Риена
Любимец Чёрной Госпожи часть 1

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Эйвен Тенвальд - последний наследник древнего рода и чёрный маг с больным сердцем. Альден Валерон - блестящий белый маг, ставший его побратимом. Тьма и свет, серебро и золото - вместе они изменят мир, в котором чёрная магия считается проклятием, а не даром. Когда из глубин земли поднимается древнее зло, двоим придётся объединить то, что тысячу лет было разделено. Цена победы окажется выше, чем они готовы заплатить. Но ниже, чем цена отступления. История о любви, которая сильнее смерти. О тьме, которая оказалась светом. И о мальчике, который всегда возвращался.
  Глава 1. Замок в горах
  
  Высоко в горах, там, где ветер поёт среди каменных пиков и облака цепляются за острые вершины, словно клочья овечьей шерсти за терновник, стоял замок рода Тенвальд. Издали он казался суровым - тёмный камень, узкие башни, знамёна с серебряной вышивкой, бьющиеся на ветру, - и путник, не знавший здешних мест, мог бы решить, что это обиталище мрачных колдунов, от которого лучше держаться подальше. Но путник этот был бы неправ.
  
  Замки чёрных магов, вопреки всему, что о них шептали суеверные крестьяне на равнинах, славились уютом. И замок Тенвальдов не был исключением - пожалуй, он был лучшим тому подтверждением.
  
  Чёрные маги знали холод так, как не знал его никто. Сияющая тьма, текущая по их жилам, несла с собой вечную зиму - не ту, что приходит с первым снегом и уходит с капелью, а внутреннюю, глубинную, поселившуюся в самых костях. Оттого они и превращали свои жилища в крепости тепла, в убежища от стужи, которую носили в себе. Замок Тенвальдов согревали горячие источники, выведенные из самых недр горы. Вода по каменным желобам, вырезанным с таким искусством, что казались творением самой природы, стекала в несколько бассейнов - от прохладного, бодрящего, как горный ручей, до обжигающе-горячего, над которым клубился пар, пахнущий минералами. В самые лютые ночи, когда метель заволакивала горы и мир сжимался до размеров каменных стен, маги погружались в горячую воду, и жизнь снова казалась сносной.
  
  В каждой комнате, в каждом коридоре горели камины - не обычные, нет. Зачарованное пламя плясало, не рождая ни дыма, ни копоти, но даря ровное, ласковое тепло, от которого стены были тёплыми на ощупь, а каменные полы не леденили босых ног даже в разгар зимы. Стены укрывали гобелены - роскошные, сотканные с мастерством, которое выдавало руку не только искусной ткачихи, но и прикосновение магии. На них алели закаты над горными перевалами, серебрились водопады, бежали по осеннему лесу тонконогие олени. Они хранили тепло и превращали каменные залы в покои, где хотелось остаться.
  
  Но главным чудом замка были окна. Витражные стёкла - синие, алые, золотые, изумрудные - были вставлены в узкие стрельчатые рамы, и когда утреннее солнце поднималось над хребтом и его лучи пронзали цветное стекло, замок преображался. Коридоры заливало сказочным светом - пятна цвета ложились на стены и пол, медленно скользя вслед за солнцем, и суровая каменная крепость на несколько часов становилась похожа на дворец из детской сказки. Дети, жившие в замке, любили ловить ладонями цветные пятна и бегать за ними, когда те уползали прочь.
  
  Род Тенвальдов владел всеми окрестными землями - деревнями, что жались к подножию гор, густыми лесами, где водился зверь, и горными пастбищами, куда летом выгоняли коз и овец. Тенвальды не были из тех господ, от одного имени которых крестьяне бледнеют и прячут детей. Подати они брали справедливые, в голодные годы открывали закрома, а больных и раненых отправляли к замковым ведьмам, которые никому не отказывали в помощи. А главное - пока Тенвальды жили в своём замке, ни одна тварь из тех, что водились в горных ущельях и глухих чащобах, не смела приблизиться к человеческому жилью. Ни упырь, ни мертвяк, ни бродячий дух. И ни один разбойничий отряд не рискнул бы забрести в эти владения, зная, чьи знамёна реют над замком. Люди любили своих магов. Не той трепетной, подобострастной любовью, какой слабые любят сильных, а настоящей - тёплой, благодарной, спокойной.
  
  Но чёрные маги не отличались долгой жизнью. Даже высшие, укрытые плащом тьмы от худших её проявлений, редко доживали до глубокой старости. Сияющая тьма давала великую силу, но брала свою цену - медленно, неуклонно, как река подтачивает камень. И детей у чёрных магов рождалось немного: женщины, принявшие тьму, почти не могли выносить дитя, а мужчины нередко уходили из жизни прежде, чем успевали увидеть, как их наследники встанут на ноги.
  
  Сейчас в замке Тенвальдов жили два брата.
  
  Старший, Бранд, не был одарён. Магия обошла его стороной, как горный ручей обходит валун, - без злого умысла, но бесповоротно. Впрочем, Бранд никогда не жалел об этом - по крайней мере, не говорил ни слова сожаления вслух. Он был человеком основательным и надёжным, как сами горы, окружавшие замок. Широкоплечий, с крупными руками и спокойным, негромким голосом, он управлял хозяйством с той бесшумной уверенностью, с какой опытный капитан ведёт корабль в знакомых водах. Замок при нём работал, как хорошо смазанный механизм: запасы пополнялись вовремя, стены чинились до того, как трещина успевала расползтись, арендаторы получали помощь в срок. Жена его, Хельга, была женщиной с тёплым голосом и вечно пахнущими сдобой руками - в замке всегда пахло свежим хлебом и пирогами, и в этом была немалая её заслуга. Двое их сыновей, Торвин и Лейф, росли здоровыми и шумными, как и полагается мальчишкам в горном замке, где есть где побегать и что исследовать.
  
  Но главой рода был младший брат. Так повелось издревле - только маг мог стоять во главе магического дома, только одарённый мог говорить от имени рода и нести ответственность перед короной. Младший Тенвальд был магом - не великим, не прославленным, но честным и старательным. Он делал для своих земель и людей всё, что было в его силах, и этого хватало.
  
  Он женился по любви, что среди знатных семей было скорее исключением, чем правилом. Его избранница, прекрасная девушка из рода, не знавшего магии, покорила его сердце - но сама так и не смогла полюбить то, что составляло суть его жизни. Она любила мужа, но отводила взгляд, когда чёрное пламя плясало на его ладонях. Она целовала его руки, но вздрагивала, когда они были холодны после заклинаний. Она спала рядом с ним, но просыпалась с тревогой, когда тьма в нём ворочалась и шептала во сне.
  
  У них родился сын. Прекрасный мальчик - черноглазый и черноволосый, с тонкими чертами лица и взглядом, в котором уже в раннем детстве проглядывало нечто большее, чем обычное детское любопытство. Он был одарён. Это стало ясно рано - по тому, как он замирал, прислушиваясь к чему-то, чего другие не слышали, по тому, как пламя в камине чуть вздрагивало, когда он заходил в комнату.
  
  Жили в замке и две тётушки-ведьмы - Марет и Бригит, незамужние сёстры, давно ставшие неотъемлемой частью замковой жизни. Марет, старшая, была сухонькой и строгой женщиной с пронзительными серыми глазами, которые, казалось, видели насквозь и людей, и их хвори. Она знала о травах и зельях больше, чем иные королевские лекари, и в её покоях всегда стоял густой, многослойный запах сушёных трав, корений и чего-то горьковатого, неуловимого, от чего пощипывало в носу. Бригит, младшая, была полной её противоположностью - мягкая, улыбчивая, с руками, которые, казалось, сами по себе были лекарством. Говорили, что она обладала редким даром: одним прикосновением могла унять боль, не исцелить рану, но дать передышку, позволить телу вздохнуть и собраться с силами.
  
  А ещё была Мирена - дочь Бригит, ровесница маленького наследника, с копной огненно-рыжих волос и россыпью веснушек на носу. Озорная, бесстрашная, вечно придумывающая какие-нибудь безумные затеи, от которых у Хельги седели волосы, а у Марет поджимались и без того тонкие губы. Мирена унаследовала материнский ведьмовской дар, но характером пошла невесть в кого - будто горный ветер поселился в маленькой рыжей девчонке и никак не мог угомониться.
  
  Когда наследнику рода Тенвальд исполнилось восемь лет, случилось то, что навсегда изменило всё.
  
  Глава рода не был сильным магом. Он знал это, и это знание тяготило его - не из тщеславия, нет, но из чувства долга. Он должен был защищать свои земли, свой род, своих людей, а силы его было недостаточно. И он пытался развить её, тянулся к сияющей тьме, звал её, впускал в себя больше, чем мог удержать, - как человек, который пытается удержать в горсти горную реку.
  
  В тот вечер чёрная энергия вышла из-под контроля.
  
  Это началось в рабочем кабинете - тяжёлый дубовый стол, свечи, раскрытые книги с заклинаниями - и в мгновение ока перестало быть простой магической практикой. Тьма вырвалась, как зверь из клетки, - чёрный вихрь, воющий на частоте, от которой закладывало уши и дрожали стены. Витражные стёкла завибрировали в рамах, пламя в каминах дрогнуло и съёжилось. По замку прокатилась волна ледяного воздуха, от которого перехватывало дыхание.
  
  Слуги бежали, крича. Хельга прижимала к себе сыновей. Тётушки-ведьмы метнулись к кабинету, но остановились у порога - их природная магия была бессильна перед этой бурей. Мать мальчика стояла у стены, прижав ладони ко рту, широко раскрытые глаза полные такого ужаса, словно она видела наяву свой самый страшный кошмар.
  
  Только более сильный чёрный маг мог бы попытаться усмирить это. Но в замке не было другого чёрного мага.
  
  Был только мальчик.
  
  Восьмилетний ребёнок, стоявший босиком на холодном каменном полу в ночной рубашке, с растрёпанными чёрными волосами и огромными тёмными глазами, в которых отражался вихрь чужой, вырвавшейся на свободу силы. Он смотрел на тьму, пожиравшую кабинет отца, и внутри него, в самой глубине, там, где зарождаются молитвы и отчаяние, поднялся беззвучный крик.
  
  Госпожа. Помоги мне. Пожалуйста.
  
  И Чёрная Госпожа откликнулась.
  
  Она пришла не громом и не бурей - она пришла тишиной. Мир вокруг мальчика словно замер, звуки отступили, и в его сознании, мягко и властно, как луна выходит из-за туч, возник образ. Прекрасная дева - нет, не дева, нечто большее, древнее, необъятное, - но принявшая облик, который мог вместить детский разум. Чёрный плащ, ниспадающий с её плеч, был как кусок ночного неба, и звёзды на нём горели настоящим, живым светом. Её лицо было бледным и прекрасным, её глаза - бездонными колодцами, в которых мерцали далёкие галактики.
  
  Она протянула к нему руки - и в его ладонях оказался шар. Сияющий, чёрный, пульсирующий, как живое сердце. Он был холоден, как лёд, как смерть, как пространство между звёздами.
  
  Возьми, - прошептала она. - Ты справишься. Я буду с тобой.
  
  Мальчик сжал шар - и мир взорвался холодом.
  
  Сияющая тьма хлынула в него, как горная река врывается в узкое ущелье, - неудержимо, безжалостно, заполняя собой всё. Она текла по жилам ледяным потоком, и каждая жилка, каждый канал, по которому течёт в маге сила, полыхнул болью, словно по ним провели раскалённым клинком, только наоборот - не жаром, а невыносимым, обжигающим холодом. Мальчик вскрикнул, но не выпустил шар. Его маленькие пальцы побелели, губы посинели, тело сотрясала дрожь, но он стоял.
  
  Плети заклинание, - голос Чёрной Госпожи был тёплым, единственным теплом в этом океане льда. - Я покажу тебе. Нить за нитью. Не торопись.
  
