которое он обнимал, лёгкость, которой не должно было быть. Посмотрел вниз, и тонкое запястье Эйвена было пустым, только бледная полоска кожи, там, где четыре года был золотой браслет, сплетённый из энергии Альдена.
  
  Исчез. Не упал, не расплёлся, не сломался. Исчез, как будто Эйвен забрал его с собой. Как будто нужен был, там, куда ушёл.
  
  И безумная мысль, тихая и ясная, пришла Альдену, и он не отогнал её, потому что она была не безумной, а единственно правильной: Эйвен забрал золотой браслет в чертоги тьмы. Забрал с собой часть Альдена, его свет, его тепло, его любовь, вплетённую в каждую золотую нить. Забрал, потому что даже там, среди звёзд и серебра, на коленях Госпожи, в покое и без боли, хотел помнить. Хотел носить на запястье то, что связывало их, пока он жил.
  
  Альден прижал серебряный браслет к губам. Тёплый. Светящийся. Живой, хотя тот, кто его сплёл, больше не дышал.
  
  Ты забрал меня с собой. И оставил себя мне. Так и должно быть. Так и будет.
  
  ***
  
  За окном шёл снег, тихий и мягкий.
  
  На тумбочке стояла чашка с кривой ручкой и отпечатками их пальцев.
  
  В горах контур вздрогнул. Все семь узлов одновременно вспыхнули серебряным на мгновение и погасли, и загорелись снова, ровно и спокойно.
  
  В поселении гоблинов молодой шаман поднял голову и посмотрел на юг, на горы. Положил руку на грудь.
  
  - Тал-маг, - прошептал он. - Тал-ран-ай.
  
  Ушёл домой.
  
  Глава 119. Прощание
  
  Альден лежал с ним до рассвета.
  
  Не двигался, не звал. Гладил волосы, бусины. Перебирал синюю, серебряную, золотую, как перебирал каждый вечер, каждую ночь, всю жизнь.
  
  Тело остывало медленно, тепло уходило. Альден грел собой, зная, что бесполезно, зная, что не поможет, и не в силах перестать.
  
  Когда серый зимний свет пополз через витражные окна синими и серебряными пятнами по полу, по кровати, по лицу Эйвена, Альден поцеловал его в лоб, в погасшую серебряную метку. Встал и пошёл говорить.
  
  Он не плакал. Говорил себе: обещал держать, всегда, и нарушил, отпустил, и Эйвен умер, потому что он отпустил, а значит, не имеет права плакать. Не заслужил слёз. Не заслужил горя, потому что горе для тех, кто сделал всё и не смог, а он мог, мог держать ещё, мог не говорить тех слов, мог не отпускать, и Эйвен бы держался ещё день, ещё неделю, ещё чуть-чуть. И знал, что это неправда, знал, что Эйвен уходил, что дорожки пересохли, что никакая любовь не заменит путей, по которым бьётся сердце, но знание не помогало. Вина была сильнее знания.
  
  Так что он не плакал. Шёл по коридорам замка с сухими глазами и ровным голосом и говорил то, что нужно было сказать.
  
  ***
  
  Мирена ждала за дверью, на полу, с закрытым блокнотом, с коленями, подтянутыми к груди. Не спала всю ночь, знала и чувствовала.
  
  Альден открыл дверь и посмотрел на неё сверху вниз. Не сказал ничего, не нужно было.
  
  Мирена подняла голову. Зелёные глаза сухие и пустые. Ей было двадцать лет, как и Эйвену, как и Альдену, но в это утро ей было столько, сколько бывает людям, потерявшим всех.
  
  - Когда?
  
  - Около полуночи. Тихо. Во сне.
  
  Она закрыла глаза, открыла, встала медленно, как старуха, и пошла в комнату к брату. Альден не пошёл за ней. Это было её, их, брат и сестра, в последний раз.
  
  Он пошёл вниз.
  
  ***
  
  Хельга была на кухне, как всегда, до рассвета. Тесто на столе, мука на руках, разогретая печь.
  
  Альден вошёл и встал в дверях. Хельга обернулась и посмотрела на его лицо, и руки в муке замерли, и тесто осталось на столе, недомешанное, навсегда недомешанное. Она не спросила. По его глазам, по его опущенным рукам, по тому, как он стоял в дверях и не входил, потому что войти означало сказать, а сказать означало что это правда.
  
  - Мой мальчик, - прошептала Хельга.
  
  - Ушёл. Ночью. Тихо.
  
  Хельга тяжело села на табурет. Руки в муке легли на колени, мука сыпалась, белая, на тёмный фартук. Не заплакала, Хельга не плакала никогда, ни когда горел замок, ни когда шли через горы. Но лицо обмякло и постарело на десять лет за секунду.
  
  - Я поставлю чай, - сказала она голосом ровным и привычным. - Ему... вам... всем нужно...
  
  - Хельга.
  
  - Чай. И хлеб, свежий, он любил свежий, с утра, тёплый, я всегда...
  
  Голос сломался на полуслове, как ветка под снегом.
  
  Альден подошёл и сел рядом на корточки, перед ней. Взял руки в муке в свои.
  
  - Он просил, чтобы я присматривал за всеми. За вами. Сказал: "Они мои, теперь твои."
  
  Хельга посмотрела на него, на двадцатилетнего юношу с сухими глазами, который держал её руки и держался.
  
  - Ты хороший мальчик. Всегда был. С первого дня, когда приехал, колючий и злой, и съел четыре пирога. Четыре. Я помню.
  
  - Пять. Пять пирогов.
  
  - Пять, - повторила Хельга, её лицо дрогнуло, и она заплакала, тихо и беззвучно, слёзы по морщинам в муку на коленях.
  
  ***
  
  Бранд стоял во дворе, когда Альден вышел из кухни. У колодца, с ведром и водой, делал то, что делал каждое утро, потому что утро есть утро и замок не остановится, даже когда.
  
  Альден подошёл. Бранд посмотрел на него.
  
  - Когда?
  
  - Ночью.
  
  Бранд поставил ведро медленно и аккуратно, чтобы не расплескать. Выпрямился и посмотрел на башню, на окно, на витражное стекло.
  
  - Я подготовлю усыпальницу. И зал для прощания. Свечи, цветы, серебряный мох. Всё будет как подобает, как для главы рода.
  
  - Спасибо.
  
  Бранд коротко кивнул, взял ведро и пошёл к конюшне ровным шагом и прямой спиной. У двери остановился на секунду, прижал ладонь к дубовому косяку, постоял, опустил руку и вошёл.
  
  ***
  
  Вариан уже знал. Когда Альден постучал, дверь открылась сразу. Вариан был одет, плащ на плечах, лицо каменное, глаза чёрные и непроницаемые.
  
  - Я почувствовал. Контур, ночью, все узлы вспыхнули одновременно.
  
  Альден кивнул.
  
  - Я займусь обрядами, - сказал Вариан. - Тенвальдовскими. Есть порядок для главы рода. Старый и правильный. Он бы хотел.
  
  - Да, он бы хотел.
  
  Вариан вышел мимо Альдена по коридору. На третьем шаге остановился, не обернувшись.
  
  - Он страдал? В конце.
  
  - Нет. Обнял меня, вздохнул и уснул. С улыбкой.
  
  - Хорошо, - сказал Вариан и ушёл по лестнице вниз, к обрядам, к порядку, к тому, что нужно делать, когда сделать ничего нельзя.
  
  ***
  
  Марет и Бригит пришли вместе, днём, две тётушки-ведьмы, с серебряным мхом, с чёрным шёлком и горскими травами, пахнущими хвоей и снегом. Мирена с ними, с сухими глазами и руками, готовыми работать, потому что работа была единственным, что держало её на ногах.
  
  Они обмыли его осторожно и медленно, тёплой водой с травами, тем составом, который ведьмы передают из поколения в поколение и который не для живых. Альден помогал и не отходил, держал голову, пока мыли чёрные длинные волосы с бусинами, которые не сняли.
  
  - Оставьте, - сказал Альден. - Бусины. Оставьте.
  
  - Конечно, - сказала Бригит. - Конечно, мальчик.
  
  Одевали вчетвером, осторожно, как одевают спящего ребёнка. Мягкий чёрный шёлк с серебряной вышивкой: звёзды, горы и луна, Тенвальдовский герб на груди. Шёлковая чёрная рубашка, чёрные штаны, мягкие сапоги без каблука. Фамильный чёрный плащ с серебряной застёжкой, не плащ Госпожи, тот ушёл с ним, растворился, вернулся к своей хозяйке.
  
  Марет медленно расчесала волосы и завязала низкий хвост, как он носил всегда, закрепив серебряной заколкой. Бригит положила серебряный мох на грудь, веточку, как приносили каждый год маме, теперь ему. Мирена застегнула плащ, расправила складки и провела ладонью по вышивке, по звёздам, по гербу.
  
  - Красивый, - прошептала она. - Ты всегда был красивый, братик. Даже когда притворялся, что тебе всё равно.
  
  ***
  
  Бригит привела мать Эйвена.
  
  Вела за руку, мягко и терпеливо, как вела двенадцать лет, каждый день. Женщина шла послушно, с пустым неподвижным лицом, с чёрными волосами и ранней сединой, не понимая, куда идёт и зачем, как не понимала ничего двенадцать лет.
  
  Но когда Бригит ввела её в комнату, где Эйвен лежал на ложе в чёрном шёлке, с бусинами и серебряным мхом на груди, она не закричала. Впервые за двенадцать лет не закричала, не отшатнулась, не сжалась от ужаса. Потому что в нём больше не было тьмы. Тьма ушла, вся, до последней капли, ушла с ним в чертоги Госпожи, и то, что лежало на ложе, было просто телом, просто её мальчиком, каким он был до восьми лет, до того дня, когда мир взорвался.
  
  Она медленно подошла. Бригит вела, но мать шла сама, и в пустых глазах, в которых двенадцать лет не было ничего, мелькнуло что-то. Не узнавание, не разум, а что-то глубже и древнее, то, что не подчиняется болезни и не стирается пустотой.
  
  - Мой мальчик спит, - сказала она тихим ровным голосом, которого не слышали двенадцать лет.
  
  Села рядом и положила руку на его волосы, чёрные, длинные, с бусинами. И погладила мягко, как гладила, когда ему было три года, и пять, и семь, когда лепили чашку из красной глины и она водила его руками.
  
  И запела колыбельную. Ту, которую пела ему давно, в другой жизни, когда мир был целым и она была целой и всё было возможно. Тихую и простую мелодию, без слов, только голос, мягкий и хрипловатый от двенадцати лет молчания, но верный, помнящий каждую ноту.
  
  Мирена стояла у двери и смотрела. На мать, которая гладила мёртвого сына по волосам и пела ему колыбельную. На руку на чёрных волосах, ту руку, которой Эйвен мечтал коснуться всю жизнь и не мог, потому что тьма в нём пугала её, и каждый раз, когда он подходил, она кричала. Двенадцать лет он приносил серебряный мох на подушку, стоял в коридоре и представлял, что это его рука на её лбу и она улыбается ему.
  
  И теперь она гладила его. И пела. И не боялась. Потому что тьма ушла. Потому что он наконец стал тем сыном, которого она могла обнять.
  
  Мирена опустилась на пол. Колени подкосились, и она зарыдала, впервые за всё время зарыдала в голос, страшно и некрасиво, скорчившись у двери, прижав блокнот к груди, потому что это было невыносимо: он мечтал об этом всю жизнь и получил это только теперь, когда его здесь больше нет.
  
  Бригит опустилась рядом с Миреной и обняла молча и крепко, как обнимала всех детей этого замка двадцать лет, и Мирена плакала в её плечо, а мать Эйвена пела колыбельную, и в комнате было тихо и страшно и прекрасно одновременно.
  
  Альден стоял в коридоре и не входил. Слушал колыбельную через закрытую дверь. Не плакал. Не имел права.
  
  ***
  
  Альден вышел во двор замка в зимний серый свет. Встал посередине, на камнях, в снегу. Поднял руки и закрыл глаза.
  
  Пятьдесят птиц. Пятьдесят магических конструктов из чистого золотого света, каждый с письмом, вплетённым в перья, каждый с адресом, вшитым в крылья. Это требовало чудовищного количества энергии, столько, сколько обычный маг не потратил бы и за месяц, но Альден был высшим магом с венцом Белой Госпожи, и сегодня ему было всё равно, сколько это стоит, потому что единственное, на что он мог потратить силу, которая осталась, - это сказать людям, которые любили Эйвена, что его больше нет.
  
  Птицы формировались одна за другой, золотые и мерцающие, с крыльями из света, маленькие и яркие на фоне серого зимнего неба. Каждая несла своё письмо, каждое отдельное и личное, написанное той же ночью в пустой библиотеке, среди книг, расставленных в хаосе, который был единственной правильной системой.
  
  Кейрану, Гарету, Ровану. Кристиану и Изабелле. Сигрун, Бреннусу, Хальвейн. Игрейн, Галену, Эларе, Торну, братьям Нордвен, Коулу. Нокс, Сольбергу, Корвалю. Ворнену, Арвен Хардвин. Королю, принцу Теодору, принцессе Клариссе. Гордону, Ренарду, Лире, Брану. Ирвену, Ровану, мастеру Оррину. Шаману в гоблинском поселении. Тридцати семи чёрным магам, которые стояли с ним у костра перед последней битвой, каждому своё, по имени, потому что Эйвен знал каждого по имени и Альден знал тоже.
  
  Кейрану: "Эйвен ушёл. Ночью. Тихо. Во сне. Приезжай попрощаться. Твоя комната ждёт. Альден."
  
  Гарету: "Эйвен умер. Мне тяжело это писать, тебе будет тяжело это читать. Приезжай. Он хотел бы, чтобы ты был. Альден."
  
  Ровану, через Кристиана: "Он ушёл. Приезжай. Половица всё ещё скрипит. Альден."
  
  Кристиану: "Брат. Эйвен умер прошлой ночью, на моих руках. Тихо. Без боли. Прощание через неделю. Замок Тенвальд. Привози Изабеллу. Он любил её. Говорил: "Единственная, кто укротил Кристиана, заслуживает уважения." Альден."
  
  Сигрун: "Вы говорили, "странные мальчики меняют мир". Один из мальчиков ушёл. Второй остался. И мир изменён. Навсегда. Приезжайте, если можете. Если нет - он бы понял. Он всегда понимал. Альден Валерон."
  
  Нокс в Академию: "Мастер Нокс. Ваш ученик. Лучший. Ушёл тихо, как жил. Замок Тенвальд, через неделю. Альден."
  
  Королю, официально: "Ваше Величество. Лорд Эйвен Тенвальд, глава дома Тенвальд, высший чёрный маг, скончался в ночь на двадцать третье декабря, в своём замке, в кругу семьи. Прощание состоится через неделю. Альден Валерон."
  