  И он плёл. Восьмилетний ребёнок, впервые принявший чёрную энергию, которую его ровесники не примут ещё пять или шесть лет, стоял в сердце воющего вихря и плёл связывающее заклинание, повторяя за голосом в своей голове. Нить за нитью, узел за узлом. Тьма сопротивлялась, рвалась, выла - но он держал. Слёзы замерзали на его щеках, боль стала такой привычной, что он перестал её замечать.
  
  Вихрь сжался. Дрогнул. И - замер, связанный, пойманный, как дикий зверь в сети.
  
  А потом мальчик увидел то, от чего мир рухнул.
  
  Его отец лежал на полу кабинета. Тьма, вырвавшись, не пощадила того, кто её выпустил. Мальчик не сразу понял, что видит, а когда понял - из него словно разом вынули всё, что держало его на ногах. Он упал на колени рядом с тем, что осталось от его отца, и мир почернел - не тьмой магии, а тьмой обычной, человеческой, детской - тьмой горя, которое слишком велико для маленького сердца.
  
  Его нашли так - скорчившегося на холодном полу рядом с телом отца, без сознания, ледяного, как камень, почти не дышащего. Бригит первая коснулась его лба и отдёрнула руку - он был настолько холоден, что обжигал.
  
  Его мать нашли у стены, где она стояла. Она не двигалась. Глаза её были открыты, но взгляд - пуст, как заброшенный дом.
  
  Мальчик долго находился между жизнью и смертью. Его маленькое тело, не готовое принять такую силу, боролось и сдавалось, боролось и сдавалось. Сияющая тьма, хлынувшая в него слишком рано, слишком яростно, опалила его энергетические каналы, как кипяток опаляет молодое деревце, - они не были разрушены, но обожжены, повреждены, искорёжены. А его сердце - маленькое, восьмилетнее, бившееся так храбро в ту страшную ночь - надломилось под напором силы, которая предназначалась для взрослого мага.
  
  Тётушки-ведьмы не спали ночами. Марет варила зелья - одно за другим, тёмные, пахнущие землёй и горечью, горячие, чтобы согреть тело, которое не желало быть тёплым. Бригит держала его за руку часами, вливая в него по капле свой дар, унимая боль, которая грозила убить его даже во сне. Они сменяли друг друга у его постели, и ни одна не показывала другой, как дрожат её руки и как мало надежды осталось в сердце.
  
  А в его снах приходила Чёрная Госпожа.
  
  Она приходила не в обличье грозной богини, не в величии и мощи, - она приходила тихо, как приходит мать к больному ребёнку. Садилась на край его постели - там, во сне, у него тоже была постель, мягкая, тёплая, какой настоящая быть не могла, потому что его тело было ледяным, - и гладила его по волосам. Её пальцы были прохладными, но не холодными, и от их прикосновения боль отступала.
  
  Потерпи, - шептала она, и в её голосе была нежность, которой мальчик никогда не слышал от собственной матери - не потому что та не любила, а потому что та любила иначе, с тревогой и страхом, а в голосе Госпожи не было страха, только бесконечное, звёздное терпение. - Потерпи, маленький мой. Ты справишься. Ты уже справился с самым трудным.
  
  И мальчик терпел.
  
  Он очнулся на исходе третьего дня. Открыл глаза - тёмные, огромные на осунувшемся лице - и увидел склонившуюся над ним Бригит. Она плакала, не замечая этого. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться её щеки, и не смог - рука была слабой, как у новорождённого. Но он был жив. Жив.
  
  Выздоровление было долгим, мучительным. Его тело, однажды пронзённое сияющей тьмой, уже никогда не будет прежним - он знал это, хоть ему и не говорили. Он чувствовал своё сердце - не так, как чувствуют его здоровые люди, не замечая, - а постоянно, как чувствуют занозу, ноющую рану, напоминание о той цене, которую он заплатил.
  
  А его мать... Его мать так и не вернулась.
  
  Из глубин собственного разума. Ужас той ночи выжег в ней что-то, без чего человек не может оставаться собой. Она жила, дышала, ела - когда заставляли - но рассудок её был разбит, как витраж, в который бросили камень. Осколки ещё были, но собрать их воедино было уже невозможно.
  
  И хуже всего - хуже безумия, хуже пустого взгляда - было то, что она не могла видеть собственного сына. Когда его, едва вставшего с постели, привели к ней - он так хотел увидеть маму, так хотел, чтобы она обняла его и сказала, что всё будет хорошо, - она посмотрела на него и закричала. Страшно, пронзительно, так, что слуги за три стены слышали. Она смотрела на своего ребёнка и видела в нём тьму, ту самую тьму, что убила её мужа, и её крик был криком человека, смотрящего в лицо своему кошмару.
  
  Мальчика увели. Он не плакал. Он шёл по коридору замка, маленький и прямой, и молчал, и только руки его были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони.
  
  Бранд взял всё на себя. Без лишних слов и без сантиментов - так же, как он чинил крышу после бури или укреплял стену после обвала. Было то, что было. Нужно было жить дальше. Он забрал мальчика к себе, в свою часть замка, где Хельга следила, чтобы ребёнок вовремя ел, достаточно спал и хотя бы изредка вспоминал, что кроме магии и долга существуют ещё простые радости жизни.
  
  Но одну вещь Бранд сказал ему сразу, в первый же день, когда мальчик был достаточно крепок, чтобы стоять прямо.
  
  - Ты - глава дома Тенвальд, - сказал он, положив тяжёлую руку на худое плечо племянника. Голос его был ровным, без жалости и без ласки - просто правда, твёрдая, как горный камень. - Ты понимаешь, что это значит?
  
  Мальчик посмотрел на него снизу вверх. Тёмные глаза на бледном, исхудавшем лице. Восемь лет. Обожжённое сердце, опалённые каналы, мать, которая кричит при виде него, мёртвый отец.
  
  - Да, дядя, - ответил он. Тихо. Твёрдо. - Я понимаю.
  
  Бранд смотрел на него долго. Потом кивнул. И больше они к этому не возвращались.
  
  Глава 2. Прощание и раздор
  
  Семейная усыпальница Тенвальдов была высечена в скале, на которой стоял замок, - глубоко, в самом её сердце, где не доставал ни ветер, ни мороз. Узкий коридор, освещённый зачарованными огнями, что горели ровным, неугасимым пламенем цвета лунного камня, вёл в круглый зал с низким сводчатым потолком. По стенам тянулись ниши - каменные ложа, на которых покоились Тенвальды, ушедшие прежде. Над каждой нишей было высечено имя и знак рода - расколотая звезда, символ сияющей тьмы, укрощённой человеческой волей. Здесь было тихо, как бывает тихо только в местах, где живые приходят ненадолго, а мёртвые - навсегда.
  
  День похорон выдался ясным. Солнце стояло высоко, холодное и белое, и горные вершины сверкали так, что больно было смотреть. Словно сами горы оделись в траур - строгий, суровый, без лишней слезливости.
  
  Эйвен стоял у входа в усыпальницу, прямой и неподвижный, и смотрел, как тело его отца, завёрнутое в чёрное полотно с серебряной вышивкой, несли по узкому коридору четверо слуг. Он был бледен, и тёмные тени под глазами делали его лицо старше - не на год и не на два, а так, словно за эти дни между жизнью и смертью он прожил целую жизнь, чужую, взрослую, и она легла на его детские черты тенью, которая уже не сойдёт. Рядом стоял Бранд - каменная стена, скала, - и его тяжёлая рука лежала на плече мальчика. Не для утешения. Для опоры.
  
  Хельга тихо плакала, прижимая к себе Лейфа, который, против обыкновения, был тих и не вертелся. Торвин стоял чуть поодаль, стиснув зубы, - в свои пятнадцать он уже понимал, что смерть не требует слёз, она требует памяти. Марет и Бригит стояли рядом, две тёмные фигуры в простых платьях, и губы Марет двигались в беззвучном шёпоте - то ли молитва, то ли старое ведьмовское напутствие для уходящего. Мирена жалась к матери, непривычно притихшая, и её рыжие волосы были единственным ярким пятном в этом скорбном собрании.
  
  Мать Эйвена на похороны не вышла. Она осталась в своей комнате, в кресле у окна, глядя в никуда взглядом, в котором не было ни горя, ни понимания. Хельга пыталась одеть её, причесать, вывести - но она лишь тихо качала головой, и губы её шептали что-то, чего никто не мог разобрать. Её оставили.
  
  Тело уложили в нишу. Марет произнесла слова прощания - старые, правильные, те, что говорили в горах над мёртвыми магами, когда мир был молод. Бригит запечатала нишу заклинанием - мягким, тёплым, оберегающим. Высеченные в камне огни дрогнули и на мгновение вспыхнули ярче, приветствуя нового обитателя.
  
  Эйвен не проронил ни слезинки. Он стоял, и его тёмные глаза были сухи, и только его дыхание - слишком частое, слишком неровное - выдавало, чего ему это стоило.
  
  Вариан Тенвальд прибыл к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западным пикам и тени ложились на горные склоны длинными тёмными пальцами.
  
  Его почувствовали прежде, чем увидели. Даже Бранд, лишённый дара, ощутил это - мимолётное чувство, как если бы воздух стал вдруг чуть плотнее, чуть тяжелее, и где-то на самом краю слышимости зазвучала низкая, гудящая нота, от которой зудело в зубах. Марет, перебиравшая травы в своих покоях, замерла с пучком полыни в руке и медленно подняла голову. Мирена, задремавшая у камина, вздрогнула и проснулась.
  
  А Эйвен, сидевший у окна в своей комнате, обхватив колени руками, вдруг выпрямился. Тьма внутри него - та, что поселилась в нём навсегда и теперь была частью его, как кровь и дыхание, - тьма шевельнулась, отзываясь на присутствие чего-то родственного. Чего-то неизмеримо более могучего.
  
  Вариан Тенвальд въехал во двор замка верхом, один, без свиты и без слуг. Высокий, тёмноволосый, с резкими, словно вырезанными из камня чертами лица и глазами, в которых стояла такая бездонная чернота, что люди невольно отводили взгляд. Ему не могло быть больше двадцати пяти, но возраст его было трудно определить - сияющая тьма, полностью подчинённая и ставшая частью его существа, придавала ему ту особую, нечеловеческую неподвижность черт, что бывает у статуй и у людей, заглянувших слишком далеко за край.
  
  Он был высшим чёрным магом. Одним из немногих ныне живущих. И это чувствовалось - не в каком-то конкретном проявлении, не в блеске глаз и не в грозности жестов, а во всём его существе разом, как чувствуется глубина омута, даже если вода спокойна.
  
  На его плечах лежал плащ тьмы - дар Чёрной Госпожи, знак высшего мастерства. Полностью чёрный, он не был просто тканью - он был сгустком укрощённой тьмы, и его складки двигались так, словно в них жил ветер, которого никто, кроме плаща, не чувствовал. На капюшоне горела одна-единственная звезда - яркая, пронзительная, живая, как настоящая звезда, случайно упавшая с неба и застрявшая в ткани мрака.
  
  Вариан спешился, передал повод подбежавшему конюху - тот отшатнулся, но повод взял, и это можно было считать храбростью - и окинул двор замка взглядом, от которого у дворовых собак подогнулись лапы.
  
  - Где мальчик? - спросил он вместо приветствия.
  
  Голос у него был под стать лицу - ровный, лишённый выражения, как поверхность горного озера зимой.
  
  Его провели в усыпальницу - он пожелал отдать дань уважения умершему, прежде чем говорить о живых. Он стоял перед запечатанной нишей несколько минут, неподвижный и молчаливый, и никто не мог сказать, была ли на его каменном лице хоть тень скорби. Потом он положил ладонь на камень, и под его пальцами на мгновение вспыхнул чёрный свет - холодный, но не враждебный, как прощальный салют от одного мага другому. От одного Тенвальда - другому.
  
  Затем он повернулся и сказал:
  
  - Я хочу видеть ребёнка.
  
  Его привели в залу, где горел камин и куда Хельга принесла горячий отвар и пироги - по привычке, по потребности быть хозяйкой, даже когда мир рушится. Вариан к пирогам не притронулся. Он стоял у камина, и его плащ мерно колыхался, хотя в зале не было сквозняка, и звезда на капюшоне мерцала, бросая на стены короткие вспышки холодного света.
  
  Эйвен вошёл сам. Без поддержки, хотя ноги его ещё не вполне окрепли и каждый шаг давался усилием, которое он тщательно скрывал. Он был в чистой одежде - Хельга постаралась, - но никакая одежда не могла скрыть его худобу, бледность, тёмные тени под глазами. Он остановился в дверях и посмотрел на Вариана.
  
  Вариан посмотрел на него.
  
  Несколько мгновений они молчали - молодой высший маг и восьмилетний ребёнок, - и тишина эта была наполнена чем-то, чего остальные присутствующие не могли ни слышать, ни видеть. Тьма узнавала тьму. Сила - силу. Вариан чуть сузил глаза - единственное выражение, появившееся на его лице за всё время, - и в его непроницаемом взгляде мелькнуло нечто, похожее на удивление.
  
  - Подойди, - сказал он.
  
  Эйвен подошёл. Без страха, без колебания, на подламывающихся от слабости ногах, но с прямой спиной и поднятым подбородком.
  
  Вариан опустился на одно колено - неожиданный жест от человека, который, казалось, был создан, чтобы смотреть на мир сверху вниз, - и оказался с мальчиком лицом к лицу. Он поднял руку и положил ладонь ему на грудь, туда, где билось повреждённое сердце. Его пальцы были холодными, но иначе, чем у Эйвена, - это был холод контролируемый, укрощённый, обращённый в инструмент. Мальчик вздрогнул, но не отступил.
  
  Долгая минута. Вариан молчал, и его лицо не менялось, но что-то в глубине его тёмных глаз двигалось - он слушал, чувствовал, читал то, что тьма в жилах мальчика рассказывала ему о той страшной ночи.
  
  Потом он убрал руку и встал.
  
  - Каналы обожжены, - сказал он, и его голос был ровным, как доклад лекаря, хотя речь шла о ребёнке, стоявшем в двух шагах от него. - Сердце повреждено. Он принял тьму слишком рано. - Пауза. - Но он жив. И он невероятно силён. Если его правильно обучить, он станет одним из сильнейших магов поколения. Если неправильно - он убьёт себя или кого-нибудь ещё до совершеннолетия.
  
  Он обвёл взглядом присутствующих - Бранда, Хельгу, тётушек, - и в его глазах не было ни тепла, ни мягкости, только холодная констатация факта.
  
  - Я забираю его с собой.
  
  Тишина, наступившая после этих слов, была такой, что слышно было, как потрескивает зачарованное пламя в камине.
  
  - Нет.
  
  Это сказал Бранд. Просто, коротко, тяжело - как опустил на стол кузнечный молот. Он стоял у стены, скрестив руки на широкой груди, и смотрел на Вариана прямо, без трепета, - как человек, привыкший смотреть на горы и не бояться их величины.
  
  Вариан повернулся к нему. Медленно. С тем особым, ледяным спокойствием, которое у обычных людей предшествует гневу, а у высших магов - непредсказуемости.
  
  - Повтори, - сказал он.
  
  - Нет, - повторил Бранд. - Мальчик останется здесь.
  
  - Ты не понимаешь, о чём говоришь.
  
  - Я прекрасно понимаю. - Бранд шагнул вперёд, и хотя он был ниже Вариана и не обладал ни каплей магии, от него исходило нечто, перед чем сила тьмы была бессильна - упрямство человека, стоящего на своём. - Он ребёнок. Восьми лет. Он только что потерял отца. Его мать не узнаёт его. Он едва стоит на ногах. И ты хочешь увезти его - куда? В свой замок? К себе? - Он произнёс это "к себе" так, словно речь шла о волчьем логове. - Ты хоть раз в жизни заботился о ком-нибудь, кроме своей магии?
  
  - Мне не нужно заботиться, - ответил Вариан, и температура в зале, казалось, упала на несколько градусов. - Мне нужно его учить. Здесь некому. Ты - не маг. Ведьмы - не чёрные маги. А мальчик - мальчик принял сияющую тьму в восемь лет, и если кто-нибудь не научит его управлять тем, что в нём сидит, следующий выброс разнесёт не комнату, а весь замок вместе со всеми, кто в нём живёт.
  
  - Не смей! - голос Хельги дрогнул, и она шагнула вперёд, встав рядом с мужем. - Не смей говорить об этом ребёнке, как о... как об оружии, которое нужно настроить! Он маленький мальчик, которому нужны люди, которые его любят, а не...
  
  - Любовь, - перебил Вариан, и в его голосе впервые мелькнуло что-то, похожее на эмоцию, - или, скорее, на её тень, холодную и колючую, - не спасёт его, когда тьма снова вырвется из-под контроля. А она вырвется. И вашей любовью нельзя будет залатать дыру в стене, через которую будет виден склон горы.
  
  - Он никуда не поедет.
  
  Бранд сказал это так, что даже зачарованное пламя в камине дрогнуло. Не от магии - от силы человеческого голоса, от непреклонности, которая не знает ни заклинаний, ни волшебства, но от которой отступали и маги, и короли. Он стоял перед высшим чёрным магом, перед человеком, который мог бы одним движением обратить его в пыль, и не отступал ни на шаг.
  
  - Он мой племянник. Он глава моего дома. Он останется здесь, с людьми, которые его любят, и я не отдам его бесстрастному...
  
  Он запнулся, подыскивая слово, и нашёл его:
  
  - ...чудовищу, для которого дети - учебный материал.
  
  Воздух в зале стал таким тяжёлым, что давил на плечи. Плащ Вариана шевельнулся - резко, будто его хлестнул внезапный порыв ветра, хотя окна были закрыты. Звезда на капюшоне вспыхнула так ярко, что на мгновение осветила весь зал холодным белым светом. Тени в углах удлинились, потемнели, поползли по стенам, как живые. Хельга отступила на шаг. Бригит прижала к себе Мирену. Марет сжала губы так, что они превратились в тонкую белую линию.
  
  Вариан смотрел на Бранда, и в его глазах - впервые, быть может, за годы - появилось нечто, похожее на настоящее чувство. Не гнев даже - нечто более глубокое, тёмное, древнее, как обида ребёнка, которого назвали чудовищем те, кого он пытался защитить.
  
  Мгновение висело, как топор гильотины.
  
  А потом - плащ опал. Тени отступили. Звезда на капюшоне потускнела до обычного мерцания. Вариан выдохнул - тихо, почти беззвучно, и только тот, кто стоял совсем рядом, мог бы заметить, как дрогнул его каменный фасад.
  
  - Хорошо, - сказал он. Ровно. Холодно. Как лезвие, убранное обратно в ножны. - Пусть будет по-твоему.
  
  Бранд не расслабился. Стоял, как стоял, и смотрел, как смотрел.
  
  Вариан направился к двери. У самого порога он остановился и обернулся. Его взгляд скользнул мимо Бранда, мимо Хельги, мимо тётушек - и остановился на Эйвене, который всё это время стоял в углу залы, тихий и незаметный, как тень. Мальчик смотрел на Вариана своими тёмными, слишком взрослыми глазами, и в этом взгляде не было ни страха, ни осуждения - только внимание. Острое, болезненное, детское внимание.
  
  - Вы - идиоты, - сказал Вариан, и это прозвучало не как оскорбление, а как диагноз. - Все вы. Упрямые, сентиментальные, слепые идиоты.
  
  Он помолчал. Потом добавил:
  
  - Я буду приезжать раз в год. Проверять, чему он научился. Если обнаружу, что мальчик не продвинулся или что его жизни что-то угрожает из-за вашей заботливой безграмотности, - я заберу его. И тогда уже никакие слова меня не остановят.
  
  Он не стал дожидаться ответа. Плащ тьмы всколыхнулся за его спиной, звезда на капюшоне мигнула, и Вариан Тенвальд вышел из зала, оставив после себя холод, запах зимней ночи и тишину, в которой долго ещё никто не решался заговорить.
  
  Бранд опустился на скамью. Тяжело, как человек, который только что держал на плечах гору и наконец позволил себе её опустить. Хельга бросилась к нему, схватила за руку, и он сжал её пальцы - крепко, до боли, но она не вырвала руку.
  
  - Ты с ума сошёл, - прошептала она, и в её голосе смешались ужас и гордость. - Ты спорил с высшим магом. Он мог...
  
  - Мог, - коротко согласился Бранд. - Но не стал.
  
  Он посмотрел туда, где стоял Эйвен. Мальчик не двигался с места, и его тонкие пальцы, которые три недели назад сжимали сияющий чёрный шар силы, теперь сжимали край собственной рубашки.
  
  - Иди сюда, - сказал Бранд.
  
  Эйвен подошёл. И Бранд - неловко, как человек, не привыкший к нежности, - положил ему руку на голову. Тяжёлую, тёплую, надёжную.
  
  - Ты дома, - сказал он. - И ты останешься дома.
  
  Мальчик кивнул. И впервые за всё это время - за все эти страшные недели - его тёмные глаза блеснули. Не слезами, нет. Но чем-то живым, тёплым, человеческим, что тьма не смогла отнять.
  
  Глава 3. Детство в горах
  
  Так маленький маг остался один - и не один.
  
  Без отца, чья могила светилась тихим чёрным огнём в глубине родовой усыпальницы. Без матери, которая жила в замке, но была дальше, чем мёртвые, - за стеной безумия, непроницаемой, как горный хребет. С ответственностью главы рода, титулом, который лёг на его худые мальчишеские плечи, как плащ, сшитый на взрослого. Восемь лет, обожжённое сердце и сила внутри, способная обрушить стены.
  
  Но у него был дядя Бранд, чья надёжность была такой же неотъемлемой частью замка, как его каменные стены. Была тётя Хельга, пахнущая сдобой и корицей, которая, не говоря громких слов, просто включила его в свою жизнь - как включают лишний прибор за обеденный стол, как само собой разумеющееся, не требующее ни обсуждений, ни благодарности. Были старшие братья - не по крови, но какое это имело значение? Торвин, серьёзный не по годам, который никогда не позволял младшим забыть, что за привилегиями стоят обязанности, и Лейф, неугомонный весельчак, умевший рассмешить даже Марет, что само по себе граничило с чудом. Были тётушки-ведьмы, с их травами, зельями и тихой, неброской заботой, от которой в замке всегда пахло мятой и чабрецом, а раны - и телесные, и душевные - заживали чуть быстрее, чем положено природой.
  
  И была Мирена. Рыжий вихрь. Ведьмочка. Сестра, хоть и не по крови, - по чему-то большему: по детству, разделённому на двоих, по смеху и слезам, по синякам и приключениям, по всему тому бесценному, незаменимому, из чего складывается настоящая семья.
  
  Дни Эйвена были заняты с рассвета до заката - и это, пожалуй, было к лучшему, потому что в пустые часы приходили мысли, а мысли восьмилетнего мальчика, пережившего то, что он пережил, не были добрыми гостями.
  