  Остальные он не помнил и не хотел помнить, потому что каждое было болью, и пятьдесят болей за одну ночь - это больше, чем может выдержать даже высший маг.
  
  Пятьдесят птиц взмыли в серое небо и разлетелись в пятидесяти направлениях, золотые точки на фоне снежных облаков, и Альден стоял во дворе и смотрел, как они исчезают, и руки его были пусты, а глаза сухи.
  
  ***
  
  Они приезжали, как тогда, на праздник, один за другим, по заснеженной дороге, через перевал, к замку, из трубы которого шёл дым, потому что Хельга пекла, потому что люди приедут и нужно кормить, потому что она не умела иначе.
  
  Кейран первым, как всегда. Верхом, один и молчаливый, в чёрном. Спешился, вошёл, посмотрел на Альдена, не сказал ничего, обнял крепко и ушёл в свою комнату. Через час вышел, молча встал у двери зала, где лежал Эйвен, как стража, как стена, и стоял, пока не пришли остальные.
  
  Гарет с покрасневшими глазами, без сестёр, без "просто друга", один, большой и потерянный.
  
  - Я привёз пироги, - сказал он в дверях, с корзиной, с мокрым лицом. - Мамины, шесть штук, как тогда. Он бы...
  
  - Съел все шесть и попросил бы ещё, - сказал Альден.
  
  Гарет засмеялся сквозь слёзы, заплакал и обнял Альдена так, что хрустнули рёбра.
  
  Рован появился из ниоткуда, как всегда, без звука. Встал у камина с пустым пузырьком Финна в руках, крутя между пальцами.
  
  - Теперь их двое, - сказал он тихо. - Там.
  
  Альден посмотрел на него и не сказал того, что знал: что Эйвен и Финн принадлежат разным богиням и не будут вместе, что Финн ушёл в чертоги света, а Эйвен в чертоги тьмы, и что "вместе" для них закончилось на камне в лунных горах. Не сказал, потому что Рован держал пустой пузырёк, и вера в то, что друзья не разлучены навсегда, была единственное, что у него осталось, и Альден не имел права это отнять.
  
  - Может быть, - сказал он.
  
  Рован кивнул, сел у камина и закрыл глаза.
  
  Кристиан с Изабеллой в карете, без мундира, в чёрном. Кристиан обнял Альдена долго и крепко, не по-кристиановски, а по-братски.
  
  - Я здесь. Столько, сколько нужно.
  
  Сигрун в повозке, с котом. Восемьдесят четыре года, по заснеженной дороге, через перевал.
  
  - Глупый мальчик. Храбрый, невозможный, глупый мальчик. Ушёл как жил. Тихо, без шума. Только звёзды заметили.
  
  Нокс из Академии с Сольбергом. Вошла в зал, подошла к Эйвену, посмотрела на спокойное лицо в чёрном шёлке.
  
  - Лучший ученик за всю мою жизнь. Лучший.
  
  Повернулась и вышла быстро, чтобы никто не видел.
  
  Гоблины, пятеро, шаманы. Пришли через горы и снег, с посохами и каменными фонарями, в которых горел серебряный огонь.
  
  Тир с камешком в кулаке и серебряными глазами, полными непонимания. Шести лет слишком мало, чтобы понять, и достаточно, чтобы чувствовать.
  
  - Тал-маг спит? - спросил он у Мирены.
  
  Мирена опустилась на колени перед ним и взяла его руки в свои.
  
  - Тал-маг ушёл домой. К Госпоже, к звёздам. Он теперь дух серебра. Он везде: в горах, в ручьях, в контуре, во всём.
  
  - Он вернётся?
  
  - Нет. Не вернётся. Но он здесь. Всегда. Слышишь?
  
  Тир прислушался к чему-то, к тишине, к горам за окном.
  
  - Слышу. Поёт. Тихо.
  
  ***
  
  А ещё приходили деревенские. Все семь дней, пока Эйвен лежал в зале прощания, они шли по заснеженной дороге к замку, по одному и семьями, из всех семи деревень, через сугробы, через ветер, через зимний холод, который не останавливал никого.
  
  Бриннер пришёл первым, на второй день, староста Верхней деревни, старик с обветренным лицом и руками, похожими на корни дуба. Встал у ложа, снял шапку, постоял молча и вышел. У ворот остановился, посмотрел на Бранда и сказал: "Хороший был лорд. Настоящий." И пошёл обратно, в гору, по снегу.
  
  Кузнец Хаген пришёл со всей семьёй, с женой и тремя детьми, и с семьёй Олгена, той, за которой бежал в туман. Принёс подкову, выкованную из горного серебра, положил у ног, потому что на его языке подкова у ног означала "доброй дороги".
  
  Мельник пришёл с женой и тремя детьми, в новых сапогах, тех самых, купленных после того, как замок восстановили. Жена плакала, мельник молчал, дети смотрели на лицо лорда, спокойное и тихое, и не понимали, и это было правильно, потому что детям незачем понимать смерть раньше, чем нужно.
  
  Старая женщина, та, что помнила бабку Эйвена, пришла с палкой, одна, через весь перевал. Ей помогли подняться по ступеням, она отстранила руки, подошла к ложу сама, посмотрела на Эйвена и сказала: "Как бабка. Точь-в-точь. Та же упрямая кровь. Та же тишина." И погладила его по руке, как гладят внука, которого давно знаешь и наконец отпускаешь.
  
  Курносый мальчик пришёл с матерью, с камешком в кулаке, который не положил и не отдал, потому что Тир уже положил свой, а два камешка слишком много, а один в самый раз. Стоял у ложа, не плакал, смотрел. Потом сказал тихо: "Он показал мне тьму. Она была красивая и щекотная." И мать увела его, и он оглянулся один раз, и больше не оглядывался.
  
  Всю неделю они шли, из Верхней и Нижней деревни, из Озёрной и Речной, из Дальней и Каменной и из Приречья, сто двадцать три человека, которых он вёл через горы, которых кормил и укладывал, и знал каждого по имени. Не все заходили в зал, некоторые стояли во дворе молча, с непокрытыми головами, при снеге и ветре, и уходили, и это тоже было прощанием.
  
  Хельга кормила всех, каждого, без исключения. Пирожками и бульоном, хлебом и чаем. Потому что так она прощалась и потому что иначе не умела.
  
  ***
  
  Усыпальница рода Тенвальд. Под замком, глубоко в скале. Каменные древние своды. Ниши по стенам, саркофаги из горного камня, серого, с серебряными рунами. Тенвальды лежали здесь поколение за поколением: главы рода, маги, воины, те, кто строил замок, контур и мир.
  
  Бранд всё подготовил, как обещал. Серебряные свечи в нишах, серебряный мох на каждом саркофаге, зимние горские цветы, белые, пахнущие хвоей и снегом.
  
  Новый саркофаг в центре, из серого камня, с гербом и с именем: "Эйвен Тенвальд. Последний в прямой линии. Высший чёрный маг. Глава рода."
  
  И ниже Вариан добавил своей рукой серебряными рунами: "Тот, кто всегда возвращался."
  
  ***
  
  Альден нёс его сам. Не позволил никому: ни Кейрану, ни Гарету, ни Бранду.
  
  Поднял с ложа в зале, где Эйвен лежал семь дней, пока приезжали, пока прощались, пока мир привыкал к тому, что в нём одним чёрным магом меньше. Лёгкий, невесомый, в чёрном шёлке, с бусинами и тёмным фамильным плащом с серебряной застёжкой.
  
  Понёс по коридору, по лестнице, вниз, в усыпальницу. За ним следовали все, молча, по одному. Мирена с Тиром за руку, Вариан один, Бранд и Хельга вместе, Торвин, Лейф, Кейран, Гарет, Рован, Кристиан с Изабеллой, Сигрун с котом, Нокс, Сольберг, шаманы.
  
  Альден осторожно спустился по каменным ступеням, держа крепко, как держал живого, как держал всегда. Подошёл к открытому саркофагу, с белыми мягкими подушками, которые положила Хельга. Медленно опустил на подушки, головой на мягкое. Расправил волосы, бусины, плащ. Поправил руки, сложил на груди, на серебряном мхе.
  
  И достал из кармана чашку. Маленькую, красную, с кривой ручкой, с отпечатками их пальцев. Поставил рядом, на камень, у изголовья.
  
  - Чтобы была рядом, - прошептал он. - Как на тумбочке. Как всегда.
  
  Выпрямился. Посмотрел на лицо Эйвена, спокойное и тихое, с тенью улыбки, с бусинами в волосах. Наклонился и поцеловал в лоб, в погасшую серебряную метку.
  
  - Спи. Мой любимый. Спи.
  
  И отступил.
  
  ***
  
  Они прощались по одному.
  
  Мирена первой. Подошла и положила рядом с чашкой веточку серебряного мха, как каждый год, на мамин день рождения, Эйвен просил Бригит положить на подушку, потому что маме нравился запах. Теперь Мирена клала эту ветку ему.
  
  - Мама спела тебе, - прошептала она. - Наконец. Колыбельную. Она тебя не боится больше, братик. Жаль, что ты не слышал. Или слышал. Может быть, слышал. Я хочу верить, что слышал.
  
  Поцеловала брата в щёку и выпрямилась.
  
  Вариан вторым. Молча, долго. Положил перо, своё, с серебряным наконечником, то, которым писал формулы, расчёты и правки, которым исправил шесть ошибок в резонансной матрице. Не сказал ничего. Коснулся руки Эйвена одним пальцем и быстро ушёл.
  
  Хельга третьей. С пирожком, маленьким, брусничным. Положила у руки, как ставила на угол стола каждый вечер для Финна.
  
  - Теперь для тебя тоже. Мой мальчик. Мой глупый, упрямый, худой мальчик. Там, наверное, нет пирогов. Возьми.
  
  Бранд четвёртым. Встал рядом и вытянулся, как перед лордом, как перед главой рода. Поклонился низко, до пояса.
  
  - Служить было честью, лорд Тенвальд. Честью.
  
  Кейран подошёл молча и положил камень, маленький, чёрный, обсидиановый, тёплый от его рук и от его тьмы.
  
  Гарет плакал открыто и положил свой выпускной медальон со щитом рядом с чашкой.
  
  - Я обещал на выпускном: "Когда позовёшь." Ты звал, я приходил, всегда. Теперь ты зовёшь последний раз.
  
  Рован появился из тени и положил пустой пузырёк, Финнов, рядом с серебряным мхом.
  
  Сигрун подошла с котом на руках. Кот спрыгнул, обнюхал саркофаг, запрыгнул на край и свернулся, урча.
  
  - Даже кот знает, - сказала Сигрун. - Что рядом с этим мальчиком тепло. Всегда тепло.
  
  Нокс последней из приезжих. Подошла, посмотрела долго, с непроницаемым лицом и блестящими глазами. Ничего не положила, только руку на лоб, на серебряную метку.
  
  - Тьма не проклятие. Тьма - это дар. Ты доказал. Всем. Навсегда.
  
  ***
  
  Тир последний, с серебряными глазами. Подошёл к саркофагу, заглянул.
  
  - Тал-маг, - прошептал он.
  
  И положил камешек.
  
  - Чтобы не потерялся. В звёздах.
  
  ***
  
  Вариан произнёс старый тенвальдовский обряд. Слова древние и тяжёлые, как камни. Серебряные свечи вспыхнули ярко на мгновение, погасли и загорелись снова, ровно.
  
  Кейран и Гарет закрыли вдвоём каменную тяжёлую крышку. Камень лёг на камень с гулом глухим и окончательным.
  
  Они стояли все в усыпальнице при свечах, вокруг саркофага. Потом вышли по одному, по лестнице, наверх, к свету, к снегу, к жизни, которая продолжалась несмотря ни на что.
  
  Альден вышел последним. На верхней ступени остановился, обернулся и посмотрел вниз, в темноту, на серебряные свечи, на саркофаг, на чашку с кривой ручкой у изголовья.
  
  - Спи, - прошептал он. - Я буду рядом. Всегда. Как обещал.
  
  И вышел в зимний день, в снег, в мир, в котором было на одну звезду меньше.
  
  И на одну больше.
  
  ***
  
  Когда все поднялись наверх и усыпальница опустела, Вариан вернулся.
  
  Не сразу. Подождал, пока шаги затихнут на лестнице, пока последний отзвук голосов растворится в каменных сводах. Потом спустился обратно, прошёл мимо саркофага, не останавливаясь, потому что если остановится, то не сможет сделать то, что должен, и вышел через боковую арку в зал мечей.
  
  Зал мечей рода Тенвальд был старше замка. Вырубленный в скале, круглый, с нишами по стенам, в каждой из которых покоился клинок, принадлежавший главе рода. Ниши с мечами по всему кругу, серебряные руны над каждой, имя и годы, и серебряный мох, который Бригит меняла каждую весну. Тысяча лет, поколение за поколением, клинок за клинком.
  
  Последняя ниша была пуста. Ждала.
  
  Вариан нёс Тень Песни обеими руками, горизонтально, как несут священные предметы, как несут то, к чему нельзя относиться небрежно. Чёрный клинок с серебряными прожилками молчал. Не пел, не мерцал, не звенел. Молчал, как молчит инструмент, потерявший музыканта.
  
  Он подошёл к пустой нише и остановился. Постоял, глядя на камень, на руны, которые сам высек утром, пока готовил обряды: "Эйвен Тенвальд. Тень Песни." И ниже, мельче, то, что никто, кроме Тенвальда, не прочитает: "Сияющая тьма."
  
  Осторожно положил меч в нишу. Клинок беззвучно лёг на камень, как ложится перо на бумагу, и серебряные прожилки мигнули один раз, слабо, прощально, и погасли.
  
  Вариан стоял перед нишей и смотрел на меч, и его руки, которые всю жизнь были твёрдыми, как горная порода, висели вдоль тела, и пальцы чуть дрожали, и он не мог их остановить и не пытался, потому что здесь, в пустом зале мечей, в темноте, при свете серебряных рун, никто не видел.
  
  - Прости, - сказал он.
  
  Тихо. Голосом, которого не слышал никто и никогда, голосом без камня, без маски, без двадцати лет одиночества. Просто голосом старого человека, который сделал ошибку и понял это слишком поздно.
  
  - Прости меня. Я думал, что это поможет. Когда привёл тебя сюда, когда заставил выбрать клинок, когда сказал, что Тень Песни усилит твои каналы, даст опору, позволит сердцу держаться дольше. Я верил в это. Я просчитал: резонанс меча-духа с повреждёнными каналами должен был создать каркас, дополнительную структуру, как арматура в стене. Я верил в свои расчёты, потому что мои расчёты никогда не ошибались.
  
  Он замолчал и провёл пальцами по краю ниши, по холодному камню.
  