  Утро начиналось с магии. Не с той грозной, ослепительной магии, что едва не убила его, - с тихой, осторожной, кропотливой работы. Марет, хоть и была ведьмой, а не чёрным магом, понимала основы достаточно, чтобы направлять его в простейших упражнениях: контроль дыхания, удержание потока, плетение малых заклинаний. Сияющая тьма в его жилах была как дикая река, запертая в слишком узком русле, - она давила на стенки, рвалась наружу, и задача Эйвена была не дать ей воли, не позволить ей течь свободно, а приучить к повиновению. Капля за каплей. День за днём. Это было утомительно, скучно и абсолютно необходимо - потому что если бы он хоть на день перестал практиковаться, сила начала бы расти сама по себе, и рано или поздно всё повторилось бы.
  
  Он занимался в небольшой комнате в восточной башне, где стены были покрыты защитными рунами - старыми, вырезанными ещё его дедом. Если что-то шло не так, руны вспыхивали серебром и поглощали выброс. Пока что им не пришлось работать ни разу. Эйвен был осторожен. Он помнил.
  
  А ночью приходила та, кто учила его по-настоящему.
  
  Чёрная Госпожа являлась ему во снах, и сны эти были не похожи на обычные - они были яркими, чёткими, объёмными, как сама явь, а может, и ярче. Она приходила в своём плаще, усыпанном звёздами, и каждый раз звёзды на нём складывались в новые созвездия, словно само небо никогда не повторялось в её присутствии.
  
  Иногда она учила.
  
  Во сне пространство подчинялось ей, и она создавала для мальчика целые миры - тренировочные залы из чёрного хрусталя, поля, засыпанные серебристым снегом, пещеры, в которых тьма была живой и послушной. Она показывала ему потоки силы - не словами, а образами: вот так тьма течёт, как река, и ты должен стать берегами; вот так она сжимается, как пружина, и ты должен стать рукой, что её удерживает; вот так она расцветает, как цветок, и ты должен стать садовником, а не зрителем. Она была терпелива - бесконечно, нечеловечески терпелива, как может быть терпелива только та, для кого время течёт иначе, чем для смертных.
  
  Ещё раз, - говорила она, когда у него не получалось, и в её голосе не было ни раздражения, ни разочарования. - Не торопись. Тьма не любит спешки. Она любит точность.
  
  А иногда - иногда она не учила.
  
  Иногда, когда он приходил в её сон усталый, измотанный, с гудящими от упражнений каналами и ноющим сердцем, она просто усаживала его рядом с собой. Во сне у неё было любимое место - утёс над бескрайним ночным океаном, где волны были из жидкого серебра, а небо - бездонным и полным незнакомых созвездий. Она садилась на край, и её плащ стекал по камням, как пролитая ночь, и мальчик садился рядом, и она обнимала его за плечи.
  
  И рассказывала сказки.
  
  Сказки Чёрной Госпожи не были похожи ни на какие другие. Она рассказывала о звёздах, которые рождались и умирали задолго до того, как на земле появился первый человек. О драконах тьмы, которые спали в сердцевине гор и видели сны длиною в тысячелетия. О древних магах, которые любили и ошибались, и падали, и вставали, и снова падали. О маленькой чёрной кошке, которая однажды перехитрила саму смерть - эту сказку Эйвен любил больше всего и просил пересказать снова и снова, и Госпожа каждый раз рассказывала чуть иначе, добавляя новые подробности, и мальчик подозревал, что кошка эта была не совсем вымышленной.
  
  А иногда она пела. Тихо, без слов - мелодия, сотканная из тишины и света далёких звёзд, и от этой мелодии боль в обожжённых каналах утихала, сердце билось ровнее, и мальчик засыпал внутри сна, что, наверное, было невозможно, но происходило каждый раз.
  
  Он совсем не боялся её. Ни её бездонных глаз, ни её силы, от которой дрожали основы мира, ни её тьмы, которая для него давно перестала быть чем-то чужим и пугающим. Он полюбил её - всем сердцем, тем самым повреждённым, надломленным сердцем, которое, оказывается, умело вмещать в себя гораздо больше любви, чем можно было ожидать. Она была его учительницей, его защитницей, его ночной матерью - той, что приходила, когда весь мир засыпал, и уходила до рассвета, оставляя после себя только ощущение тепла и запах звёздной пыли.
  
  После полудня наступало время, которого Эйвен одновременно ждал и побаивался.
  
  Бранд обучал всех троих мальчиков - Торвина, Лейфа и Эйвена - фехтованию и верховой езде. На заднем дворе замка, где был устроен тренировочный плац, они рубили деревянными мечами по соломенным чучелам, отрабатывали стойки и переходы, учились падать так, чтобы не переломать себе кости, и вставать так, чтобы противник не успел воспользоваться их падением. Бранд учил обстоятельно, как делал всё, - без лишних слов, но с бесконечным терпением, показывая один и тот же приём столько раз, сколько требовалось.
  
  Торвин, старший, был прирождённым фехтовальщиком - собранным, расчётливым, с хорошим чувством дистанции. Лейф компенсировал недостаток техники избытком энтузиазма и непредсказуемостью, которая сбивала с толку даже отца. А Эйвен...
  
  Эйвен старался. Он был ловок, быстр, схватывал всё на лету - но его тело подводило его. Сердце, повреждённое потоком чёрной энергии, не прощало долгих нагрузок. После нескольких минут интенсивного боя оно начинало сбиваться с ритма - не останавливалось, нет, но спотыкалось, как бегун, наступивший на камень. Лицо Эйвена белело - не бледнело, а именно белело, словно из-под кожи разом уходила вся кровь. В глазах темнело. Иногда он покачивался и садился на землю, пережидая. Иногда - падал без чувств, и тогда Бранд подхватывал его, клал на скамью в тени, а Бригит, которая всегда была неподалёку во время тренировок - случайно, разумеется, просто собирала травы поблизости, - прикладывала ладонь к его груди и тихо шептала что-то, от чего сердце успокаивалось.
  
  Эйвен злился на себя после таких случаев. Тихо, молча, сжав зубы - злился той особенной, детской злостью, когда весь мир кажется несправедливым, а собственное тело - предателем.
  
  - Ничего, - говорил Бранд, усаживаясь рядом с ним на скамью и протягивая флягу с водой. Его голос был ровным, без жалости, без фальшивой бодрости - просто спокойная уверенность человека, который видит дальше, чем обиженный на себя ребёнок. - Ты будешь великим магом, Эйвен. Одним из лучших, каких знал этот мир. Меч тебе будет без надобности. А учу я тебя только затем, чтобы, когда в академии придёт время встать в строй с деревянным клинком, ты мог показать, что Тенвальды и в этом не лыком шиты.
  
  - А если меня вызовут на поединок? - спрашивал Эйвен, и его голос выдавал то, что лицо тщательно скрывало.
  
  - Если кто-нибудь в академии вызовет на поединок главу рода Тенвальд, - Бранд позволил себе усмешку, - этот кто-нибудь очень скоро пожалеет. И меч тут будет ни при чём.
  
  Но не всё в жизни маленького мага было занято тренировками и долгом.
  
  В свободные часы, когда Марет не требовала его к себе на очередное упражнение, а Бранд не звал на плац, дети из замка - Эйвен, Лейф, Мирена, а иногда и Торвин, когда снисходил до младших - спускались по горной тропе в деревню, что лежала у подножия замковой скалы.
  
  Деревня была небольшая, дворов в тридцать, но крепкая, ухоженная - под крылом Тенвальдов люди жили без страха и голода. Детей в деревне было много - горный воздух и сытная еда делали своё дело, - и они встречали замковых гостей с восторгом.
  
  К Эйвену деревенские относились с особой, почтительной нежностью. "Маленький господин", - называли его, и в этом не было подобострастия, только тепло. Молочница совала ему кружку парного молока, от которого шёл пар на горном воздухе. Пекарша выносила тёплый пирожок с ягодами, прижимая к сердцу руку, если он благодарил. Старый охотник Борг, у которого не хватало трёх пальцев на левой руке - след медвежьей лапы, - каждый раз, завидев мальчика, усаживал его на крыльцо и рассказывал очередную небылицу, в которой медведи были величиной с дом, а рыбы - с лодку, и Эйвен слушал серьёзно и внимательно, чем приводил старика в полнейший восторг.
  
  В лес ходили вместе - всей шумной ватагой, замковые и деревенские вперемешку. Собирали грибы после дождей - рыжики и белые на опушках, чёрные грузди в ельниках. Ягоды - чернику, бруснику, а ближе к осени дикую малину, от которой пальцы становились красными, а языки - сладкими. Травы для тётушек-ведьм - Мирена знала их все по именам и находила по запаху с закрытыми глазами, чем несказанно гордилась.
  
  И именно Мирена была заводилой, душой и главной бедой их маленького отряда.
  
  Рыжая ведьмочка обладала неистощимым воображением и полнейшим отсутствием инстинкта самосохранения. Это она однажды решила, что в заброшенной штольне на северном склоне непременно живёт горный тролль, и повела всю компанию его искать - экспедиция закончилась тем, что Лейф провалился в яму, Эйвен чуть не потерял сознание от долгого подъёма, а одному из деревенских мальчишек пришлось три дня ходить с перевязанной головой. Это она сагитировала детей построить плот и сплавиться по горному ручью - ручей оказался быстрее, чем выглядел, и плот разнесло о камни в первые же минуты. Это она, заприметив в лесу нору, из которой подозрительно тянуло серой, предложила выманить обитателя копчёной колбасой - обитатель оказался барсуком скверного нрава, и бежали они от него до самой деревни.
  
  После каждой такой затеи их ждала расплата. Марет поджимала губы и молча выдавала дополнительные порции горького укрепляющего зелья - всем, без разбора. Хельга качала головой и вздыхала. Бранд смотрел тяжело и произносил одну-единственную фразу, которая действовала хуже любого наказания: "Я в вас разочарован". А Бригит, мягкая, улыбчивая Бригит, вызывала дочь для отдельного разговора, после которого Мирена выходила притихшая и красная, как её собственные волосы.
  
  Но ненадолго. Через день-два рыжая ведьмочка уже придумывала новое приключение, и глаза её горели тем особенным, лихорадочным блеском, при виде которого остальные дети испытывали одновременно восторг и ужас.
  
  Эйвен всегда шёл за ней. Не потому что не мог отказать - мог, - а потому что рядом с Миреной мир снова становился простым. Не было ни тьмы, ни повреждённого сердца, ни пустых глаз матери, ни титула главы рода. Был лес, ручей, нора барсука, рыжая макушка впереди и смех, от которого сердце - даже его, надломленное - билось ровнее.
  
  А раз в год приезжал Вариан.
  
  Его визиты были неизменны, как смена времён года, и столь же неизбежны. Он появлялся поздней осенью, когда горы уже белели первым снегом, а ветер становился таким, что резал щёки, - и весь замок, казалось, задерживал дыхание.
  
  Вариан всегда находил, на что пожаловаться. Это было столь же неотъемлемой частью его визитов, как плащ тьмы и звезда на капюшоне.
  
  - Замок пахнет как жилище деревенских травниц, - говорил он, переступая порог и морща нос. - Сколько пучков полыни можно развесить в одном коридоре?
  
  - Столько, сколько нужно, чтобы ты чихнул, - негромко отвечала Марет, проходя мимо с невозмутимым видом, и это было, пожалуй, единственное, что могло вызвать у Вариана нечто, отдалённо напоминающее изумление.
  
  - Слуги непочтительны, - констатировал он, когда конюх, вместо того чтобы склониться, просто махнул рукой и крикнул: "А, это вы, милорд! Сейчас, только Гнедку копыто дочищу!"
  
  - Слуги привыкли к тебе, - пожимал плечами Бранд. - Считай это комплиментом.
  
  - Эта... ведьма... - Вариан не мог подобрать слова, когда Мирена пронеслась мимо него по коридору с воплем, преследуя замкового кота, задела плащ тьмы, не извинилась и исчезла за поворотом, оставив после себя только эхо смеха. - Она всегда такая?
  
  - Всегда, - ответил Лейф с такой гордостью, словно это была его личная заслуга.
  
  - Невыносимо.
  
  Но главным событием каждого визита был экзамен.
  
  Вариан уводил Эйвена в восточную башню, за руническую защиту, и запирал дверь. Что происходило за этой дверью, знали только они двое. Остальные ждали в зале, и Хельга каждый раз ставила чайник на огонь, потому что ей нужно было занять руки, а Бригит каждый раз перебирала травы в своей сумке, проверяя, всё ли на месте, если вдруг понадобится. Марет просто сидела, прямая и неподвижная, и её серые глаза были устремлены на дверь.
  
  После первого экзамена - Эйвену было девять - Вариан вышел из башни с таким выражением лица, которое у обычного человека означало бы крайнюю степень изумления, а у Вариана проявилось лишь едва заметным подъёмом одной брови.
  
  Он прошёл в залу, сел - впервые за все свои визиты сел без приглашения, - и посмотрел на мальчика, который вошёл следом, бледный, усталый, но с тихой, затаённой гордостью в тёмных глазах.
  
  - Кто тебя учит? - спросил Вариан.
  
  Вопрос прозвучал резко, требовательно, и Бранд напрягся, но Эйвен ответил спокойно, без вызова:
  
  - Чёрная Госпожа.
  
  Вариан смотрел на него долго. Очень долго. В его непроницаемых тёмных глазах что-то происходило - глубоко, за слоями льда и камня, из которых была выстроена его броня. Что-то, чему он, видимо, не хотел давать имени.
  
  - Понятно, - сказал он наконец. Коротко. Просто.
  
  Потом помолчал и добавил - тише, без обычной стали в голосе:
  
  - Не радуйся слишком сильно, племянник. Быть любимцем Чёрной Госпожи - это не только дар. Это ноша. Она даёт щедро, но и спрашивает сполна. Когда-нибудь ты поймёшь.
  
  Эйвен посмотрел на него с тем особенным, серьёзным детским недоумением, когда ребёнок чувствует, что за словами взрослого скрывается нечто важное, но не может ещё дотянуться до смысла.
  
  Он не понимал, о чём говорит Вариан.
  
  Чёрная Госпожа была к нему добра. Она учила его, пела ему, гладила по волосам, когда ему было плохо. Она была рядом, когда весь мир спал, - верная, терпеливая, бесконечно нежная. Что тут могло быть страшного?
  
  Он не понимал. Пока - не понимал.
  
  Но Вариан - Вариан, который сам носил на плечах плащ тьмы и знал цену каждой звезде на нём, - Вариан смотрел на мальчика, и в его ледяных глазах, если бы кто-нибудь догадался присмотреться, горело нечто, удивительно похожее на сострадание.
  
  Глава 4. Сборы и прощание
  
  Двенадцатый день рождения подкрался незаметно, как подкрадывается рассвет в горах - вроде бы только что была ночь, и вот уже вершины розовеют, и мир меняется безвозвратно.
  
  Эйвен Тенвальд, глава дома, стоял перед зеркалом в своей комнате и с некоторым удивлением разглядывал собственное отражение - привычка, которой он предавался нечасто, но день располагал. Из зеркала на него смотрел высокий худой подросток. Кожа белая, почти прозрачная - наследство сияющей тьмы, текущей по жилам. Глаза чёрные, как горное небо в безлунную ночь, глубокие, внимательные, с той особой настороженностью, которая бывает у людей, рано узнавших, что мир умеет причинять боль. Волосы - такие же чёрные, густые, отросшие до лопаток - были собраны в хвост, перехваченный кожаным шнурком, как было принято среди горной знати.
  
  Он отвернулся от зеркала. Довольно.
  
  Академия ждала. К празднику окончания лета - последнему большому торжеству перед тем, как осень войдёт в свои права - он должен был прибыть в столицу. Все дети магов, которым исполнилось двенадцать, собирались в королевской академии на пять долгих лет. Это был закон - древний, нерушимый, обязательный для всех, от высших лордов до самых захудалых магических семей. И Тенвальды, при всей своей горной удалённости от столичной жизни, не были исключением.
  
  Замок жил сборами уже третью неделю, и Эйвен начинал подозревать, что его родные окончательно лишились рассудка.
  
  Это началось с одежды.
  
  Хельга решила, что мальчик - она по-прежнему называла его мальчиком, хотя он был уже на голову выше её - не может явиться в академию одетым кое-как. И понеслось. Из сундуков извлекались отрезы тёплой горской шерсти - серой, тёмно-синей, чёрной, плотной и мягкой, от которой не зудела кожа и которая согревала в любой мороз. Шёлковые мантии - две, нет, три, потому что одна может испачкаться, вторая - порваться, а третья нужна для торжественных случаев. Расшитая одежда горцев - яркая, с традиционным узором рода Тенвальд серебряной нитью по чёрному полю, потому что нельзя же забывать, кто он и откуда.
  
  - Тётя Хельга, - осторожно начал Эйвен, наблюдая, как она укладывает в сундук четвёртую пару сапог. - Мне кажется, столько...
  
  - Тебе нужны тёплые сапоги, выходные сапоги, сапоги для верховой езды и ещё одни - на случай, если эти промокнут, - отрезала Хельга тоном, не допускающим возражений, и положила сверху пятую пару.
  
  Потом пришла Марет. С ней было ещё страшнее. Старшая тётушка-ведьма методично загрузила отдельный сундук - целый отдельный сундук! - сборами трав, склянками с зельями, мешочками с сушёными кореньями, связками чабреца, мяты, полыни, зверобоя и ещё десятка растений, названия которых Эйвен даже не пытался запомнить. Укрепляющие зелья для сердца, болеутоляющие настойки, успокоительные сборы, жаропонижающие отвары, мазь от ожогов, мазь от обморожений, мазь от мозолей...
  
  - Тётушка Марет, - Эйвен заглянул в сундук и обнаружил на дне три ряда аккуратно уложенных склянок, каждая подписана убористым почерком Марет. - Это же запас на пять лет.
  
  - На два, - невозмутимо поправила Марет. - Остальное пришлю.
  
  Бригит добавила к этому свой собственный арсенал: чаи - в льняных мешочках, надписанных ровным почерком: "от бессонницы", "от тревоги", "когда грустно", "просто так, для радости". Засахаренные фрукты - вишня, слива, дикая груша - в плотно закрытых глиняных горшочках, обёрнутых тканью, чтобы не побились в дороге. Пирожки, которые не испортятся в пути, потому что Бригит наложила на них простенькое ведьмовское заклинание сохранности.
  
  Мирена притащила пучок какой-то особенно едко пахнущей травы и сунула Эйвену в руки.
  
  - Это от крыс, - заявила она деловито. - В академии наверняка есть крысы. Положи под кровать.
  
  - А если крыс нет?
  
  - Значит, будет от соседей. Запах отпугивает всех.
  
  Книги и магические принадлежности занимали два отдельных сундука - и это были не тётушкины излишества, а необходимость. Рабочие тетради, заполненные его собственными записями - заклинания, схемы потоков, заметки, которые он делал после уроков Чёрной Госпожи, пытаясь перенести на бумагу то, чему она учила его во снах. Магические инструменты - кристаллы для концентрации, серебряные иглы для точечной работы с потоками, набор чернил, реагирующих на чёрную энергию. И книги - потрёпанные, зачитанные, с закладками и пометками на полях, те, что стояли в библиотеке замка и принадлежали ещё его деду.
  
  И наконец - фамильный меч и доспехи. Бранд принёс их лично, молча, положил на стол и отступил. Меч был в простых чёрных ножнах, без украшений, но клинок - Эйвен знал - был отменным, выкованным мастером, который умел вплетать в сталь тень чёрной магии, отчего лезвие не тупилось и не ржавело. Лёгкие доспехи - кольчуга и наручи, - подогнанные под его худощавую фигуру, с гербом Тенвальдов на нагрудной пластине: расколотая звезда.
  
  Эйвен стоял посреди своей комнаты - точнее, посреди того, что осталось от его комнаты, потому что всё свободное пространство было завалено сундуками, свёртками, мешками, горшочками и стопками одежды - и смотрел на этот хаос с выражением человека, наблюдающего за стихийным бедствием.
  
  - Я потом отберу необходимое, - сказал он с тем спокойным достоинством, на которое был способен двенадцатилетний глава древнего рода.
  
  - Это всё и есть необходимое! - возмутилась Хельга, появляясь в дверях с очередной стопкой шерстяных носков.
  
  - Тётя, здесь хватит на небольшой караван.
  
  - Значит, поедешь с небольшим караваном.
  
  Эйвен посмотрел на неё. Посмотрел на сундуки. Тяжело вздохнул - так тяжело, что зачарованное пламя в камине качнулось.
  
  Битва была проиграна ещё до начала.
  
  День рождения отпраздновали торжественно, как и полагалось - не только потому, что наследнику дома исполнялось двенадцать, но и потому, что это был последний праздник перед долгой разлукой, и каждый в замке это понимал, хотя вслух никто не говорил.
  
  Столы накрыли в большом зале - длинные дубовые столы, застеленные белыми скатертями, уставленные блюдами так, что дерево под ними стонало. Хельга превзошла себя: жареная оленина с горными травами, пироги с грибами и дичью, печёная форель из горного ручья, каша с мёдом и орехами, яблоки в тесте, и конечно - именинный пирог, огромный, в три яруса, украшенный засахаренными ягодами и орнаментом из сливочного крема, который Хельга выводила с таким тщанием, словно расписывала стены храма.
  
  Пригласили всех. Не только обитателей замка - всех. Из деревни пришли семьями, принарядившись, неся с собой нехитрые подарки: вязаные рукавицы, деревянную ложку с резьбой, горшочек мёда, ленту для волос. Деревенские дети - те самые, с которыми Эйвен бегал по лесам и лазил по заброшенным штольням - сидели за столом рядом с замковыми, и никто не делал различий. Старый Борг, охотник, явился в своём лучшем - и единственном - праздничном кафтане и произнёс тост такой длины и витиеватости, что к середине потерял нить, а к концу прослезился, так и не добравшись до сути.
  
  Пили за здоровье маленького господина. За его успехи в учёбе. За славу рода Тенвальд. За то, чтобы горы стояли крепко, замок стоял прочно, а молодой хозяин вернулся домой целым и невредимым. Лейф, изрядно захмелевший от яблочного сидра, попытался произнести тост в стихах и безнадёжно запутался на третьей строчке, чем вызвал такой взрыв хохота, что задрожали витражные стёкла. Торвин поднял кубок молча, одним коротким кивком - но в его серьёзных глазах было всё, что он не умел сказать словами.
  
  Мирена подарила ему ожерелье из рябиновых ягод - "от сглаза и от скуки, проверено", - и заставила надеть при всех, и он надел, потому что отказать рыжей ведьмочке было невозможно даже теоретически.
  
  Эйвен улыбался, благодарил, принимал подарки и пожелания, и со стороны казалось, что всё хорошо, что он счастлив и горд. Но Бригит, наблюдавшая за ним из своего угла, видела, как время от времени его взгляд скользит к двери, ведущей во внутренние покои замка, туда, где в тихой комнате у окна спала женщина, которая когда-то была его матерью.
  
  Он пришёл к ней, когда праздник был в разгаре и его отсутствия никто не заметил бы.
  
  Комната матери была тихой и залитой мягким светом заходящего солнца, проходившего через витражное стекло. Здесь пахло лавандой и чем-то горьковатым - успокаивающие отвары, которые Марет готовила каждый вечер. Мать лежала в постели, укрытая тёплым пледом, - Хельга следила, чтобы ей всегда было тепло и удобно, хотя та, казалось, не замечала ничего. Её лицо, когда-то прекрасное, стало восковым, безжизненным, как лицо куклы. Глаза были закрыты - она спала, и это было единственное время, когда Эйвен мог быть рядом с ней без боли. Без её боли, по крайней мере.
  