  - Они не ошиблись и в этот раз. Меч действительно дал каркас, действительно усилил каналы, действительно позволил тебе сделать то, чего ты не мог бы без него: замкнуть контур, лететь на крыльях, вонзить клинок в камень и отдать всю тьму. Всё, что я рассчитал, сработало. И именно это тебя убило. Не меч, а мои расчёты. Потому что я дал тебе инструмент, который позволял тратить больше, чем ты имел, и ты тратил, каждый раз, до последней капли, потому что мог, потому что меч позволял, потому что ты был тем, кем был - мальчиком, который не умел останавливаться.
  
  Голос его стал тише, и в нём появилась горечь, настоящая, не ироничная и не холодная, а живая и жгучая.
  
  - Я должен был знать. Я знал тебя. Знал, что ты бросишься, что отдашь всё, что не остановишься. Знал и всё равно дал тебе меч, который делал это возможным. Это всё равно что дать ребёнку, который не боится высоты, крылья и сказать "лети". Конечно, он полетит. И конечно, он упадёт. И виноват не ребёнок, а тот, кто дал крылья и не научил приземляться.
  
  Он посмотрел на Тень Песни в нише, на чёрный клинок, молчащий и мёртвый без своего мага.
  
  - Я не знаю, слышишь ли ты меня. Может быть, тебе всё равно, может быть, ты давно простил, потому что ты всегда прощал, всех и всегда, это было твоей худшей чертой и лучшей одновременно. Но мне не всё равно. И я не прощу себя. Не потому что мучаюсь, а потому что не имею права. Я старший в роду. Я должен был защитить. Не дать оружие, а защитить. И я не защитил.
  
  Долгая каменная тишина. Серебряные руны мерцали в темноте.
  
  - Спи, Тень Песни, - сказал Вариан, и голос его снова стал ровным и контролируемым, потому что он дал себе столько слабости, сколько мог вынести, и больше нельзя. - Ты хорошо служила. Ему, нам и всем. Теперь отдыхай.
  
  Он коснулся рукояти одним пальцем, лёгким прикосновением, как касался руки Эйвена в саркофаге. И меч отозвался еле заметно: одна нота, серебряная и тихая, как последний вздох, как прощание, как эхо песни, которой больше не будет.
  
  Вариан отступил, развернулся и пошёл к выходу. У арки остановился и обернулся в последний раз. Посмотрел на зал мечей, на ниши, на клинки, на тысячу лет рода, застывшую в камне и серебре.
  
  - Он был лучшим из нас, - сказал он. - Из всех. За тысячу лет.
  
  И вышел в темноту, в тишину, в коридор, где никто не ждал и не слышал.
  
  И больше никогда об этом не говорил.
  
  Эпилог. Часть 1. Наследник
  
  Альден вернулся в столицу через неделю после похорон.
  
  Кристиан встретил молча, не спрашивая "как ты" и не говоря "со временем станет легче". Просто положил на стол приказ: новое назначение, северная граница, зачистка последних формаций праха, три месяца.
  
  Альден взял, прочитал и кивнул.
  
  - Когда выезжать?
  
  - Завтра.
  
  - Хорошо.
  
  Кристиан посмотрел на него долго, на осунувшееся постаревшее лицо, на сухие глаза, на серебряный браслет на запястье, больше не пульсирующий, замолкший навсегда.
  
  - Альден, - сказал он.
  
  - Завтра. Хорошо.
  
  И ушёл собирать отряд.
  
  ***
  
  Три месяца на северной границе. Потом восточные предгорья. Потом побережье. Потом снова север. Миссия за миссией, без перерыва и без отдыха.
  
  Отряд его, старый и проверенный. Седой верный Ренард, огромный рыжий Бран, быстрая Лира. Они не спрашивали и не лезли, просто шли за ним, как шли всегда.
  
  Альден дрался, командовал, планировал и выполнял. Безупречно, холодно, точно, как механизм. Днём не думал, некогда: миссия, приказ, цель. Ночью - браслет. Серебряный, тёплый и тихо светящийся в темноте, но молчащий, без ритма, без второго отзвука. Ночью - думал.
  
  ***
  
  Но после каждой миссии ехал в горы, через перевал, к замку, из трубы которого шёл дым.
  
  Бранд молча открывал ворота. Хельга молча ставила чай. Мирена молча кивала.
  
  И Альден спускался вниз по каменным ступеням в усыпальницу. Серебряные свечи горели всегда, Бранд следил. Чашка с кривой ручкой стояла у изголовья.
  
  Альден садился на каменный пол у саркофага, спиной к холодному камню. И рассказывал.
  
  - Северную границу зачистили. Последние три формации рассыпались сами, когда мы подошли. Ворнен говорит, твоя формула работает даже без тебя, остаточный резонанс. Он написал шестьдесят восьмую страницу. Я перестал считать.
  
  Тишина. Свечи.
  
  - Тарен сдал экзамен, лучший на курсе. Нокс довольна. Он спрашивал о тебе, я сказал, ты бы гордился. Он заплакал. Ему тринадцать, мне двадцать. Мы оба плакали. Никому не скажу.
  
  Тишина.
  
  - Кристиан ходит зелёный от ужаса, потому что Изабелла беременна. Она смеётся и говорит: "Наконец-то он боится чего-то кроме политики."
  
  Тишина.
  
  - Мне снился сон. Ты в серебряном поле, с травой и звёздами. Ты бежал, не шёл, а бежал, без палки и без боли, легко и быстро, как никогда не мог здесь. Оглянулся и улыбнулся. Той улыбкой. Моей.
  
  Тишина.
  
  - Я скучаю. Каждый день, каждую ночь. Браслет молчит, но я ношу. Буду носить. Всегда.
  
  ***
  
  В один из таких визитов, весной, он сидел во дворе после усыпальницы с кружкой Хельгиного чая и тем же осунувшимся взрослым лицом.
  
  Мирена подошла и села рядом на скамью. Она выросла за эти месяцы, не физически, а иначе: стала твёрже и спокойнее, и в ней появилось то, что было в Эйвене - тихая сила, та, которая не кричит, а держит. Ей было двадцать лет, и в свои двадцать она была старше многих, кому за сорок.
  
  - Альден.
  
  - Мирена.
  
  - Я сейчас тебя кое о чём попрошу. И ты меня выслушаешь, не будешь кричать, не будешь отнекиваться и не будешь возмущаться. Выслушаешь и подумаешь, прежде чем дать ответ.
  
  Альден посмотрел на неё, на спокойное лицо, на блокнот, на маленькие умелые руки, на глаза, в которых было что-то решённое, обдуманное и взвешенное.
  
  - Я слушаю.
  
  - И помни, что я не просто девушка, а ведьма. А ведьмы не шутят и не предлагают ничего, что не обдумали.
  
  - Я помню.
  
  Мирена помолчала секунду, собираясь.
  
  - Роду Тенвальд нужен глава. Эйвен был последним в прямой линии, Вариан - боковая ветвь, седьмое поколение, замок его не примет. Род умрёт, если не будет наследника. Тенвальды, тысяча лет, контур, земли, люди, всё рассыплется без крови, без прямого наследника.
  
  - Я знаю, - сказал Альден тихо.
  
  - Я собираюсь родить его, - сказала Мирена спокойно и ровно, как говорят о погоде, о рецепте или о дозировке зелья.
  
  Альден не шевельнулся.
  
  - Если ведьма рожает сына, он будет одарённым. Это закон крови, ведьмовской. Ребёнок ведьмы всегда с даром. Я Тенвальд, мой ребёнок - Тенвальд. Достаточно близкая кровь, чтобы магия рода работала, чтобы замок принял и контур признал.
  
  - Мирена...
  
  - Я не закончила. Ты обещал выслушать.
  
  Альден замолчал.
  
  - Мне нужен отец для этого ребёнка. Не муж, не жених, не "партия". Отец. Человек, чья кровь достойна смешаться с тенвальдовской. Которого Эйвен любил, которому доверял и которого назвал бы семьёй.
  
  Она посмотрела на Альдена прямо, без смущения и без колебания.
  
  - Хочешь быть отцом этого ребёнка?
  
  Долгая тишина, как каменные своды усыпальницы, как горы.
  
  - Как тебе пришла в голову такая безумная идея, - сказал Альден медленно.
  
  - Я перебирала кандидатов, - сказала Мирена беззаботно, с лёгкостью, от которой у Альдена дёрнулся глаз. - Критерии: сильный маг, хорошая кровь, знакомый роду, не вызывающий отвращения. Список короткий. Ты первый.
  
  - Мирена.
  
  - И единственный. Но "первый" звучит менее давяще.
  
  - Ты предлагаешь мне сделать тебе ребёнка и бросить.
  
  Мирена посмотрела на него с тем самым тенвальдовским выражением, как смотрят на человека, сказавшего невообразимую глупость.
  
  - Я не предлагаю тебе никого бросать. Он будет твоим сыном, знаешь ли. Твоим, не "ребёнком, которого ты сделал и забыл". С твоими глазами. Или моими. Или, если повезёт, как у Эйвена, потому что мы похожи. Он будет расти здесь, в замке, на Хельгиных пирогах, с Брандом за старшего, с Тиром, который будет ему другом. И с тобой, который будет приезжать после каждой миссии, как приезжаешь сейчас. Только не в усыпальницу, а к сыну.
  
  Альден молчал и смотрел на неё, на зелёные глаза, на лицо. Она была похожа на Эйвена: те же скулы, тот же подбородок, те же упрямые губы.
  
  - Но я точно не буду твоей женой, - добавила Мирена. - Я ведьма, ведьмы не выходят замуж, это принципиально. И, если честно, я люблю тебя как брата, а выходить замуж за брата - это даже для Тенвальдов слишком.
  
  - Мирена...
  
  - Подумай, - сказала она, вставая и убирая блокнот. - Долго ждать не буду. У рода нет времени, у замка нет времени. Если откажешь, найду другую кандидатуру. Подходящую. Не такую красивую, правда, и не с такими глазами, и не с браслетом, который мой брат сплёл из своей тьмы. Но найду.
  
  Она пошла к дому, спокойно и ровно. На третьем шаге обернулась.
  
  - Эйвен бы одобрил. Ты это знаешь.
  
  И ушла.
  
  ***
  
  Альден сидел на скамье с остывшим чаем и серебряным браслетом на запястье, тёплым и тихо светящимся.
  
  Смотрел на горы, на снег на вершинах, на деревья внизу, в долине, в новой листве.
  
  И впервые за месяцы услышал. Тихо, еле заметно. Не ушами, а браслетом, связью, тем местом, где он заканчивался и Эйвен начинался.
  
  Не слово и не голос. Смех. Тихий, серебряный и далёкий. Как будто где-то в поле под звёздами дух серебра слышал этот разговор. И смеялся.
  
  ***
  
  Альден ехал к Вариану три дня, через перевал, через долину, по дороге, которую помнил с того раза, когда они с Эйвеном ехали сюда впервые, когда Эйвен волновался и прятал это и Альден не знал, чего ожидать. Теперь знал и всё равно нервничал.
  
  Он не мог объяснить себе, почему едет. Мирена сказала "подумай", он мог подумать сам, мог посоветоваться с Кристианом, разумным и практичным, мог с Гаретом, с Рованом, с кем угодно. Но ехал к Вариану.
  
  К человеку, который разговаривал формулами, считал гобелены личным оскорблением и за всю жизнь обнял племянника дважды. К самому странному, самому непонятному, самому невозможному человеку из всех, кого Альден знал. И к единственному, чьё мнение имело значение в этом вопросе. Потому что Вариан был Тенвальдом, последним после Мирены, тем, кто знал, что значит род, кровь и тысяча лет. И потому что Эйвен любил его больше, чем показывал и больше, чем говорил.
  
  ***
  
  Земли Вариана не изменились: террасы, ухоженные сады, красивый строгий безупречный замок. Кровная печать на камне - Альден приложил браслет и серебряный отсвет в тёплом свечении пропустил. Тьма и кровь Эйвена в браслете, всё ещё.
  
  Вариан ждал у ворот. Стоял в чёрном плаще, с непроницаемым лицом.
  
  - Я не приглашал гостей.
  
  - Я не гость.
  
  Вариан посмотрел на него долго, чёрными тенвальдовскими бездонными глазами, которые видели всё и просчитывали всё, которые знали, зачем Альден приехал, раньше, чем Альден сам это знал.
  
  - Входи.
  
  ***
  
  Чай в кабинете. Кабинет Вариана, как сам Вариан: строгий и точный, ни одной лишней вещи. Книги по размеру, по теме и по алфавиту, формулы на стенах в рамках, как картины. Ни пылинки. Полная противоположность эйвеновскому хаосу и странным образом его продолжение.
  
  Альден сидел в кресле с чашкой и молчал, не зная, как начать. Вариан сидел напротив с чашкой и терпеливо ждал, что для Вариана было необычно.
  
  - Мирена, - сказал Альден наконец.
  
  - Мирена, - повторил Вариан, без вопроса и без удивления, с интонацией человека, который уже знает, что дальше.
  
  - Она предложила мне...
  
  - Стать отцом наследника рода Тенвальд.
  
  Альден посмотрел на него.
  
  - Ты знал.
  
  - Я предложил ей это, - сказал Вариан спокойно. - Четыре месяца назад, в письме. Мирена умная девочка, но идея моя.
  
  - Ты предложил Мирене родить ребёнка от меня.
  
  - Я предложил Мирене спасти род. Она выбрала метод и кандидата. Хотя кандидат был очевиден с самого начала, Мирена просто любит делать вид, что у неё был выбор.
  
  - Зачем ты это сделал?
  
  Вариан поставил чашку аккуратно на блюдце, точно в центр. Выпрямился и посмотрел на Альдена тем прямым тяжёлым взглядом, от которого шарахались лошади.
  
  - Потому что род умирает. Эйвен ушёл, Мирена - ведьма, я - боковая ветвь. Если не будет прямого наследника в ближайшие годы, магия рода рассеется, контур ослабнет, земли потеряют защиту, люди потеряют дом. Всё, что Эйвен строил, защищал и за что умер, рассыплется. Это не романтика и не сентиментальность, - продолжил Вариан. - Это необходимость, магическая и практическая. Единственный способ - ребёнок Мирены, ведьмин ребёнок, с тенвальдовской кровью и сильным магическим отцом. Чем сильнее отец, тем сильнее дар.
  
  Он помолчал.
  
  - Ты высший белый маг с венцом Госпожи, с браслетом, сплетённым из тьмы Эйвена. Твоя магия связана с тенвальдовской через браслет, через кровь, через всё. Ребёнок от тебя и Мирены будет не просто одарённым, а мостом между белым и чёрным. Как формула. Как Эйвен хотел.
  