  Потому что когда она просыпалась и видела его - видела его глаза, его чёрные, как сама тьма, глаза, - она начинала кричать. Не от злости, не от ненависти - от ужаса. Чистого, животного, безумного ужаса. Чёрная энергия, прошедшая сквозь неё в ту страшную ночь, выжгла в её разуме дыру, и в этой дыре навсегда поселился страх - страх перед тьмой, перед магией, перед всем, что несло в себе их отпечаток. А её собственный сын был соткан из этой тьмы. Она смотрела на него - и видела не ребёнка, а вихрь, убивший её мужа.
  
  Ничто не помогало ей. Ни зелья Марет, ни прикосновения Бригит, ни белые целители, которых Бранд дважды приглашал из далёких городов за немалые деньги. Белая магия, способная исцелить тело, была почти бессильна перед разумом, разрушенным чёрной энергией. "Мы можем залечить рану, - сказал последний целитель, пряча глаза, - но не можем вернуть то, чего больше нет".
  
  Оставались только отвары - успокаивающие, дарующие сон без сновидений, - и большую часть времени мать Эйвена спала. Это было милосерднее, чем бодрствование.
  
  Эйвен сел на край постели. Тихо, осторожно, стараясь не потревожить.
  
  - Мама, - сказал он. Шёпотом. Слово, которое он произносил так редко, что оно звучало непривычно, как слово на чужом языке. - Я уезжаю. В академию. Мне уже двенадцать, и я должен ехать, таков закон.
  
  Она не шевельнулась. Дыхание её было ровным, глубоким - зелье Марет действовало исправно.
  
  - Я буду далеко, - продолжал он, и голос его был тихим и ровным, но если бы кто-нибудь стоял рядом, он заметил бы, как подрагивают его пальцы, сцепленные на коленях. - Но я буду писать. Тётушка Бригит обещала читать тебе мои письма, когда ты... когда у тебя будут хорошие дни.
  
  Хороших дней почти не было. Но он не мог заставить себя сказать это вслух.
  
  - Я буду стараться. Я буду хорошо учиться, и вернусь, и... - Он замолчал. Проглотил что-то, застрявшее в горле. - Я скучаю по тебе, мама. Каждый день. Даже когда ты рядом, я скучаю, потому что ты... потому что тебя как будто нет, и это...
  
  Он не закончил. Не мог.
  
  - Береги себя, - прошептал он. - Пожалуйста.
  
  Он протянул руку и коснулся её ладони. Легко, едва ощутимо, самыми кончиками пальцев - его кожа была прохладной, как всегда, как у всех, в чьих жилах текла сияющая тьма.
  
  Мать дёрнулась во сне. Отшатнулась, как от ожога. Её лицо на мгновение исказилось страхом - даже во сне, даже сквозь зелье, даже сквозь стену беспамятства она чувствовала тьму и отшатывалась от неё. От него.
  
  Эйвен отдёрнул руку.
  
  Он сидел неподвижно, глядя на свои пальцы - длинные, бледные, пальцы мага, пальцы, в которых жила сила, способная обрушить стены и успокоить бурю, - но не способная сделать так, чтобы его мать не боялась его прикосновения.
  
  Потом он встал. Наклонился и поцеловал воздух над её лбом - не касаясь, чтобы не потревожить, - и вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
  
  Он вернулся к провожающим бледный и отрешённый, с тем особенным выражением лица, которое его близкие уже научились узнавать - выражением человека, который несёт внутри боль, слишком большую для слов, и несёт молча, потому что не знает, кому её отдать.
  
  Лейф заметил первым.
  
  - Эй! - он хлопнул Эйвена по плечу с такой силой, что тот покачнулся. - Ты чего такой? Будто привидение увидел. Или ещё хуже - Вариана.
  
  Эйвен не ответил. Лейф переглянулся с Торвином. Торвин, как всегда, обошёлся без слов - просто шагнул ближе и встал рядом, плечом к плечу, как стена.
  
  - Ну-ка, - Хельга взяла его лицо в свои тёплые, пахнущие сдобой ладони и заглянула в глаза. - Ты не болен? Сердце?
  
  - Нет, тётя. Всё хорошо.
  
  - Не ври мне. Я же вижу.
  
  - Он не врёт, - тихо сказала Бригит, появившаяся, как всегда, бесшумно. Она посмотрела на Эйвена, и в её мягких глазах было понимание, от которого ему стало одновременно легче и больнее. - Он просто... прощался.
  
  Повисло короткое молчание - то самое, когда все всё понимают, но никто не знает, что сказать. А потом Лейф, благословенный, шумный, неугомонный Лейф, разбил его, как камень разбивает лёд на ручье:
  
  - Ну вот что, братец. Хватит киснуть. Ты едешь в академию, а не на каторгу. Хотя, может, разница и невелика... Но слушай! - Он поднял палец. - Если кто-нибудь посмеет тебя обидеть - любой, слышишь? - ты напиши мне. Одно слово. И я приеду.
  
  - Лейф, тебе нельзя в столицу, - заметил Торвин сухо. - Помнишь последний раз?
  
  - Это было недоразумение, и мельник преувеличил. Но я не об этом! - Лейф развернулся к Эйвену, его глаза горели азартом. - Напиши - и я приеду. И этот обидчик пожалеет, что родился.
  
  - Если Лейф не справится, - подал голос Торвин, и в его серьёзных глазах мелькнуло нечто, похожее на улыбку, - приеду я. И справлюсь.
  
  - Можно подумать, ты дерёшься лучше меня!
  
  - Я дерусь разумнее. Этого достаточно.
  
  - А я, - Мирена протиснулась между братьями, упёрла руки в бока и задрала подбородок, отчего рыжие волосы встали вокруг её головы, как пламя, - я этого обидчика отравлю.
  
  Наступила тишина.
  
  - Что? - Мирена обвела всех невинным взглядом. - Тётушка Марет начала учить меня ядам и противоядиям. Я уже знаю три способа вызвать неудержимую рвоту и один - временную слепоту. Чисто в познавательных целях, разумеется.
  
  - Мирена! - ахнула Бригит.
  
  - Мама, - Мирена повернулась к ней с видом оскорблённого достоинства. - Я же сказала: противоядиям тоже. Я ответственно подхожу к вопросу.
  
  Марет, стоявшая в стороне, слегка кашлянула и отвернулась, но Эйвен мог бы поклясться, что видел на её тонких губах тень усмешки.
  
  И он улыбнулся. Впервые за этот вечер - настоящей улыбкой, от которой его тёмные глаза потеплели, а лицо на мгновение стало тем, чем должно быть лицо двенадцатилетнего мальчишки, - молодым и живым.
  
  - Спасибо, - сказал он. Просто и тихо. - Всем. За всё.
  
  - Перестань, - проворчал Бранд, но его голос был мягче обычного. - Ты едешь учиться, а не на край света. Пять лет пролетят быстро.
  
  Они оба знали, что пять лет - это целая вечность, когда тебе двенадцать. Но ни один не сказал этого вслух.
  
  Утро отъезда выдалось прозрачным и холодным, как бывает в горах на излёте лета, когда осень уже стоит на пороге, но ещё не решается войти. Солнце золотило вершины, ветер нёс запах хвои и первых опавших листьев, и витражные окна замка горели так, словно прощались.
  
  Во дворе стояла крытая повозка, запряжённая парой крепких горных лошадей, рядом - два верховых коня для Бранда и Торвина, которые должны были сопровождать Эйвена до столицы. И сундуки.
  
  Эйвен смотрел на сундуки.
  
  Их было девять. Девять. Он был уверен, что вчера вечером, после решительной ревизии, сократил их число до пяти. Но за ночь - он подозревал Хельгу, хотя доказательств не было - сундуков снова стало девять, и они были набиты так плотно, что крышки едва закрывались.
  
  - Тётя, - сказал он с мученическим терпением. - Я же отобрал.
  
  - А я добавила, - безмятежно ответила Хельга. - Ты забыл зимние перчатки. И запасное одеяло. И...
  
  - Тётя. Я маг. Если мне будет холодно, я... - он осёкся, осознав нелепость аргумента. Ему всегда было холодно. Это был его любимый аргумент против чего угодно: как ты не замёрзнешь? - он маг тьмы, ему и так холодно, ещё немного погоды не сделает. Но как аргумент против дополнительного одеяла он работал плохо.
  
  - Вот именно, - торжествующе заключила Хельга. - Тебе всегда холодно. Поэтому - два одеяла. И грелка. Бригит, ты положила грелку?
  
  - Положила, - отозвалась Бригит из-за горы вещей.
  
  Эйвен посмотрел на дядю. Бранд пожал плечами - жест человека, давно смирившегося с неизбежным.
  
  - Я пытался, - сказал он коротко. - Не вышло.
  
  Торвин, уже верхом, молча наблюдал за происходящим, и на его обычно серьёзном лице было написано нечто подозрительно похожее на злорадство.
  
  Так глава дома Тенвальд отправился в путь, сопровождаемый дядей, старшим братом и караваном из девяти сундуков, от которых он так и не сумел отбиться. Когда повозка миновала замковые ворота и начала спускаться по горной дороге, Эйвен обернулся. На стене стояли Хельга, Лейф, Бригит, Мирена и Марет. Лейф махал обеими руками, Мирена кричала что-то напутственное - ветер уносил слова, но по жестикуляции было ясно, что она повторяет своё обещание насчёт яда. Хельга прижимала к лицу платок. Бригит просто стояла и смотрела, и её руки были сложены на груди так, словно она держала в них что-то невидимое и хрупкое. Марет стояла чуть в стороне, прямая и неподвижная, как башня, но одна её рука была поднята - не для прощального жеста, а ладонью вперёд, и Эйвен знал - это благословение. Старое, ведьмовское, тихое, как шёпот горного ручья.
  
  Он поднял руку в ответ.
  
  Потом повозка завернула за скалу, и замок скрылся из виду. Впереди лежала дорога вниз, с гор, через перевалы и долины, к столице, к академии, к пяти годам чужой жизни среди чужих людей.
  
  Эйвен Тенвальд, двенадцати лет от роду, глава дома, маг, избранник Чёрной Госпожи, обладатель повреждённого сердца и девяти сундуков, откинулся на подушки, которыми Хельга заботливо обложила всю внутренность повозки, и закрыл глаза.
  
  В академии будет трудно. Он это знал.
  
  Но он был Тенвальдом, и Тенвальды не боялись трудностей. Они боялись только тётушек с одеялами.
  
  Глава 5. Академия
  
  Они увидели академию задолго до того, как подъехали к её стенам.
  
  Она открылась им с вершины последнего холма - и Эйвен, откинувший полог повозки, чтобы посмотреть, на мгновение забыл, как дышать.
  
  Королевская академия магов раскинулась в широкой долине, как маленький город - нет, как маленькое королевство, существующее по собственным законам. Высокие стены из светлого камня, отполированного временем и магией до мягкого сияния, охватывали территорию, которой позавидовал бы иной герцог. За ними поднимались здания - десятки зданий, непохожих друг на друга, будто строились в разные эпохи разными мастерами, но составлявших вместе удивительно гармоничное целое. Учебные корпуса с высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые виднелись ряды парт и свечей. Жилые дома с черепичными крышами, увитые плющом. Библиотека - огромная, приземистая, основательная, похожая на мудрого старика, который сел отдохнуть и решил никуда больше не вставать. Магические башни - тонкие, устремлённые ввысь, увенчанные шпилями, на которых горели огни: белые, золотые, а одна, дальняя, - холодным чёрным светом, и при виде неё что-то внутри Эйвена дрогнуло в узнавании.
  