  - Ты всё просчитал.
  
  - Я Тенвальд. Мы всё просчитываем. Кроме гобеленов, к гобеленам у нас слабость.
  
  Альден не улыбнулся. Сидел с руками на коленях, с тёплым и тихо светящимся браслетом.
  
  - Вариан, я любил Эйвена. Люблю, сейчас, каждый день и каждую ночь. И мысль о том, что я с его сестрой...
  
  - Это не предательство, - сказал Вариан жёстко. - Ты это знаешь, где-то глубоко знаешь. Потому что Эйвен просил: "Присматривай за моей семьёй." Помнишь?
  
  - Помню.
  
  - Это не "присматривай издалека". Это "будь семьёй". Он знал, что говорил. Он всегда знал.
  
  - Откуда ты знаешь его последние слова?
  
  - Мирена. Она пишет в блокнот. Всё. Всегда.
  
  Альден опустил голову.
  
  - Я не знаю, смогу ли быть отцом. Не знаю, что это. Кристиан вырастил меня холодно, письмами: "Учись, не позорь имя." Это не отцовство, а инструкция.
  
  - Кристиан изменился.
  
  - Кристиан женился. Это другое.
  
  - Кристиан научился. Поздно и неуклюже, но научился. Ты научишься раньше, потому что ты не Кристиан. Потому что у тебя была семья, настоящая: Хельга, Бранд, Эйвен, Мирена. Ты знаешь, как это, как звучит, как пахнет и как чувствуется. Тебе не нужно учиться, тебе нужно вспомнить.
  
  Альден поднял голову и посмотрел на Вариана.
  
  - А ты? Ты знаешь, как это - семья?
  
  Вариан молчал долго, впервые долго. Лицо не каменное и не маска, а другое, тихое.
  
  - Я знал мальчика. Черноволосого, с бусинами. Который назвал меня дядей, хотя я был дальним родственником из боковой ветви. Который написал мне: "Приезжай, мы знаем, что ты не любишь шум, но ты приглашён." Который, умирая, попросил побратима присматривать за мной. За мной. Как будто я нуждаюсь в присмотре. Я нуждаюсь. Как выяснилось.
  
  - Вариан, ты сейчас был честным.
  
  - Не привыкай. Это временное помрачение, вызванное качеством чая. Я сменю поставщика.
  
  Альден усмехнулся, впервые за весь разговор.
  
  - Ещё один вопрос.
  
  - Один.
  
  - Эйвен бы одобрил?
  
  Вариан посмотрел на него тем взглядом, который Альден видел дважды: когда Вариан обнял Эйвена в пещере и когда стоял у саркофага и касался руки племянника одним пальцем. Не камень и не маска.
  
  - Эйвен мечтал об этом. О ребёнке в замке. Он не говорил, потому что не успел, потому что десять лет оказались короче. Но я знал. Всегда знал.
  
  - Откуда?
  
  - Потому что я тоже об этом мечтал, - сказал Вариан тихо, - никому не говоря, потому что Тенвальды не говорят о таком. Мы просто делаем: пишем письма, привозим зелья, проверяем пульс, считаем фунты, ненавидим гобелены. И мечтаем, молча, о том, чтобы род продолжился, чтобы в замке снова бегал ребёнок с тенвальдовскими глазами.
  
  Он встал, взял чашку, отнёс к столу и поставил точно в центр.
  
  - Соглашайся. Это не просьба, а совет, единственный, который я когда-либо дам бесплатно. Все остальные будут стоить минимум три страницы формул.
  
  ***
  
  Альден сидел в кресле в кабинете Вариана, среди формул в рамках и книг по алфавиту, в строгом, точном и правильном мире. И серебряный браслет на запястье был тёплым и тихо светился звёздным серебряным светом.
  
  И снова, как тогда, на скамье, еле заметно, далёкое, серебряное и тихое - не смех. Тепло. Просто тепло.
  
  ***
  
  Альден уехал утром, без завтрака. Вариан не вышел провожать. Но на ступенях лежала записка мелким почерком.
  
  "Мальчика назовите Эйрен. Это старое тенвальдовское имя. Означает "тот, кто возвращается". Подходит.
  
  Вариан.
  
  P.S. Если девочка - Элейн. Но будет мальчик. Я просчитал."
  
  Альден прочитал, перечитал, сложил и убрал в карман. И поехал обратно, через перевал, через долину, к замку, к Мирене, к будущему, которое вопреки всему существовало.
  
  Эпилог. Часть 2. Ведьма
  
  Альден вернулся на третий день, к вечеру, усталый, с пылью на плаще и решительным лицом.
  
  Мирена сидела во дворе на скамье с блокнотом, как будто ждала, как будто знала, когда он приедет. Впрочем, ведьма, конечно знала.
  
  Альден спешился и подошёл, встал перед ней.
  
  - Я согласен.
  
  Мирена подняла голову и посмотрела на него спокойно, без удивления.
  
  - Хорошо. Я знала, что ты согласишься.
  
  Альден стоял перед ней с опущенными руками и на его лице решимость медленно уступала место чему-то другому, чему-то, от чего золотой принц, боевой маг, командир отряда, человек, запечатавший трещину в мире, краснел.
  
  - Мирена, я должен тебе сказать. Я никогда не был с женщиной.
  
  Мирена посмотрела на него и медленно подняла бровь, жест, от которого Альден каждый раз вздрагивал, потому что точно так же поднимал бровь Эйвен.
  
  - Альден. Тебе двадцать. Ты пять лет прожил в Академии бок о бок с моим братом, который тоже ни разу, потом командовал отрядом и бросался от миссии к миссии, потом спасал мир, потом не отходил от Эйвена ни на шаг. Когда бы ты успел?
  
  - Я просто хотел, чтобы ты знала. Чтобы ожидания...
  
  - Мои ожидания, - перебила Мирена, - заключаются в следующем: здоровый ребёнок с тенвальдовской кровью и магическим даром. Всё остальное - технические детали. И я ведьма. Я справлюсь.
  
  Альден покраснел сильнее.
  
  - Перестань краснеть. Ты боевой маг, ты запечатал трещину между мирами, ты держал сердце моего брата четыре часа голыми руками, а сейчас краснеешь, как первокурсник перед танцами.
  
  - Это разные вещи.
  
  - Это проще.
  
  - Мирена.
  
  - Вечером, - сказала она, вставая и убирая блокнот. - После ужина. Моя комната. Я подготовлю всё, тебе нужно только прийти и довериться мне.
  
  Она ушла, спокойно и ровно, с блокнотом. Альден стоял во дворе один, с серебряным браслетом на запястье, тёплым и тихо светящимся.
  
  Эйвен. Если ты это видишь со своего серебряного поля, если ты слышишь - клянусь, я слышу, как ты смеёшься.
  
  ***
  
  Ужин прошёл как в тумане.
  
  Хельга подала пироги, Бранд налил эль.
  
  Мирена ела спокойно и разговаривала с Хельгой о травах, о рецептах, о том, что мята в этом году лучше прошлогодней. Альден не ел, двигал пирог по тарелке, пил эль и не чувствовал вкуса.
  
  Хельга посмотрела на него, на нетронутый пирог, и нахмурилась.
  
  - Заболел?
  
  - Нет.
  
  - Ешь.
  
  - Не голоден.
  
  - Ешь, - повторила Хельга с интонацией, которая не допускала возражений, которая работала на Эйвене, на Бранде и на всех живых существах в радиусе мили.
  
  Альден съел весь пирог механически. Мирена из-за стола посмотрела на него с тенью улыбки.
  
  ***
  
  Её комната была другой.
  
  Не спальня, не покои, а комната ведьмы. Альден не бывал здесь раньше, это была территория Мирены, закрытая и своя, и теперь дверь была открыта для него.
  
  Сухие травы висели пучками на стенах, на потолочных балках, под потолком: лаванда, полынь, чабрец, мята, зверобой и ещё десяток, которых Альден не знал. Запах густой, тёплый и обволакивающий, не резкий, а мягкий и успокаивающий, тот запах, который бывает в старых аптеках, в лесу, на руках целительницы.
  
  Восковые свечи, не обычные, с травами, горели тёплым золотистым светом. Широкая кровать, с льняным бельём, вышитыми подушками и лоскутным ведьмовским одеялом.
  
  И Мирена в центре комнаты, в простом льняном белом платье, с распущенными рыжими волосами и зелёными глазами, тёплыми и спокойными.
  
  Красивая. Впервые Альден заметил, не как сестру и не как ведьму, а как женщину. Невысокую, с веснушками и маленькими умелыми руками, с лицом, в котором было всё, что он любил в Тенвальдах: упрямство, сила и нежность, глубоко, под всем.
  
  - Закрой дверь, - сказала она тихо.
  
  Он закрыл.
  
  - Теперь дыши. Ты не дышишь, ты задерживаешь дыхание, как перед боем. Это не бой, это другое. Дыши.
  
  Альден вдохнул. Травы, лаванда, тепло.
  
  - Иди сюда.
  
  Он подошёл, и она взяла его руки в свои, большие в маленькие, холодные в тёплые.
  
  - Ты дрожишь, - сказала она без насмешки, с нежностью.
  
  - Я в порядке.
  
  - Ты не в порядке. Ты перепуган. Боевой маг с крыльями света - перепуган. Мне лестно.
  
  - Мирена...
  
  - Тише. - Она подняла руку и мягко коснулась его щеки ладонью. - Послушай. Я ведьма, а значит, я чувствую всё: тело, дыхание, сердце. Знаю, что нужно, когда нужно и как. Тебе не нужно ничего знать, ничего уметь и ничего делать. Просто довериться мне. Можешь?
  
  Альден посмотрел на неё, на зелёные глаза, в которых не было ни капли смущения и ни капли неловкости, только спокойствие, уверенность и тепло.
  
  - Могу, - прошептал он.
  
  - Тогда закрой глаза.
  
  Он закрыл.
  
  Её руки расстегнули его мантию медленно, пуговицу за пуговицей, без спешки. Мантия соскользнула с плеч и мягко упала на пол. Потом рубашка: пальцы на завязках, прохладные и лёгкие, ткань вниз по плечам и по рукам.
  
  Альден стоял с закрытыми глазами, чувствуя её руки на плечах, на груди, на шраме от ожога праха слева. Она мягко провела пальцами по шраму.
  
  - Больно?
  
  - Нет. Давно нет.
  
  - Хорошо.
  
  Она взяла его за руку и повела к кровати, и он шёл за ней с закрытыми глазами, доверяя.
  
  - Ложись.
  
  Он лёг на льняное, мягкое, тёплое.
  
  И она рядом. Белое платье соскользнуло тихо, как шёпот, как вздох. Легла рядом, тёплая и мягкая, другая. Не похожая ни на что, что он знал, не похожая на объятия Эйвена, привычные и родные. Другая и новая, но не чужая, потому что Тенвальд, потому что семья, потому что тот же запах трав, то же тепло, та же нежность глубоко, под всем.
  
  - Открой глаза, - прошептала она.
  
  Он открыл и увидел её лицо, близко, зелёные глаза, веснушки, мягкую улыбку, ту, которой она улыбалась Эйвену, когда он говорил глупости и засыпал за столом и был невозможным.
  
  - Не думай, - прошептала она. - Не вспоминай, не сравнивай. Это другое, новое, наше, только наше. Можешь?
  
  - Могу.
  
  И она повела его, мягко и нежно, как ведёт ведьма: не руками, а всем, телом, теплом, дыханием, травами в воздухе, светом свечей, ритмом, которого он не знал, но который тело узнало само, без слов и без объяснений.
  
  Она была терпеливой и бесконечно мягкой. Когда он замирал, она ждала. Когда не знал, она показывала. Когда боялся, она шептала "всё хорошо, я здесь, доверься", и он доверялся.
  
  Её руки на его спине, тёплые и уверенные. Его руки на её талии, неуверенные и учащиеся. Их дыхание смешалось с запахом трав, с теплом свечей, с горской тишиной.
  
  И было. Мягко, медленно и нежно. Не так, как представляют юноши, и не так, как рассказывают в казармах. Тише, глубже и проще. Как дыхание. Как сердцебиение. Как жизнь.
  
  Потом тишина. Свечи догорали, травы пахли, весна за окном цвела.
  
  Альден лежал на спине с закрытыми глазами и другим лицом: тихим и спокойным, впервые за долгие месяцы.
  
  Мирена рядом, на боку, смотрела на него, на лицо, на золотые волосы, разметавшиеся по подушке, на серебряный браслет, тёплый и чуть светящийся.
  
  - Ну вот, - сказала она тихо, с улыбкой. - Жив, цел, не сломался.
  
  - Не сломался, - согласился Альден, не открывая глаз.
  
  - Я предупреждала. Ведьма справится.
  
  - Справилась.
  
  Тёплая тишина. Мирена приподнялась, натянула лоскутное одеяло на него и на себя и поправила подушку под его головой.
  
  - А теперь спи.
  
  - Мирена...
  
  - Спи. Это приказ, ведьмовский, не обсуждается.
  
  - Я...
  
  - Альден. - Её голос изменился, стал тем, которым она говорила с пациентами, с ранеными, с людьми, которые нуждались в заботе и не умели попросить. - Посмотри на себя. Нервный, дёрганый, усталый, под глазами тени, рёбра торчат. Ты не спишь нормально, я знаю, не спорь, и не ешь нормально, Хельга подтвердит. Бросаешься от миссии к миссии, чтобы не думать, и о тебе никто не заботится, потому что ты золотой принц, боевой маг, сам справлюсь, я в порядке, не нужно.
  
  Она мягко провела рукой по его волосам.
  
  - Нужно. Значит, теперь мне придётся заботиться о тебе, потому что ты будешь отцом моего сына. А отец моего сына не имеет права выглядеть так, будто его забыли покормить. Это позор для рода.
  
  Альден открыл глаза и посмотрел на неё.
  
  - Твоего сына.
  
  - Нашего, - поправила Мирена. - Но я мать, значит, главная. Это тоже ведьмовское, не обсуждается. А если будешь себя хорошо вести, то и дочери.
  
  - Дочери?
  
  - Мне нужна дочь. Я ведьма, ведьме нужна дочь, ученица и наследница, кому-то я должна передать блокнот, рецепты, всё, что Финн оставил мне, я оставлю ей.
  
  - Ты уже планируешь двоих?
  
  - Я планирую род. Тенвальды не размениваются на мелочи. Один ребёнок - хрупко, два - надёжно. Сын - глава рода, дочь - ведьма. Замок полон, Хельга счастлива, Вариан недоволен количеством шума, но тайно радуется. Идеальный план.
  
  - А я в этом плане кто?
  