  Арены для состязаний - открытые, с каменными трибунами, окружённые руническими кругами защиты, - лежали чуть в стороне, и даже отсюда, с холма, было видно, что камень на них оплавлен и выщерблен в тех местах, где заклинания были особенно яростными. А между всем этим - парки. Сады. Аллеи старых лип и каштанов, уже тронутых первым золотом осени. Фонтаны, пруды, лужайки. Академия не была крепостью - она была живым, дышащим местом, и от неё веяло такой концентрированной магией, что воздух дрожал, как над горячим камнем в полдень.
  
  - Ну вот, - сказал Бранд, подъехав ближе и окинув академию взглядом, в котором уважение мешалось с недоверием. - Приехали.
  
  Торвин молча смотрел на башни, и его лицо не выражало ничего, но пальцы крепче сжимали поводья.
  
  ***
  
  У главных ворот их встретили принимающие маги - двое, в строгих мантиях с гербом академии: раскрытая книга, над которой переплетались белый и чёрный лучи. Один - пожилой белый маг с аккуратной седой бородой и внимательными светлыми глазами. Второй - моложе, тоже белый, с пером за ухом и списком в руках.
  
  Они приняли документы. Прочитали. И подняли глаза на Эйвена.
  
  Взгляд пожилого мага задержался на мальчике - на его чёрных глазах, на бледной коже, на чём-то неуловимом, что ощущалось даже без магического зрения: присутствии тьмы, укрощённой, но несомненной, живущей в нём так же естественно, как кровь. Маг перевёл взгляд на документы. Потом снова на Эйвена. Его брови чуть сдвинулись.
  
  - Эйвен Тенвальд, - произнёс он, и это прозвучало одновременно как констатация и как вопрос. - Глава дома. Двенадцать лет. Инициированный чёрный маг. Инициация - в возрасте восьми лет.
  
  Он произнёс последние слова медленно, с расстановкой, и младший маг с пером поднял голову и уставился на Эйвена с таким выражением, словно перед ним стоял зверь, о котором он читал в книгах, но не ожидал увидеть живьём.
  
  Эйвен знал этот взгляд. Удивление, переходящее в настороженность. Он видел его у белых целителей, приезжавших к матери. У купцов, которые иногда бывали в замке по торговым делам. У всех, кто узнавал, что перед ними ребёнок, принявший чёрную энергию в том возрасте, когда другие дети ещё играют в догонялки. Вежливое удивление, за которым стоял невысказанный вопрос: "Он нормален?"
  
  Он нормален. Или достаточно близок к нормальности, чтобы разницу было не заметить.
  
  - Верно, - сказал Эйвен. Спокойно, с лёгким поклоном, с тем учтивым достоинством, которому Бранд учил его с восьми лет: ты - глава дома, веди себя соответственно. Голос его был ровным, негромким, и только тот, кто знал его хорошо, расслышал бы в нём тщательно скрытое напряжение. - Инициация произошла при чрезвычайных обстоятельствах. С тех пор я обучаюсь контролю. Рекомендательные письма от Вариана Тенвальда, высшего мага, приложены к документам.
  
  Имя Вариана подействовало. Пожилой маг перебрал бумаги, нашёл письмо - короткое, сухое, в стиле Вариана: "Мальчик контролирует силу. Допустите его. В.Т." - и, кажется, расслабился. Совсем немного.
  
  - Хорошо, - сказал он. - Вы зачислены в группу новых учеников. Левое крыло дальнего жилого корпуса, комната шесть. Ваши вещи... - он посмотрел на повозку с девятью сундуками, и его брови поднялись ещё выше, - будут помещены в хранилище. На первом этапе обучения ученикам запрещено пользоваться личными вещами. Вам будет выдана форменная одежда, учебные принадлежности и всё необходимое.
  
  Эйвен повернулся к Бранду и посмотрел на него. Выразительно. Очень выразительно. Девять сундуков. Четыре пары сапог. Два одеяла. Грелка. Засахаренные фрукты. Пучок травы от крыс.
  
  Бранд, к его чести, выдержал этот взгляд с невозмутимостью, достойной горы.
  
  - Зато всё будет в сохранности, - сказал он ровно.
  
  Эйвен прикрыл глаза на мгновение. Глубоко вздохнул. Открыл.
  
  - Разумеется, дядя.
  
  ***
  
  Прощание было коротким. Бранд не любил долгих расставаний - они делали простые вещи невыносимыми.
  
  Он положил руки Эйвену на плечи - тяжёлые, тёплые, знакомые - и посмотрел на него сверху вниз. Мальчик уже был высок, но до дяди ему было ещё далеко.
  
  - Учись, - сказал Бранд. - Слушай наставников. Не лезь на рожон. И пиши.
  
  - Буду.
  
  - Каждую неделю.
  
  - Хорошо.
  
  Торвин подошёл, протянул руку, и они обменялись рукопожатием - крепким, мужским, каким обмениваются равные. Торвин задержал его руку на мгновение дольше, чем нужно, сжал чуть крепче и отпустил.
  
  - Не посрами, - сказал он коротко.
  
  - Не посрамлю.
  
  Бранд уже сидел в седле, когда обернулся в последний раз:
  
  - И не давай этим столичным смотреть на тебя свысока. Ты - Тенвальд.
  
  Эйвен смотрел, как две фигуры верхом и пустая повозка - девять сундуков забрали в хранилище - удаляются по дороге, и чувствовал, как последняя ниточка, связывающая его с домом, натягивается, истончается и наконец - не рвётся, нет, но становится такой длинной, что её почти не чувствуешь. Почти.
  
  Он развернулся и пошёл за провожатым.
  
  ***
  
  Дальний жилой корпус оказался длинным каменным зданием в два этажа, добротным, но без излишеств - казарма для юных магов, а не дворец. Левое крыло, куда его привели, было ещё суровее: узкие коридоры, низкие потолки, запах камня, старого дерева и чего-то неуловимо казённого - того особенного запаха, который отличает любое место, где живут не по своей воле.
  
  Комната шесть была большой, но уюта в ней было примерно столько же, сколько в горном ущелье в ноябре. Шесть кроватей - узких, застеленных тонкими серыми одеялами, - стояли в два ряда вдоль стен. У каждой - тумбочка и крючок для одежды. И всё. Ни ковров, ни гобеленов, ни камина. Окна - высокие, узкие, без витражей - впускали бледный свет и сквозняк. На каждой кровати лежала аккуратная стопка форменной одежды: тёмно-серая мантия, рубашка, штаны, пояс.
  
  Эйвен вошёл и мгновенно почувствовал холод. Не тот, привычный, внутренний холод сияющей тьмы - а обычный, бытовой, холод каменных стен и тонких одеял. Он подумал о двух одеялах Хельги, лежащих сейчас в хранилище, и впервые в жизни мысленно попросил у тёти прощения.
  
  В комнате было трое мальчиков.
  
  Первый - крепкий, высокий, широкоплечий, из тех, кого природа с рождения наделяет статью воина, а не мага. Круглое, открытое лицо, русые волосы, большие карие глаза - добрые, по-настоящему добрые, с тем простодушным теплом, которое невозможно подделать. Он сидел на кровати и аккуратно складывал форменную одежду, и по тому, как он это делал - бережно, неторопливо, - было видно, что он из тех людей, которые ко всему в жизни подходят основательно.
  
  Второй - совсем маленький. Настолько маленький, что Эйвен невольно подумал, не ошиблись ли с возрастом. Светловолосый, тонкокостный, с огромными серыми глазами на бледном лице, он сидел на краю своей кровати, сжимая в руках угол одеяла, и вся его поза - ссутуленные плечи, поджатые ноги, напряжённая спина - говорила об одном: ему было страшно. Не настолько, чтобы бежать, но достаточно, чтобы хотеть стать невидимым.
  
  Третий - рыжий, зеленоглазый, подвижный, как ртуть. Он не сидел - он полулежал на своей кровати с видом человека, который чувствует себя как дома в любом месте, где есть горизонтальная поверхность. На его остроносом, веснушчатом лице было написано такое концентрированное лукавство, что Эйвен мгновенно вспомнил Мирену - та же порода, те же горящие глаза, та же улыбка, от которой хотелось одновременно улыбнуться в ответ и проверить, на месте ли кошелёк.
  
  Три пары глаз уставились на Эйвена. И он увидел - мгновенно, привычно, - как выражения меняются. Как любопытство сменяется узнаванием, узнавание - настороженностью. Они чувствовали. Все маги чувствовали. Даже инициированные белые, едва начавшие знакомство с собственной силой, ощущали присутствие чёрной энергии - как ощущают сквозняк в тёплой комнате, как чувствуют взгляд в спину.
  
  Эйвен поклонился. Не глубоко, не подобострастно - ровно настолько, сколько предписывал этикет при знакомстве равных.
  
  - Эйвен Тенвальд, - сказал он. Голос ровный, спокойный. Улыбка - мягкая, сдержанная, ничего показного. - Рад знакомству с будущими соучениками.
  
  Крепкий мальчик поднялся первым. Он смотрел на Эйвена прямо - с любопытством, да, с осторожностью, но без враждебности, - и протянул руку.
  
  - Гарет из дома Ольмир, - сказал он, и рукопожатие его было крепким, но не давящим - рукопожатие человека, который умеет соразмерять свою силу. - Белый маг.
  
  Он добавил это как пояснение, не как противопоставление, и Эйвен оценил разницу.
  
  - Финн, - пискнул маленький мальчик с кровати. Он поднялся - или, скорее, сполз - и сделал неловкий полупоклон. - Из дома Эрлингов. Белый... белый маг. - Он сказал это так, словно не был до конца уверен, имеет ли право так себя называть. Его огромные серые глаза перебегали с Эйвена на дверь и обратно, как у мышонка, прикидывающего расстояние до норки.
  
  - Рован, - сказал рыжий, не вставая. Он лежал на кровати, закинув руки за голову, и рассматривал Эйвена с тем оценивающим прищуром, который бывает у менял на рынке. - Просто Рован. Белый, куда ж деваться. - Он усмехнулся, и усмешка эта была такой, что Эйвен сразу понял: этот не из благородных. Или из таких благородных, которые предпочитают не упоминать свой дом. - Чёрный маг, значит? Настоящий? Инициированный?
  
  - Настоящий, - подтвердил Эйвен. - Инициированный.
  
  - Ну, - Рован перекатился на бок и подпёр голову рукой, - по крайней мере, с тобой не замёрзнем. В смысле - не соскучимся. Хотя, говорят, с вами как раз замёрзнуть - первое дело...
  
  - Рован! - Гарет повернулся к нему, и на его добром лице появилось выражение мягкого, но непреклонного неодобрения. - Не надо.
  
  - Что? Я же не со зла. Просто ни разу не видел чёрного мага вблизи. Тебе же тоже интересно.
  
  - Мне интересно, - признал Гарет честно. - Но я не хамлю.
  
  Рован открыл рот, чтобы возразить, но тут дверь комнаты распахнулась, и вошли ещё двое.
  
  Первый - тёмноволосый, смуглый, с резкими, нервными чертами лица и тёмными глазами, в которых стояла та особая настороженность, которую Эйвен узнал бы из тысячи, потому что видел её в зеркале каждое утро. Чёрный маг. Не инициированный - нет, тьма в нём ещё спала, свёрнутая, как зёрнышко, ожидающее своего часа, - но она была, и мальчик нёс её в себе, как несут тайну, которой немного стыдишься.
  
  - Кейран, - сказал он, останавливаясь у порога. - Дом Морвен.
  
  Он не добавил "чёрный маг", но и не сказал "белый". Просто замолчал, обвёл комнату быстрым, цепким взглядом - оценивая, запоминая, просчитывая - и прошёл к свободной кровати, двигаясь бесшумно, как кот.
  
  А за ним вошёл последний.
  
  И комната, казалось, стала чуть светлее.
  