  - Ты отец, - сказала Мирена просто и тепло. - Который приезжает после каждой миссии. Который учит сына фехтовать, дочь ставить щиты. Который рассказывает им о человеке, в честь которого назвали мальчика, о том, какой он был, что делал, как жил и как любил. Чтобы помнили. Чтобы знали.
  
  Альден молчал долго.
  
  - Мирена. Ты невозможная.
  
  - Я Тенвальд. У нас фамильное. А теперь спи. Завтра утром Хельга будет кормить тебя завтраком, полным, до последнего пирога. И ты съешь всё, потому что я сказала.
  
  Она легла рядом, не прижимаясь, рядом. Тёплая, спокойная, с запахом трав, с ровным дыханием.
  
  И Альден впервые за месяцы уснул быстро и глубоко, без снов, без кошмаров. Просто уснул, в комнате, увешанной травами, рядом с ведьмой, которая позаботится обо всём и обо всех.
  
  ***
  
  Альден стал приезжать чаще. Раньше после каждой миссии, теперь между миссиями тоже. Иногда на два дня, иногда на неделю. Кристиан не спрашивал, Ренард не спрашивал, отряд привык.
  
  И каждый раз одно и то же. Сначала усыпальница.
  
  Он спускался по каменным ступеням в тишину, в серебряный свет свечей, к серому саркофагу, с рунами и надписью "Тот, кто всегда возвращался".
  
  Садился на пол, спиной к камню, как садился раньше, когда Эйвен был жив, когда мир был правильным. И рассказывал.
  
  - Северо-восточную границу закрыли. Последние формации мёртвые, прах уходит. Ворнен написал семьдесят третью страницу, я думаю, он никогда не остановится. Ты бы смеялся.
  
  Тишина. Свечи.
  
  - Тарен лучший на курсе, получил допуск к практике, четвёртый курс. Нокс его гоняет, как гоняла тебя. Он пишет мне иногда и спрашивает о тебе, какой ты был. Я рассказываю. Не всё. Некоторые вещи только мои.
  
  Тишина.
  
  - Мирена беременна. Три недели, Марет подтвердила. Мирена говорит, мальчик. Я спрашиваю, откуда она знает. Она говорит: "Я ведьма, я знаю." Звучит знакомо, правда? Тенвальдовское.
  
  Тишина.
  
  - Его назовут Эйрен. Вариан выбрал имя. Означает "тот, кто возвращается". Подходит. Правда подходит.
  
  Он замолкал на минуту, на две. Потом клал тёплую ладонь на холодный камень саркофага.
  
  - Я присматриваю. Как обещал. За всеми: за Миреной, за мамой, за Хельгой, за Брандом, за Тиром. За чашкой. Не разбил.
  
  Поднимался, касался камня лбом на секунду и уходил вверх, по ступеням, к живым.
  
  И каждый раз замок встречал его как своего. Не как гостя, не как лорда, не как побратима покойного хозяина, а как члена семьи, того, кто принадлежит этим стенам, этим людям.
  
  Бранд открывал ворота молча, с кружкой наготове и коротким тёплым кивком. Хельга кормила сразу, без вопросов: пирог на столе, суп в котле, чай в чайнике.
  
  - Ешь. Худой опять.
  
  - Я не худой.
  
  - Худой. Ешь.
  
  И Альден ел всё до последнего пирога, потому что Хельга, потому что нельзя иначе.
  
  Торвин, старший сын Бранда, серьёзный и женатый на дочери мельника, тихой улыбчивой девушке, встречал его деловым рукопожатием. Он сам уже был отцом двоих: мальчику четыре года, девочке два.
  
  - Как дорога?
  
  - Спокойная.
  
  - Хорошо. Северный амбар починили, крыша школы доделана, кузнец просит подмастерья.
  
  Торвин вёл дела, как Бранд раньше: тихо, надёжно и без жалоб. Он принял на себя то, что Бранд нёс десять лет, то, что Эйвен нёс последние два, не как бремя, а как своё.
  
  Лейф, младший, встречал иначе: смехом, хлопком по плечу и кружкой эля в руку.
  
  - Альден! Рассказывай! Что на границе? Кого побил, кого спас?
  
  Лейф не изменился. Весельчак и озорник, тот, кто не давал замку замолчать, тот, кто шутил, когда все молчали, тот, кто напоминал, что жизнь продолжается.
  
  Он тоже женился, недавно, на дочери старосты Бриннера, которая тоже играла на скрипке. Не так хорошо, как отец, но играла, и замок снова звучал музыкой.
  
  Но больше всего Альден любил вечера.
  
  Когда дела сделаны, ужин съеден, Хельга убрала со стола и вся семья собиралась у камина: Бранд, Хельга, Альден, Мирена, Лейф с женой, Тир, Торвин с женой и дети Торвина, маленький Бран, четырёх лет, названный в честь деда, и крошечная Хельга, двух лет, названная в честь бабки.
  
  Маленький Бран подбегал к Альдену каждый раз с тем выражением на круглом лице, которое означало одно.
  
  - Дядя Альден! Расскажи!
  
  - Что рассказать?
  
  - Про битву! Про крылья! Про чудовищ!
  
  - Какую битву?
  
  - Самую страшную! С чудовищами!
  
  Альден поднимал его на колено, маленького и лёгкого, с чёрными волосами и серьёзными тенвальдовскими глазами. И рассказывал. Не всё и не так, как было, а по-другому, как рассказывают детям: с героями, с чудовищами и с обязательной победой.
  
  - Жил на свете маг, черноволосый, с серебром в глазах, самый храбрый маг в мире. И у него был друг, золотоволосый. И они летали на крыльях, серебряных и золотых, и побеждали всех чудовищ, всех и каждого.
  
  - А как его звали? - спрашивал маленький Бран каждый раз, зная ответ и желая услышать.
  
  - Эйвен. Его звали Эйвен.
  
  - Как дядя Эйвен? Который на портрете?
  
  - Как дядя Эйвен, который на портрете, который спас мир, по-настоящему.
  
  - А потом?
  
  - А потом он ушёл к звёздам, потому что звёзды позвали. И стал духом серебра и летает над горами каждую ночь. Если выйдешь на стену и посмотришь вверх, увидишь: самая яркая звезда - это он.
  
  Маленький Бран слушал с открытым ртом и широкими глазами. Маленькая Хельга на руках у матери засыпала под голос Альдена, тихий и тёплый. Тир у камина тоже слушал, с камешком в кулаке, серебряные глаза светились. Жена Лейфа тихо играла на скрипке старую Бриннерову мелодию.
  
  И Альден рассказывал, историю за историей: о маге с серебром в глазах, о его друге с золотыми крыльями, о гоблинах и горах, о контуре и чашке с кривой ручкой. И с каждой историей что-то внутри отпускало. Не боль, боль оставалась, но тяжесть уходила, по капле, по слову, по смеху ребёнка, который просил "ещё".
  
  Потом дети засыпали, Торвин уносил, Тир уходил в свою комнату, замок затихал.
  
  И Мирена брала его за руку.
  
  - Пойдём. Спать.
  
  - Я не устал.
  
  - Ты устал. Ты всегда устаёшь, просто не замечаешь. Пойдём.
  
  Она уводила его в свою комнату, в травы, в тепло, в запах лаванды и чабреца. Снимала мантию и сапоги, мягко и привычно, укладывала на подушки и укрывала лоскутным одеялом. Ложилась рядом, на бок, лицом к нему, с животом, который уже округлился, чуть-чуть, едва заметно, но Альден видел.
  
  И гладила по волосам, золотым и спутанным.
  
  - Мой золотой принц. Самый хороший, самый упрямый, самый глупый.
  
  - Почему глупый?
  
  - Потому что не ешь, не спишь, бросаешься от миссии к миссии, худеешь и бледнеешь и думаешь, что я не замечаю.
  
  - Ты замечаешь.
  
  - Я ведьма. Я всё замечаю. А теперь спи. Утром Хельга, завтрак, полный, до последнего пирога.
  
  - Мирена...
  
  - Тише. - Её рука в его волосах двигалась мерно и ритмично, как гладят ребёнка, как Госпожа гладила Эйвена, как Бригит гладила Мирену, из поколения в поколение, одно и то же: рука в волосах, тепло и покой. - Спи, мой золотой, мой хороший.
  
  - Ты невозможная.
  
  - Знаю. Спи.
  
  И он засыпал, в комнате с травами, рядом с ведьмой, которая носила под сердцем будущее, мальчика Эйрена, того, кто возвращается.
  
  И серебряный браслет на его запястье был тёплым и тихо светился, и иногда, если прислушаться, совсем тихо, далёкое серебряное эхо. Как будто кто-то в поле под звёздами знал, что всё правильно и всё хорошо, что замок стоит и дети смеются, что чашка на своём месте и золотой принц спит, наконец спит.
  
  И улыбался.
  
  Эпилог. Часть 3. Эйрен
  
  Он родился на рассвете, в комнате, увешанной травами, при свечах и при полной серебряной луне, заглядывающей в окно.
  
  Марет принимала, старшая тётушка-ведьма, сухонькая и строгая. Мягкая улыбчивая Бригит рядом, с даром успокаивать боль прикосновением, тёплые светящиеся ладони на плечах дочери.
  
  Мирена рожала, как делала всё: молча, упрямо, стиснув зубы. Ни крика и ни стона, только дыхание, ровное, глубокое и ведьмовское. Так учила Бригит, так учила бабка Бригит, так из поколения в поколение.
  
  Альден был за дверью, ходил из угла в угол, бледный, с серебряным браслетом, который светился ярче обычного, с лицом боевого мага, запечатавшего трещину между мирами и перепуганного сейчас больше, чем перед любой битвой.
  
  Бранд спокойно сидел рядом на скамье с кружкой.
  
  - Сядь.
  
  - Не могу.
  
  - Сядь. Два раза я ждал, два раза всё было хорошо.
  
  - А если...
  
  - Сядь.
  
  Альден сел, встал и снова сел.
  
  Лейф принёс эль.
  
  - Выпей.
  
  - Не могу.
  
  - Выпей. Когда родился маленький Бран, Торвин выпил четыре кружки. И ничего, жив и здоров, даже не качался. Почти.
  
  Тир сидел на ступеньках с камешком в руке, серебряные глаза серьёзные.
  
  - Мирена сильная. Сильнее всех. Не бойся, Альден.
  
  И на рассвете - крик. Тонкий, высокий и живой.
  
  Дверь открылась. Бригит с лицом, мокрым от слёз и светящимся от счастья.
  
  - Мальчик. Здоровый, сильный. Одарённый.
  
  Альден вошёл.
  
  Мирена лежала на подушках, с мокрым лицом, с растрёпанными рыжими волосами и с усталой счастливой улыбкой. И на её груди маленький тёплый свёрток.
  
  Альден медленно подошёл, как подходят к чуду, которого не заслуживают и которое всё равно случилось. Опустился на колени у кровати и посмотрел.
  
  Мальчик. Крошечный, с красным сморщенным личиком, со сжатыми кулачками и светлыми золотистыми волосами, его, валероновскими. И с глазами, которые открылись на секунду, мутные, как у всех новорожденных, но чёрные и глубокие. Тенвальдовские.
  
  - Богини, - прошептал Альден.
  
  - Не богинь благодари, а меня. Двенадцать часов. Я считала.
  
  - Мирена...
  
  - Возьми. - Она приподняла свёрток и протянула. - Возьми его. Он твой.
  
  Альден взял руками, которые не дрожали в бою, которые держали сердце Эйвена, которые запечатали трещину, руками, которые сейчас дрожали.
  
  Маленький, невесомый и тёплый, пахнущий молоком и травами и чем-то ещё, чем-то новым и чистым, что пахнет только так и больше никак на свете.
  
  - Эйрен, - прошептал Альден. - Эйрен Тенвальд.
  
  Мальчик шевельнулся в его руках, кулачок разжался и снова сжался вокруг указательного пальца Альдена. Крепко.
  
  Марет стояла у стены с полотенцем и сухими глазами, с лицом, на котором было что-то, чего Альден никогда не видел: мягкость.
  
  - Одарённый, - сказала она профессионально и точно. - Чувствую. Дар сильный, чёрный, настоящий. Тенвальдовская тьма, чистая и глубокая. Как у Эйвена. Может быть, сильнее.
  
  - Сильнее?
  
  - Может быть. Рано судить. Но основа та же: серебряная, звёздная.
  
  - Госпожа его уже видит, - сказала Бригит тихо, с улыбкой. - Чувствуешь? Тьма в комнате стала мягче и теплее. Она радуется.
  
  ***
  
  Праздник устроили через две недели, когда Мирена встала, когда Эйрен окреп и когда Хельга напекла достаточно пирогов, чтобы накормить небольшую армию.
  
  Вариан приехал первым, за день до праздника, без предупреждения, как всегда. Вороной конь, чёрный плащ, одна звезда. Вошёл в замок, поднялся по ступеням к комнате Мирены, постучал и вошёл.
  
  Мирена сидела в кресле с Эйреном на руках. Вариан остановился в дверях и посмотрел на мальчика, на светлые волосы и на чёрные глаза, которые открылись и посмотрели на него серьёзно, без страха.
  
  Вариан медленно подошёл и протянул палец. Мальчик крепко схватил кулачком.
  
  - Сильный, - сказал Вариан тихо. - Хватка тенвальдовская.
  
  - А волосы валероновские, - сказала Мирена.
  
  - Это простительно. При таких глазах.
  
  Он закрыл глаза и прислушался к чему-то внутри мальчика, к чему-то, что только высший чёрный маг мог слышать.
  
  - Тьма чистая и серебряная, - сказал он. - Та же, что у Эйвена, та же нота, тот же тембр. Как продолжение песни, которая не закончилась.
  
  Открыл глаза и посмотрел на Мирену.
  
  - Госпожа его выбрала, уже, с рождения, как выбрала Эйвена.
  
  - Он будет в безопасности, - сказала Мирена, не вопросом, а утверждением.
  
  - Он будет Тенвальд. Это не безопасность, это судьба. Но я прослежу. Каналы формируются правильно, приеду через месяц, проверю.
  
  - Через месяц. Конечно, дядя.
  
  - Не называй меня дядей.
  
  - Дядя.
  
  Вариан посмотрел на неё, на рыжие волосы, на веснушки, на упрямую ведьмовскую улыбку.
  
  - Фамильное, - пробормотал он и вышел к себе, в комнату с тёмными шторами и гобеленами, которые ненавидел.
  
  Они приезжали, как на праздник середины лета, как на прощание, как всегда. По заснеженной дороге, через перевал, к замку.
  
  Сигрун в повозке, с котом, новым, третьим по счёту, чёрным с белой лапой.
  
  - Покажите, - сказала она с порога, не поздоровавшись.
  
  Мирена показала Эйрена, спящего на руках. Сигрун смотрела долго.
  
  - Тенвальдовская тьма. Чистая, как родниковая вода. Как у Эйвена, нет, глубже и ярче. Эта тьма помнит, в ней весь род, тысяча лет, и мальчик, который закрыл трещину, тоже.
  
  Она подняла глаза на Альдена.
  
  - Странные мальчики меняют мир. Даже после смерти.
  
  Бреннус приехал с котом, с бочонком и с историями. Увидел Эйрена и замолчал, впервые, на целую минуту.
  
  - У него мои глаза.
  
  - У него тенвальдовские глаза, - поправила Мирена.
  
  - У меня тоже тенвальдовские, по материнской линии, седьмая вода на киселе. Но глаза мои.
  
  - Бреннус, - сказал Вариан, - твои глаза карие.
  
  - Это не важно. Суть та же.
  
  Хальвейн привезла подарок: артефакт, маленький, серебряный, подвеску с руной защиты для новорождённых.
  
  - Мой первый детский артефакт. Для маленького Тенвальда.
  
  Гален и Элара приехали вместе, по-прежнему не разговаривая и по-прежнему рядом. Но когда увидели мальчика, Элара улыбнулась, впервые при свидетелях, и Гален громко кашлянул.
  
  Кристиан с Изабеллой в карете, без мундира. На руках у Изабеллы дочь, трёхмесячная, маленькая и круглощёкая, с тёмными волосами и синими глазами Валеронов. Элеонора, названная в честь матери Кристиана и Альдена, женщины, которую Альден никогда не знал и всегда помнил.
  
  Кристиан взял Эйрена на руки уверенно, с той привычной осторожностью, которая появляется у мужчин, когда они три месяца укачивают собственную дочь. Эйрен посмотрел на него чёрными глазами и схватил за палец.
  
  - Хватка железная, - сказал Кристиан. - Сильнее, чем у Элеоноры.
  
  - Тенвальдовская, - сказал Альден.
  
  - Валероновская, - поправил Кристиан и улыбнулся, впервые при всех, широко и по-настоящему.
  
  Изабелла расплакалась и списала на то, что не выспалась.
  
  Вечером праздник. Не на перевале, зима, снег и холод, а в большом зале, у камина, за длинным дубовым столом, за которым когда-то сидели сорок один чёрный маг и ели Хельгины пироги. Теперь за ним сидели все: чёрные и белые, старые и молодые.
  
  Хельга превзошла себя. Двадцать три вида пирогов, хлеб шести сортов, суп, жаркое, мёд и брусничное варенье. На углу стола два маленьких брусничных пирога: один для Финна, второй для Эйвена. Два пирога на углу, каждый вечер, всегда.
  
  Бранд встал с кружкой, зал затих.
  
  - За Эйрена Тенвальда. Новую кровь древнего рода. За то, чтобы он вырос сильным, добрым и упрямым, как все Тенвальды. И немного как Валероны, этого ему тоже не помешает.
  
  - За Эйрена! - двадцать голосов, тридцать, все. Кружки поднялись и зазвенели.
  
  Маленький Бран подбежал к Альдену.
  
  - Дядя Альден! Это мой братик?
  
  - Это твой брат, - сказал Альден. - Троюродный.
  
  - А можно я буду его защищать? Как рыцарь?
  
  - Можно. Нужно.
  
  Тир подошёл к Мирене и посмотрел на Эйрена, на маленькое лицо, на светлые волосы и чёрные глаза.
  
  - Тал-ран-маг, - прошептал он. - Маленький маг, который вернулся.
  
  Мирена обняла его одной рукой, второй держа Эйрена.
  
  - Он вернулся. По-своему. Как Тенвальды делают всё - по-своему.
  
  Жена Лейфа играла на скрипке, тихо, старую мелодию, ту самую, про горы и звёзды, про тех, кто уходит и возвращается. Бреннус рассказывал истории, как всегда, про кота, который спас деревню, и про ведьму с болот. Маленький Бран слушал с открытым ртом, маленькая Хельга засыпала на руках у бабушки.
  
  Сигрун в углу, с котом и закрытыми глазами, улыбалась. Кристиан и Изабелла сидели рядом, Элеонора спала на руках у матери, его рука на её плече, её голова на его плече, тихо и счастливо.
  
  Вариан сидел отдельно, на краю стола, с бокалом вина, не эля, и смотрел на зал, на людей, на шум, на смех, на свечи. И не уходил.
  
  Ночью, когда зал опустел, гости разошлись, Хельга убрала со стол и Бранд погасил свечи, Альден стоял у окна в большом зале, один.
  
  Смотрел на портрет над камином. Мать Эйвена, молодая, с чёрными волосами, зелёными глазами и улыбкой. Рядом теперь второй портрет, новый, который Альден заказал в столице у лучшего художника. Эйвен. Двадцать лет. Чёрные волосы, бусины, серебро в глазах, тень улыбки на губах. Два портрета, мать и сын, над камином, навсегда.
  
  Мирена подошла тихо, с Эйреном, спящим на руках. Встала рядом и посмотрела на портреты.
  
  - Похож, - сказала она тихо. - Эйрен на него. Глаза те же. Когда вырастет, будет так же поднимать бровь.
  
  - И так же не есть.
  
  - Этого я не допущу. Я ведьма и я его мать, он будет есть каждый пирог, каждый день, до последней крошки. И ты тоже.
  
  Альден тихо улыбнулся.
  
  - Спасибо. За него. За всё.
  
  - Не благодари. Семья не благодарит. Семья просто есть.
  
  Она ушла к себе с Эйреном, в комнату с травами.
  
  Альден остался у портретов на минуту.
  
  - У нас сын, - прошептал он портрету. - Светловолосый, черноглазый, чёрный маг. Тенвальдовская тьма, чистая и серебряная, как твоя. Сигрун говорит, в ней весь род, тысяча лет, и ты тоже. Вариан говорит, та же нота, тот же тембр. Продолжение песни.
  
  Портрет молчал и улыбался серебром в глазах.
  
  Альден легко коснулся рамы пальцами.
  
  - Спи. Мы справимся. Обещаю.
  
  И ушёл в комнату с травами, где ждала ведьма и мальчик Эйрен, тот, кто вернулся.
  
  За окном яркие зимние звёзды. И одна, серебряная, ярче остальных.
  
  Смотрела.
  
  Эпилог. Часть 4. Серебряная ночь
  
  Прошло пять лет с рождения Эйрена. Семь лет со смерти Эйвена.
  
  Замок Тенвальд жил, не тихо, а громко, не осторожно, а щедро, так, как не жил десятилетия, а может, и столетия.
  
  Эйрену исполнилось пять лет. Светловолосый вихрь с золотыми непокорными кудрями, валероновскими, торчащими во все стороны, с чёрными тенвальдовскими глазами, глубокими, с серебряными искрами, когда злился или радовался, а радовался он часто. Озорник, бесстрашный и неудержимый, тот, кто забрался на крепостную стену в три года и сидел там, свесив ноги, пока Бранд не снял его, побледневший и с трясущимися руками.
  
  - Фамильное, - сказал Вариан, когда ему рассказали. - Эйвен залезал на ту же стену в том же возрасте. Бранд снимал его так же.
  
  Мальчик бегал по замку, по двору, по коридорам. За ним маленький Бран, девятилетний и серьёзный, троюродный брат и защитник, рыцарь, как обещал в четыре года и сдержал. За ними Тир, одиннадцатилетний, вытянувшийся и серебряноглазый, который ловил Эйрена, когда тот забирался слишком высоко, молча и привычно, как ловят младшего брата.
  
  - Тал-маг-ан, - говорил Тир, ставя его на землю. - Маленький безумный маг. Как отец.
  
  - Я не безумный! Я храбрый!
  
  - Одно и то же, - вздыхал Тир.
  
  Хельга кормила пирогами, бульоном, кашей, всем. Мальчик ел, всё, в отличие от Эйвена, много и жадно, с набитыми щеками, и просил ещё.
  
  - Наконец, - говорила Хельга. - Наконец Тенвальд, который ест. Я дожила.
  
  ***
  
  Элинор родилась через три года после Эйрена, ей было почти два, и она уже резво бегала рыжим хвостиком за братом, зеленоглазая и вся в Мирену, от макушки до пяток, с веснушками, которые появились на третий день жизни и уже не исчезли.
  
  - Ведьма, - сказала Марет при рождении, уверенно. - Дар ведьмовской, сильный, как у Бригит, может, сильнее.
  
  Мирена улыбнулась с подушек.
  
  - Моя. Моя ученица, моя дочь.
  
  Имя выбрала сама: Элинор, старое ведьмовское имя, означавшее "та, что несёт свет сквозь тьму", найденное в бабкиных записях, в старом истрёпанном блокноте, который передавался из поколения в поколение.
  
  Крошечная и рыжая, она всегда и всюду поспевала за братом, а если не поспевала, кричала так, что слышно было на перевале. Маленькая Хельга, дочь Торвина, которой уже было семь, пыталась её утихомирить и получала в ответ зелёный взгляд, полный такого достоинства, что семилетняя замолкала.
  
  - Она в два года страшнее Вариана, - сказал Лейф.
  
  - Спасибо, - сказала Мирена. - Я старалась.
  
  ***
  
  Альден решил не словами, а делами, тихо и каждый день: его дети будут счастливы. Не так, как он в холодном доме Валеронов, где письма заменяли объятия и "не позорь имя" заменяло "я тебя люблю". Не так, как Эйвен в замке, полном любви, но без матери, с сердцем, которое могло остановиться в любой день. По-другому, так, как должно быть и как правильно.
  
  Кристиан перевёл его в столичный гарнизон без объяснений и без просьб, просто приказ: "Северная граница в порядке. Ты нужен здесь." "Здесь" означало "рядом с детьми", Кристиан не сказал этого и никогда бы не сказал, но Изабелла улыбалась, когда Альден читал приказ, значит, её работа.
  
  Теперь замок Тенвальд и столица были двумя его домами, и Альден между ними, как мост, как формула, как и должно быть.
  
  В замке он был отцом, не по названию, а по сути. Учил Эйрена фехтовать на деревянных мечах во дворе. Мальчик держал меч неправильно, левой рукой, как Эйвен.
  
  - Левша, - сказал Альден в первый раз, глядя на маленькую руку на деревянном мече.
  
  - Как дядя Эйвен? Который на портрете?
  
  - Как дядя Эйвен.
  
  - Расскажи про него!
  
  - Вечером. Сначала стойка. Ноги шире, локоть ниже.
  
  - А потом расскажешь?
  
  - Потом расскажу.
  
  И рассказывал каждый вечер, у камина, с Эйреном на коленях и маленькой Элинор на руках. Истории о маге с серебром в глазах, о серебряных и золотых крыльях, о горах, о гоблинах, о чашке с кривой ручкой.
  
  Элинор всегда засыпала на его руках, с кулачком, вцепившимся в рубашку, с рыжими волосами, пахнущими молоком и лавандой. Эйрен не засыпал, слушал с горящими глазами и открытым ртом.
  
  - А потом? А потом?
  
  - А потом спать.
  
  - Нет! Ещё!
  
  - Завтра. Обещаю.
  
  - Ты всегда говоришь завтра!
  
  - И всегда рассказываю. Завтра. Как обещал.
  
  И нёс обоих, Эйрена на плече, Элинор на руках, по коридору, к их комнатам, укладывал, укрывал, целовал в лоб.
  
  - Спите. Завтра ещё одна история. Обещаю.
  
  И Мирена в дверях смотрела и улыбалась.
  
  - Хороший отец.
  
  - Учусь.
  
  - Научился.
  
  ***
  
  Каждый год, двадцать третьего декабря, Альден спускался в усыпальницу. Один, ночью, с одеялом, подушкой и горячим Хельгиным чаем.
  
  Ложился на пол у саркофага, на одеяло, с подушкой под головой. Рядом. И проводил ночь с ним, как проводил каждую ночь, когда Эйвен был жив. В тишине, в серебряном свете свечей.
  
  Рассказывал обо всём: о детях, о Мирене, о замке, о мире. Что Ворнен написал сто четвёртую страницу и никогда не остановится. Что Тарен стал наставником в Академии, младшим. Что маленькая Хельга, которой уже семь, объявила, что будет печь пироги, как бабушка, и Хельга-старшая плакала от счастья.
  
  И засыпал у саркофага, в тишине и покое. Семья знала и никто не мешал. Мирена утром оставляла у двери усыпальницы завтрак на подносе с запиской: "Ешь. Не спорь. М."
  
  ***
  
  Седьмой год. Двадцать третье декабря.
  
  Альден спустился, как всегда, с одеялом, подушкой и чашкой. Ему исполнилось двадцать семь, не мальчик, а мужчина, с морщинами у глаз, с силой в руках, с золотом в волосах, потускневшим и потемневшим, но с теми же синими яркими глазами. И с серебряным браслетом на запястье, который носил не снимая, каждый день, каждую ночь, семь лет, без исключений, тёплый и тихо светящийся.
  
  Лёг у саркофага на одеяло.
  
  - Привет. Седьмой год. Не верю. Кажется вчера, кажется вечность.
  
  Рассказал обо всём. Об Эйрене, который вчера впервые зажёг искру, маленькую, испугался и заплакал, а потом засмеялся: "Папа, у меня звёздочка!" Природная сила, ещё не инициированная тьма, но Вариан говорит, что основа мощная и когда придёт время, Госпожа примет его без колебаний. Об Элинор, которая вчера сказала Марет "я сама знаю", и Марет впервые в жизни не нашла что ответить. О Мирене, которая заканчивает книгу, Финна и свою, их общую. О Тире, который вымахал и стал переводчиком при дворе, первый гоблин на королевской службе.
  
  - Ты бы гордился. Всеми. Всем.
  
  И уснул.
  
  ***
  
  Поле. Ночное и бескрайнее. Чёрная трава серебрилась, близкие яркие звёзды, тёплый ветер, пахнущий серебром.
  
  Альден стоял посреди поля, босой, в простой рубашке, без меча и без мантии. Просто он.
  
  И перед ним, на расстоянии вытянутой руки, Эйвен.
  
  Не тот Эйвен последних месяцев, худой, бледный, с палкой и запавшими глазами. Другой. Тот. Настоящий. Двадцать лет, высокий и тонкий, с чёрными длинными волосами и бусинами, синей, серебряной, золотой, с живым сияющим лицом, с ярким и полным серебром в глазах, каким оно было до болезни, до войны, до всего.
  
  Плащ тьмы на плечах, чёрный, усыпанный звёздами, настоящими и мерцающими, плащ Госпожи, вернувшийся к своему хозяину. И на запястье золотой браслет, тот самый, исчезнувший в ночь смерти, мерцающий тёплым золотым светом.
  
  И улыбка. Та, единственная, которая была только для Альдена.
  
  - Здравствуй, Альден, - сказал он тёплым голосом, живым и настоящим. - Я так скучал.
  
  И обнял сильными тёплыми руками.
  
  Альден замер в его руках, не дыша и не двигаясь, чувствуя тепло, его запах, травы, серебро, горный воздух.
  
  - Эйвен. Это правда ты? Но как?
  
  Эйвен отстранился чуть-чуть и посмотрел на него с улыбкой чёрными глазами с серебром.
  
  - Раз в семь лет дух серебра может спуститься на одну ночь, к одному человеку. Госпожа позволяет тем, кто заслужил, тем, кого любят на той стороне и на этой.
  
  - Одна ночь.
  
  - Одна ночь. До рассвета. Потом обратно, в поле, к звёздам.
  
  Альден смотрел на него, на юное сияющее лицо, на серебро в глазах, на звёздный плащ, на бусины в волосах, на золотой браслет на запястье.
  
  - Но ты же дух серебра, - прошептал он неверяще. - Ты должен был забыть, все говорили, что духи забывают, уходят в покой, становятся ветром и звёздным светом, перестают быть собой.
  
  Эйвен медленно покачал головой, с мягкой тёплой улыбкой.
  
  - Не должен. Кому тяжело нести груз воспоминаний, может забыть, это милосердие Госпожи для тех, кому больно помнить. Но кто хочет помнить, будет помнить, это тоже милосердие, другое, для тех, кому воспоминания не тяжесть, а свет.
  
  Серебро в его глазах мерцало, как звёзды, как слёзы, как всё.
  
  - Как я мог забыть тебя?
  
  Альден сломался. Как тогда, как семь лет назад, как каждый раз. Слёзы хлынули без предупреждения, без стыда и без остановки.
  
  - Эйвен. Мой Эйвен. Семь лет я разговариваю с камнем, семь лет рассказываю саркофагу, как растут дети, семь лет ношу браслет, который молчит. И каждый день, каждый, первая мысль - о тебе, и последняя - о тебе, и между ними всё остальное, дети, Мирена, замок, мир, но ты, всегда ты.
  
  Эйвен крепко обнял его, прижал к себе, как тогда, в последнюю ночь, только наоборот: теперь он держал, он грел, он был сильным.
  
  - Ну что ты, - шептал он в золотые волосы, целуя висок, щёку, мокрые глаза. - Не плачь. Мой любимый, не плачь. Я здесь, сейчас здесь, с тобой.
  
  - Ты всегда говорил не плачь. И я всегда плакал.
  
  - Потому что ты плакса. Мой золотой плакса. Ничего не изменилось за семь лет.
  
  Они сели в траве, в серебряном поле, рядом, плечом к плечу, как сидели на холме после выпускного, как сидели у камина каждый вечер.
  
  Серебряный браслет на руке Альдена вспыхнул ярким светом, и рядом призрачный золотой отсвет от браслета Эйвена. Впервые за семь лет второй ритм, далёкий и тёплый. Альден посмотрел на мерцание и заплакал снова, тише.
  
  - Расскажи, - сказал Эйвен. - Расскажи мне обо всём. У нас целая ночь.
  
  ***
  
  И Альден рассказывал.
  
  Об Эйрене, о первой искре, природной, ещё не тьме, но уже с тем самым тенвальдовским звоном. О том, как мальчик держит деревянный меч левой рукой, о его чёрных тенвальдовских глазах, о его смехе, громком на весь замок, о том, как забирается на стену и Бранд снимает его.
  
  Эйвен слушал со счастливым сияющим лицом.
  
  - Левша, - прошептал он. - Он левша.
  
  - Как ты.
  
  - Расскажи ещё.
  
  Об Элинор, рыжей и зеленоглазой, которая сказала Марет "я сама знаю" и которая в два года разговаривала с травами. Ведьма, дочь Мирены, хвостик, который всюду бегает за братом и кричит, когда не поспевает.
  
  - Элинор, - повторил Эйвен. - Красивое имя. Ведьмовское.
  
  - Мирена выбрала, из бабкиных записей. Означает "та, что несёт свет сквозь тьму".
  
  - Подходит. Для нашей дочери.
  
  Нашей. Альден замер на этом слове.
  
  - Нашей, - повторил Эйвен мягко. - Они наши. Твои, мои, Мирены, всех. Семья не делится. Ты знаешь.
  
  О Мирене, о книге, о том, как она заботится обо всех: об Альдене, о детях, о замке, о людях, о гоблинах, обо всём.
  
  - Она лучшая из нас, - сказал Эйвен тихо. - Всегда была. Лучшая.
  
  О Вариане, который приезжает каждый месяц, проверяет каналы Эйрена, ворчит на гобелены, привозит зелья и формулы. Сухие письма: "Каналы? Рост? Вес? Жду цифры."
  
  - Он не изменился, - засмеялся Эйвен.
  
  - Нет. И да. Он берёт Эйрена на руки, когда думает, что никто не видит. Бранд видит. Всегда.
  
  Эйвен смеялся серебряным смехом, тем, который Альден не слышал семь лет и помнил каждой клеткой тела.
  
  ***
  
  Потом Эйвен рассказывал. О поле, о звёздах, о Госпоже, которая по-прежнему гладит его по волосам и называет "мой упрямый мальчик". О том, что дух серебра - посланник Госпожи, и он бывает везде, даже в чертогах света, куда Чёрная Госпожа отправляет его с посланиями к сестре, и он видел Финна.
  
  - Финна? - Альден сел прямее. - Ты видел Финна?
  
  - Видел, - сказал Эйвен, и в его голосе смешались смех и нежность. - Он сначала отказался со мной разговаривать. Стоял, скрестив руки, с тем выражением, которое у него было, когда я пропускал зелья, и сказал: "Ты умудрился умереть. Несмотря на всё, что я сделал. Несмотря на обходные дорожки. Несмотря на зелья. Несмотря на мазь с серебряным мхом. Ты просто взял и умер." И не разговаривал со мной три визита.
  
  - Три визита?
  
  - Три. Потом простил. Потому что Финн. Потому что не умеет злиться долго. Он варит зелья из серебряных трав в чертогах света и ругает меня за то, что я не ем, даже здесь.
  
  - Даже здесь? - засмеялся Альден.
  
  - Даже здесь. Финн неизменен в любом мире.
  
  - Мирена будет рада, что он помнит.
  
  - Он помнит, каждый день и каждый час. Просил передать: пусть допишет книгу, и его главу, про мышиную мазь, пусть не выбрасывает, она важная.
  
  - Передам, - прошептал Альден.
  
  ***
  
  Ночь текла, серебряная, тёплая и бесконечная. Они сидели в поле под звёздами, плечом к плечу, рука в руке, как тогда, как всегда.
  
  Потом небо на востоке начало светлеть, чуть-чуть, еле заметно. Эйвен посмотрел на горизонт, на полоску, серую и розовую.
  
  - Рассвет.
  
  - Уже? Нет, не может быть, мы только...
  
  - Целая ночь. Каждая минута, каждое слово. Я запомню всё. До следующего раза.
  
  - Следующего?
  
  - Семь лет, - сказал Эйвен с улыбкой. - Я приду снова, через семь лет, и ещё через семь, и ещё. Каждый раз, пока ты здесь, в мире, живой.
  
  Он повернулся и взял лицо Альдена в ладони, тёплые и серебряные.
  
  - Не торопись ко мне. Не спеши. У тебя дети, которые ждут и которым нужен отец. У тебя Мирена, которая без тебя справится, но не хочет. У тебя замок, который стоит, потому что ты стоишь. У тебя мир, который ты спас со мной и продолжаешь спасать каждый день. Живи, Альден. Долго и ярко. Как обещал.
  
  - Обещал. Помню.
  
  - А потом, когда-нибудь, когда проживёшь всё, когда дети вырастут, когда Эйрен станет главой рода, когда Элинор унаследует блокнот Мирены, когда ты состаришься и поседеешь, когда посмотришь на мир и скажешь "хватит, я сделал всё", тогда приходи ко мне, в поле, к звёздам. И мы уйдём вместе.
  
  - Вместе?
  
  - Вместе. Я уговорю Госпожу, я упрямый, она знает и отпустит нас обоих, туда, где нет ни чёрного ни белого, где есть только мы, навсегда.
  
  - Обещаешь?
  
  - Когда я не держал обещания?
  
  - Всегда. Ты обещал не умирать. Трижды.
  
  - Я обещал стараться. Не умирать не обещал. Это разные вещи.
  
  Альден засмеялся сквозь слёзы, мокро, рвано и счастливо.
  
  - Тенвальд.
  
  - Валерон.
  
  Небо светлело, звёзды гасли, поле таяло, серебро уходило. Эйвен склонился и поцеловал его в губы, нежно и долго, как в последнюю ночь, как в первую, как навсегда.
  
  - Через семь лет. Жди. Я приду.
  
  - Буду ждать.
  
  - И ешь пироги. Все. Хельга расстраивается.
  
  - Ешь сам. Финн говорит, ты не ешь.
  
  - Даже в смерти, - прошептал Эйвен, - даже в смерти все хотят меня накормить.
  
  Серебро таяло, плащ растворялся, звёзды гасли, но улыбка оставалась последней, ярче всего.
  
  - Я люблю тебя, мой золотой принц, мой единственный. Через семь лет, через семьдесят, через вечность. Никому нас не разлучить.
  
  И растаял в рассвете, в серебре, в утреннем свете.
  
  ***
  
  Альден проснулся в усыпальнице, на полу, на одеяле, у саркофага. Серебряные свечи горели тихо, чашка с кривой ручкой стояла у изголовья.
  
  И на его щеках тёплые слёзы и на губах вкус серебра. Серебряный браслет на запястье был тёплым и светился ярче обычного, и если прислушаться, если совсем тихо, далёкий золотой второй ритм, слабый и еле заметный.
  
  Альден лёг обратно на одеяло, закрыл глаза и улыбнулся.
  
  ***
  
  У двери усыпальницы утром стоял поднос с завтраком и запиской: "Ешь. Не спорь. М."
  
  Альден поднял поднос и поднялся по ступеням в зимнее утро, в мир.
  
  В коридоре быстрый топот.
  
  - Папа! - крик, звонкий, на весь замок. - Папа, смотри! Я зажёг ещё одну! Больше! Смотри!
  
  Эйрен бежал к нему, светловолосый и черноглазый, с серебряной искрой на ладони, маленькой и яркой, природной, ещё не тьмой, но уже с тем самым тенвальдовским звоном.
  
  За ним Элинор, двухлетняя и рыжая, топала ножками по камню с оскорблённым лицом, потому что не успевала.
  
  - Па! Па! Тоже! Тоже скоти!
  
  Альден поставил поднос на пол и опустился на колени, раскрыв руки. И они врезались в него оба, с двух сторон, маленькие, тёплые и живые.
  
  - Смотри! - Эйрен раскрыл ладонь. Искра серебряная, тенвальдовская. - Красиво?
  
  - Красиво. Очень.
  
  - Как у дяди Эйвена?
  
  - Как у дяди Эйвена.
  
  - Па! - Элинор дёргала за рукав. - Тоже! Тоже хочу!
  
  - Ты ведьма, - сказал Эйрен авторитетно. - У тебя другое. Мама покажет.
  
  - Хочу как ты!
  
  - Нельзя.
  
  - Хочу!
  
  - Мирена! - крикнул Альден. - Твои дети!
  
  - Наши, - донеслось из комнаты с травами. - Наши дети. Не отнекивайся.
  
  Альден сидел на полу в коридоре с детьми на руках, с серебряной искрой, мерцающей на маленькой ладони, с рыжей макушкой, уткнувшейся в плечо.
  
  И улыбался, тихо и счастливо.
  
  Через семь лет. Жди. Я приду.
  
  Буду ждать. Обещаю.
  
  А пока живу. Как обещал. Каждый день, каждый удар, каждый пирог.
  
  И ещё чуть-чуть.
  
  Эпилог. Часть 5. Серебро и золото
  
  Королевская академия магов раскинулась в широкой долине, как двадцать два года назад, как сто лет назад, как пятьсот, неизменная и вечная, живущая по собственным законам.
  
  Высокие стены из светлого камня, отполированного временем и магией до мягкого сияния, охватывали территорию, которой позавидовал бы иной герцог. За ними поднимались десятки зданий, непохожих друг на друга, строившихся в разные эпохи разными мастерами, но составлявших вместе удивительно гармоничное целое.
  
  Учебные корпуса с высокими стрельчатыми окнами, жилые дома с черепичными крышами, увитые плющом, уже тронутым первым золотом осени. Библиотека, огромная и приземистая, похожая на мудрого старика, который сел отдохнуть и решил никуда больше не вставать. Магические башни, тонкие и устремлённые ввысь, увенчанные шпилями, на которых горели огни: белые, золотые, а одна, дальняя, - холодным чёрным светом, и двадцать два года назад мальчик с чёрными волосами и сбивающимся сердцем, увидев этот огонь, почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло в узнавании.
  
  Та же дорога. Те же аллеи старых лип и каштанов, те же фонтаны и лужайки, тот же воздух, дрожащий от концентрированной магии, как над горячим камнем в полдень.
  
  Двадцать два года назад по этой дороге ехал мальчик. Черноволосый, худой, двенадцатилетний, с девятью сундуками, полными зелий, засахаренных фруктов и тётушкиных записей, с сердцем, которое сбивалось, с тьмой, которую мир считал проклятием.
  
  Теперь по этой дороге ехал другой мальчик. С платиновыми волосами, черноглазый, двенадцатилетний, с сундуком, набитым Хельгиными пирогами, Мирениными зельями и строгими инструкциями Марет. С сердцем здоровым и сильным, с тьмой, которую мир научился считать даром.
  
  Эйрен Тенвальд. Глава рода. Двенадцать лет. Инициированный чёрный маг.
  
  Вариан настоял категорически, без обсуждений.
  
  - Мальчик пройдёт инициацию до Академии, - сказал он на совете, который созвал без приглашения и предупреждения, просто приехал, сел и заговорил. - Не как Эйвен, в восемь лет, без подготовки, в агонии. И не как Кейран, на втором курсе, в страхе. Правильно, под моим наблюдением, в контролируемых условиях. Чтобы привык, чтобы знал, что в нём, чтобы не боялся.
  
  - Ему одиннадцать, - сказал Альден.
  
  - Эйвену было восемь. Мне десять. Одиннадцать - идеально. Тьма уже зрелая, каналы сформированы, откладывать опаснее.
  
  - Вариан...
  
  - Я проведу лично. Марет рядом, Бригит рядом, Мирена рядом, ты рядом, весь замок рядом. Мальчик не будет один. Не как Эйвен. Не как я.
  
  И Эйрен прошёл инициацию в июне, в замке, в зале с камином, при всей семье. Вариан держал контур, Марет следила за пульсом, Бригит за энергией, Мирена записывала, Альден стоял рядом с браслетом, тёплым и светящимся.
  
  Эйрен закрыл глаза, открыл, и в чёрных глазах вспыхнуло серебро, яркое, чистое и звёздное. И золотые волосы мальчика изменились: стали светлее, холоднее, из тёплого золота превратились в платину, как будто тьма, войдя в него, выстудила солнце из прядей и оставила вместо него лунный свет.
  
  - Красиво, - прошептал он. - Папа, там звёзды.
  
  - Знаю, - сказал Альден. - Знаю.
  
  Мирена подняла голову и посмотрела на платиновые волосы сына, на серебро в чёрных глазах, и в её лице мелькнуло что-то, похожее на узнавание и на боль, и на гордость, и на всё сразу.
  
  Вариан стоял в стороне с каменным лицом и мокрыми глазами, которые он вытер быстро рукавом, думая, что никто не видит. Бранд видел. Как всегда.
  
  ***
  
  Альден спешился и помог Эйрену спуститься, хотя мальчик не нуждался в помощи: двенадцать лет, длинноногий и ловкий, с озорной улыбкой и с глубокими глазами.
  
  С бусинами в платиновых волосах. Три бусины: синяя, серебряная и золотая, которые Альден хранил все эти годы и вплёл в волосы сына в день инициации.
  
  У ворот Академии стояла карета с гербом Валеронов, белым солнцем на синем поле. Кристиан спешивался, всё такой же прямой и строгий, только с сединой на висках и морщинами вокруг глаз, которые появляются у мужчин, научившихся улыбаться после сорока. Рядом с ним стояла девочка, двенадцатилетняя, черноволосая и синеглазая, в синем дорожном платье, с подбородком, поднятым так, как поднимают подбородок дети, которые решили, что мир принадлежит им по праву рождения.
  
  Элеонора Валерон. Старше Эйрена на три месяца и ни на секунду не дававшая ему об этом забыть.
  
  - Эйрен! - крикнула она через весь двор и побежала, платье развевалось, чёрные волосы летели, синие глаза сияли.
  
  - Элеонора, - сказал Кристиан ей вслед, ровно и без надежды. - Достоинство.
  
  Элеонора обняла Эйрена так, что тот покачнулся, и тут же отступила и оглядела его с выражением старшей сестры, инспектирующей младшего брата.
  
  - Ты вырос. И волосы странные. Почему они такого цвета?
  
  - Инициация.
  
  - Красиво. Но странно. Ладно, не важно. Слушай, я всю дорогу читала устав Академии, там четыреста двенадцать правил, и половина из них глупые, но остальные нужно знать, я тебе расскажу, какие важные, а какие можно нарушать.
  
  - Элеонора, - сказал Кристиан, подойдя. - Устав Академии существует не для того, чтобы выбирать, какие правила нарушать.
  
  - Папа, ты сам говорил, что на втором курсе вылез из окна библиотеки, чтобы не попасться дежурному наставнику.
  
  - Я не говорил этого.
  
  - Мама говорила.
  
  Кристиан посмотрел на Альдена с выражением человека, женившегося на женщине, которая помнит каждое его слово и передаёт детям.
  
  - Изабелла, - сказал он.
  
  - Изабелла, - подтвердил Альден с улыбкой.
  
  Братья стояли во дворе Академии, каждый со своим ребёнком, и двадцать два года назад один из них стоял здесь же, двенадцатилетний, злой и колючий.
  
  - Ну, - сказал Альден, глядя на Эйрена. - Ну вот.
  
  - Вот.
  
  - Слушай наставников, особенно Нокс. Она лучшая, строгая, но лучшая.
  
  - Знаю. Дядя Вариан рассказывал. Триста раз.
  
  - Триста один. Ешь нормально, каждый день. Хельга передала семь коробок, раздай друзьям, заведи друзей.
  
  - Заведу.
  
  - И если кто-нибудь скажет хоть слово о тьме, о чёрной магии, о роде Тенвальд, о чём угодно - ты скажи мне, я приеду и испепелю их, лично.
  
  - Папа.
  
  - Лично. Испепелю.
  
  - Ты белый маг, ты не можешь испепелять, это испортит твою репутацию.
  
  - Репутация может гореть синим пламенем.
  
  - Если кто-нибудь будет обижать Эйрена, - сказала Элеонора, скрестив руки, - я разберусь первая. Я старшая.
  
  - На три месяца, - сказал Эйрен.
  
  - Старшая.
  
  Кристиан положил руку на плечо Элеоноры и посмотрел на неё сверху вниз, и в его лице, строгом и контролируемом, мелькнуло то, чего Альден раньше не видел в старшем брате и к чему так и не привык: нежность.
  
  - Элеонора. Ты Валерон. Помни это. Не позорь имя. Но и не прячься за ним. Будь собой. Это важнее фамилии.
  
  - Я знаю, папа.
  
  - И присматривай за Эйреном.
  
  - Я и так собиралась.
  
  - Я не нуждаюсь в присмотре! - сказал Эйрен.
  
  - Нуждаешься, - сказали Альден, Кристиан и Элеонора одновременно.
  
  Эйрен посмотрел на них троих с выражением человека, окружённого заговорщиками, и вздохнул по-тенвальдовски.
  
  ***
  
  Их вызвали к принимающим магам. Они стояли перед столом, за которым сидели трое наставников, и представлялись.
  
  Элеонора - первой, потому что старшая на три месяца и потому что пропустить её вперёд было проще, чем спорить.
  
  - Элеонора Валерон. Двенадцать лет. Белый маг.
  
  Потом Эйрен. Шагнул вперёд, выпрямился. Платиновые волосы с бусинами, синей, серебряной и золотой, чёрные глаза с серебром, спокойное невозмутимое лицо, несмотря на двенадцать лет.
  
  - Эйрен Тенвальд. Глава дома Тенвальд. Двенадцать лет. Инициированный чёрный маг, инициация в возрасте одиннадцати лет.
  
  Принимающий маг поднял голову от списка и посмотрел на мальчика. На платиновые волосы, на чёрные глаза с серебром, на бусины, на лицо, в котором было что-то знакомое, что-то, что он видел раньше, в другом лице, в другое время, в другой жизни.
  
  - Тенвальд, - повторил он тихо.
  
  - Тенвальд, - подтвердил Эйрен.
  
  И в коридоре за дверью, где новые ученики ждали своей очереди, прошёл шёпот, тихий и быстрый, как ветер по верхушкам деревьев.
  
  "Тенвальд. Слышали? Тенвальд. Как тот. Как Эйвен Тенвальд, который закрыл трещину."
  
  ***
  
  Альден стоял во дворе и смотрел, как Эйрен уходит к воротам, забросив сундук на плечо, рядом с Элеонорой, которая что-то ему объясняла, размахивая руками. Кристиан стоял рядом, и оба смотрели, как их дети исчезают в тени арки, светловолосый и черноволосая, Тенвальд и Валерон.
  
  - Странное чувство, - сказал Кристиан.
  
  - Какое?
  
  - Как будто мы только что отдали самое дорогое. И знаем, что это правильно. И всё равно.
  
  - Всё равно, - согласился Альден.
  
  Они стояли молча, два брата, во дворе Академии, где двадцать два года назад начиналась одна история и где сейчас начиналась другая.
  
  Серебряный браслет на руке Альдена был тёплым и тихо светился, и если прислушаться, далёкий золотой отзвук, еле заметный, но настоящий.
  
  ***
  
  Двадцать третье декабря. Четырнадцатый год. Седьмой во второй раз.
  
  Усыпальница, свечи, камень, одеяло, подушка.
  
  Альдену тридцать четыре. Ранняя седина на висках. Морщины у глаз, тёплые, от смеха, от детей, от жизни.
  
  Он лёг у саркофага и закрыл глаза.
  
  ***
  
  Серебряное поле. Звёзды.
  
  И Эйвен. Тот же, юный и сияющий, со звёздным плащом и улыбкой. С золотым браслетом на запястье, мерцающим тёплым светом.
  
  - Здравствуй.
  
  - Здравствуй.
  
  Они обнялись крепко и долго, как в первый раз, как каждый раз.
  
  - Ты поседел, - сказал Эйвен, касаясь виска с нежностью. - Тебе идёт.
  
  - А ты не изменился, - сказал Альден. - Ты выглядишь на двадцать. Это нечестно.
  
  - Привилегия мёртвых. Вечная молодость. Правда, скучная и без пирогов.
  
  Они сели в траве, плечом к плечу.
  
  - Рассказывай. Всё.
  
  И Альден рассказывал. Об Эйрене в Академии, о первом письме: "Папа, здесь здорово! Наставница Нокс страшная, но мне нравится! Комната на шестерых, сосед храпит! Пироги Хельги лучшие, все просят ещё! Я подружился уже с тремя! Целый сундук мало, пришли ещё!"
  
  Эйвен смеялся серебряным смехом.
  
  - Наставница Нокс. Она ещё там.
  
  - Ещё. Вечная, как горы.
  
  - Она мне снилась, здесь, один раз. Она сидит в кабинете ночью, с бокалом, смотрит на список учеников и находит имя, "Тенвальд, Эйрен", и улыбается. Той улыбкой, которую видели трижды за всю историю Академии.
  
  - Четырежды. Теперь четырежды.
  
  Об Элинор. Девять лет, рыжая и зеленоглазая, ходит за Миреной как тень, с маленьким своим блокнотом, записывает травы, рецепты и зелья ровным почерком.
  
  - Она копия Мирены. Абсолютная. С тем же лицом, с тем же "я сама знаю", с тем же блокнотом.
  
  - Бедный мир. Две Мирены.
  
  - Мир справится. Он уже пережил одну.
  
  Об Элеоноре, которая считает себя старшей сестрой Эйрена и которая на второй день в Академии отчитала третьекурсника за то, что тот назвал чёрную магию "тёмным ремеслом", и третьекурсник извинился, потому что синие валероновские глаза умеют быть страшнее любого заклинания.
  
  - Дочь Кристиана, - сказал Эйвен.
  
  - И Изабеллы. Это хуже.
  
  - Хуже, - согласился Эйвен.
  
  О Мирене, которая издала книгу, Финна и свою, их общую. "Полевое целительство: практическое руководство." С посвящением: "Финну, который начал. И Эйвену, который верил."
  
  - Финн знает, - сказал Эйвен тихо. - Я был у него. Рассказал. Он плакал три дня серебряными слезами, а потом сказал, что мышиная мазь описана неправильно и Мирена намеренно перепутала пропорции, потому что она всегда считала, что его пропорции слишком щедрые.
  
  - Она перепутала?
  
  - Намеренно. Он прав. Она тоже. Как всегда.
  
  О Вариане, который не изменился, который приезжает каждый месяц, проверяет, ворчит, привозит формулы и сладости для Элинор, тайком, думая, что никто не знает.
  
  - Все знают.
  
  - Конечно. Все всегда знали, что дядя Вариан - самый мягкий Тенвальд. Просто он этого не знает и не узнает, потому что мы ему не скажем.
  
  - Никогда.
  
  - Никогда.
  
  ***
  
  Потом Эйвен замолчал и посмотрел на Альдена долго, с серьёзным лицом.
  
  - Альден.
  
  - М?
  
  - Ты счастлив?
  
  Долгая тишина.
  
  - Да. Не так, как с тобой. Другим счастьем, тише и теплее. Но да. Эйрен смеётся, и я счастлив. Элинор хмурится, как Мирена, и я счастлив. Хельга ворчит, и я счастлив. Бранд кивает, и я счастлив. Вариан прячет сладости, и я счастлив.
  
  - Хорошо, - прошептал Эйвен. - Я просил "живи", и ты живёшь. Просил "ярко", и ты ярко. Просил "не превращайся в камень", и ты не превратился. Спасибо.
  
  - Не благодари. Семья не благодарит.
  
  - Миренино?
  
  - Миренино.
  
  Рассвет светлел. Звёзды гасли.
  
  - Через семь лет, - сказал Эйвен, вставая. - Эйрену будет девятнадцать. Выпускник, глава рода, маг. Ты расскажешь.
  
  - Расскажу.
  
  - И через семь после этого, и ещё. Пока.
  
  - Пока что?
  
  - Пока не надоем.
  
  - Ты мне не надоешь, никогда, это невозможно.
  
  - Даже когда я вот так? - и Эйвен поднял бровь.
  
  - Особенно когда ты вот так.
  
  Эйвен наклонился и поцеловал в губы, нежно.
  
  - До встречи, мой золотой принц.
  
  - До встречи, мой дух серебра.
  
  И серебро растаяло в рассвете, в свете.
  
  ***
  
  Альден проснулся в усыпальнице у саркофага. На губах серебро, на щеках слёзы, тёплые и счастливые. Серебряный браслет светился с далёким золотым отзвуком, тихим, но настоящим.
  
  Поднялся, сложил одеяло и подушку.
  
  У двери поднос с завтраком и запиской.
  
  "Ешь. Не спорь. М.
  
  P.S. Элинор сказала, что видела серебряную звезду у окна ночью. Я сказала - приснилось. Она сказала: "Я ведьма, мама, я отличаю сон от звезды." Наша дочь невозможная. Как все Тенвальды."
  
  Альден прочитал и улыбнулся.
  
  Поднялся по ступеням в зимнее утро, в свет, в мир, который стоял, который дышал и который жил.
  
  ***
  
  Замок Тенвальд стоит. Каменные стены, башни, мост, открытые ворота, дым из трубы. Витражные окна, синие, серебряные и чёрные, цветной свет на полу. Портреты над камином, мать и сын, чёрные волосы, зелёные и чёрные глаза, улыбки. На углу стола два маленьких брусничных пирога для тех, кто ушёл и не забыт. В библиотеке книги в хаосе, в системе, которая не система, которую никто не менял и не тронет. В усыпальнице серебряные свечи, горящие всегда. Чашка на саркофаге с кривой ручкой и отпечатками пальцев. В горах контур, семь узлов, серебряных и живых, формула работает, резонансная матрица держит, мир стоит.
  
  В Академии мальчик. С платиновыми волосами и чёрными глазами, с бусинами, синей, серебряной и золотой. Поднимает руку, левую, и на ладони вспыхивает тьма, серебряная, звёздная и чистая.
  
  И наставница, немолодая, высокая, с пронзительными глазами, смотрит и улыбается. В четвёртый раз.
  
  "Тенвальд, - говорит она. - Наконец-то."
  
  И мальчик улыбается. Той улыбкой, которую унаследовал от человека, которого никогда не видел, но знает: по рассказам, по портрету, по бусинам в своих волосах, по серебру в своих глазах.
  
  По звезде, самой яркой, которая каждую ночь горит над замком Тенвальд.
  
  И не гаснет.
   Никогда.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"