  Высокий - такой же высокий, как Эйвен, но другой, совсем другой. Там, где Эйвен был тёмен, худ и бледен, как зимняя ночь, этот мальчик был золотым. Волосы - длинные, густые, цвета спелой пшеницы или жидкого мёда - были собраны в хвост, перехваченный синей лентой. Глаза - пронзительно-синие, яркие, как горное небо в ясный день, - смотрели на мир с тем особенным выражением, которое бывает у людей, с рождения знающих себе цену, и цена эта немала. Тонкие, правильные черты лица, прямая спина, развёрнутые плечи, посадка головы, выдающая привычку к поклонам окружающих, - всё в нём кричало о породе, о крови, о поколениях знати, вложивших в этого мальчика всё лучшее, что у них было.
  
  Белый маг. Сильный - от него исходило ровное, тёплое сияние силы, как от хорошо разгоревшегося камина.
  
  Он остановился на пороге и обвёл комнату взглядом. Медленно. Оценивающе. Серые стены, узкие кровати, тонкие одеяла, пятеро мальчишек - крепкий, маленький, рыжий, тёмный, бледный. Его синие глаза скользнули по каждому лицу, и в них не было ни любопытства, ни доброжелательности - только холодное, отстранённое превосходство, которое он даже не пытался скрыть.
  
  Он прошёл к последней свободной кровати - у окна - и сел. Движения его были точными, экономными, исполненными той небрежной грации, которая даётся только привычкой.
  
  - Альден Валерон, - сказал он. Голос чистый, уверенный, с лёгким столичным выговором. И больше ничего. Ни "рад знакомству", ни "приятно", ни единого лишнего слова. Имя и дом - этого достаточно. Остальные должны понять сами.
  
  И они поняли. Валерон. Дом Валерон - один из старейших и славнейших белых магических родов, чьё имя знал каждый, кто хоть что-то слышал о магии. Кристиан Валерон, придворный маг - правая рука короля в магических делах, один из самых могущественных белых магов королевства. И этот мальчик - его младший брат.
  
  Рован присвистнул - тихо, но достаточно, чтобы все слышали.
  
  - Ничего себе компания подобралась, - пробормотал он. - Чёрный маг, ещё один чёрный маг, сказочный принц...
  
  - Я не принц, - сказал Альден, не поворачивая головы, и в двух этих словах было столько ледяного презрения, что Рован осёкся. Ненадолго - секунд на пять, что для Рована, по-видимому, было рекордом.
  
  - Ладно, ладно, не принц. Просто очень убедительно притворяешься.
  
  Альден не удостоил его ответом.
  
  Гарет посмотрел на Эйвена. Эйвен посмотрел на Гарета. Между ними проскочило то мгновенное, молчаливое понимание, которое иногда возникает между людьми, одинаково оценивающими ситуацию: пять лет в одной комнате с этой компанией будут... интересными.
  
  Финн на своей кровати, казалось, пытался срастись с одеялом.
  
  Кейран сидел неподвижно, рассматривая собственные руки, и его лицо не выражало ничего, но Эйвен заметил, как его взгляд - быстрый, колючий - метнулся к Альдену и обратно.
  
  Дверь снова распахнулась - без стука, как здесь, видимо, было заведено, - и в комнату заглянул маг-наставник. Немолодой, грузный, с усталым лицом человека, который каждый год видит десятки испуганных двенадцатилетних лиц и давно перестал находить это трогательным.
  
  - Все в сборе? - Он пересчитал головы. - Шесть. Хорошо. Переодевайтесь в форму, быстро. Церемония через час. Кто опоздает - будет стоять на плацу до темноты.
  
  Он окинул комнату профессиональным взглядом, задержался на Эйвене - чуть дольше, чем на остальных, - и вышел, прикрыв дверь.
  
  Шестеро мальчиков, оставшихся в холодной серой комнате, посмотрели друг на друга. Шесть пар глаз - карие, серые, зелёные, тёмные, чёрные, синие. Шесть семей, шесть историй, шесть судеб, сведённых вместе волей закона и случая.
  
  Пять лет в одной комнате. В одном здании. В одной академии. Они ещё не знали друг друга, не доверяли друг другу, не понимали друг друга. Между ними стояли стены - невидимые, но прочные: стены происхождения, магии, страха, гордости.
  
  Эйвен снял дорожный плащ и потянулся за форменной мантией. Ткань была грубее, чем горская шерсть, и гораздо тоньше, и он подавил вздох.
  
  Пять лет. Тонкое одеяло. Холодная комната. Никаких горячих источников. Никаких пирогов Хельги. Никаких витражных окон.
  
  Он подумал о девяти сундуках в хранилище и мысленно извинился перед каждым членом своей семьи в отдельности.
  
  Глава 6. Церемония
  
  Их вывели во двор за четверть часа до начала.
  
  Не только их шестерых - всех новичков, из всех крыльев, из всех корпусов. Они выходили из дверей поодиночке и группами, неуверенные, притихшие, в одинаковых серых мантиях, которые сидели на ком-то хорошо, а на ком-то - как мешок на палке. Десятки двенадцатилетних мальчиков и девочек, стянутых со всех концов королевства, из замков и поместий, из горных крепостей и приморских башен, из старейших родов и семей, где маг появился впервые за три поколения. Они стекались к главной площади академии - широкому мощёному пространству перед Залом Посвящения - как ручьи стекаются в реку, и река эта была серой, тихой и ошеломлённой.
  
  Площадь поражала.
  
  Эйвен видел замки. Он вырос в одном из них. Но замок Тенвальдов был творением суровым и честным, как сами горы, - красивым, но не стремящимся произвести впечатление. Здесь же всё было создано именно для этого - чтобы впечатлить, чтобы подавить, чтобы каждый двенадцатилетний ребёнок, ступивший на этот камень, понял: он вошёл в место, которое больше его, древнее его и переживёт его.
  
  Зал Посвящения стоял в центре академии, и от него расходились лучами аллеи, как спицы от ступицы колеса. Здание было огромным, из тёмного камня, настолько старого, что он, казалось, врос в землю и стал её частью. Четыре колонны у входа - каждая толщиной в три обхвата - поддерживали фронтон, на котором была высечена сцена, повторяющая древнейший из мифов: две фигуры - Белая Госпожа и Чёрная Госпожа - протягивали руки навстречу друг другу, и между их ладонями клубилось нечто, что резчик оставил незавершённым, позволив камню самому решить, свет это или тьма. Или то и другое разом.
  
  Колонны были испещрены рунами - тысячами рун, вырезанными так мелко, что издали они казались узором, и только подойдя ближе можно было разобрать отдельные знаки. Руны мерцали - белые и чёрные попеременно, пульсируя в ритме, который Эйвен не сразу, но узнал. Это было биение. Сердцебиение. Академия дышала.
  
  Перед входом в зал, на возвышении в семь ступеней, стояли преподаватели.
  
  Эйвен не считал их. Он не мог - его взгляд выхватывал лица, фигуры, детали, и каждая деталь требовала внимания, как отдельная нота в сложной мелодии.
  
  В центре - ректор академии. Высокий, худой старик в белой мантии, настолько белой, что она, казалось, светилась собственным светом. Седые волосы, длинные, свободно лежащие на плечах. Лицо, изрезанное морщинами, как горный склон - тропами. Но глаза - глаза были молодыми. Яркими, пронзительно-голубыми, горящими таким ясным, ровным светом, что смотреть в них было почти физически трудно. Высший белый маг - это чувствовалось за сотню шагов. Сила исходила от него не волнами, а постоянным, немигающим сиянием, как от маяка, который горит, горит, горит, и ни ветер, ни буря не могут его потушить. На его лбу покоился венец света - тонкий, почти невидимый обруч, сотканный из чистого сияния, - знак высшего мастерства, дар Белой Госпожи. Он не ослеплял, но его невозможно было не заметить: даже в ярком свете заходящего солнца венец горел ровно и спокойно, как утренняя звезда.
  
  По правую руку от ректора - белые маги. Их было больше, значительно больше, чем чёрных, и это было заметно сразу, как заметен перевес одной чаши весов над другой. Мантии белые, светлые, золотистые, серебряные - оттенки варьировались, но все они принадлежали одной палитре, палитре света. Мужчины и женщины, молодые и старые, строгие и улыбчивые. Эйвен видел магистра фехтования - плечистого мужчину с выправкой солдата и шрамом через левую бровь, который стоял, скрестив руки, и смотрел на новичков так, словно прикидывал, сколько из них продержатся до конца первой тренировки. Видел женщину с мягким лицом и россыпью серебряных браслетов на запястьях - целительница, судя по тому, как от неё веяло теплом, ненавязчивым, обволакивающим, как тёплый ветер. Видел молодого мага в золотой мантии с узором из солнц, который нетерпеливо переминался с ноги на ногу и, кажется, был взволнован не меньше самих новичков.
  
  По левую руку от ректора - чёрные маги.
  
  Их было немного. Четверо. Всего четверо на весь огромный преподавательский состав академии, и они стояли чуть в стороне, чуть отдельно, как стоят люди, привыкшие к тому, что пространство вокруг них остаётся пустым не по их воле, а по воле окружающих. Тёмные мантии - чёрные, тёмно-синие, как предгрозовое небо. Лица - замкнутые, неподвижные, с той особенной бледностью, которую Эйвен узнал бы из тысячи, потому что видел её каждое утро в зеркале. Холод сияющей тьмы, несомый в жилах, оставляющий свой след на коже, как мороз оставляет узоры на стекле.
  
  Среди них выделялась одна - женщина. Немолодая, но возраст её, как и у Вариана, было трудно определить. Высокая, прямая, с тёмными волосами, собранными в строгий узел, и лицом, которое когда-то, должно быть, было красивым, а теперь было чем-то большим - значительным. Её глаза были такими тёмными, что зрачок сливался с радужкой, и в этой черноте мерцали искры - холодные, далёкие, как звёзды в зимнем небе. На ней был не плащ тьмы - значит, не высшая, - но сила в ней чувствовалась немалая, и она несла её с достоинством королевы.
  
  ***
  
  Когда последние новички заняли свои места - ровные шеренги, выстроенные по группам, - над площадью повисла тишина. Не естественная, не та, что наступает, когда люди замолкают, а магическая - наведённая, глубокая, абсолютная. Даже ветер стих. Даже листья на деревьях замерли. Академия задержала дыхание.
  
  Ректор вышел вперёд. Один шаг - и его присутствие заполнило площадь, как вода заполняет чашу. Венец света на его лбу вспыхнул ярче, и от этого света по мощёному камню побежали тени - нет, не тени, отсветы, - мягкие, тёплые, золотистые, словно кто-то рассыпал по земле горсть солнечных зайчиков.
  
  - Добро пожаловать.
  
  Голос его был негромким, но достигал каждого уха так ясно, словно он стоял рядом с каждым и говорил лично. Магия. Простая, элегантная, не требующая усилий - как дыхание.
  
  - Я - Арвид Сольберг, ректор Королевской академии магов. И сегодня я обращаюсь к вам не как наставник к ученикам, не как старший к младшим, но как маг - к магам.
  
  Он обвёл площадь взглядом. Медленно. Его голубые глаза останавливались на каждом лице, и каждый, на ком они задерживались, чувствовал - Эйвен видел это по тому, как вздрагивали его соседи, - что ректор видит его. Не мантию, не дом, не фамилию. Его.
  
  - Вы прибыли сюда из разных мест. Из замков и поместий, из городов и деревень, из семей, чья магия насчитывает десять поколений, и из семей, где дар проявился впервые. Вы - белые маги и чёрные маги. - Он произнёс это без паузы, без разделения, как нечто единое. - Вы несёте в себе силу, которую вы ещё не понимаете, и ответственность, которую вы ещё не осознаёте. Вы - дети. Но вы пришли сюда, чтобы перестать ими быть.
  
  Тишина. Ни звука. Даже Рован, стоявший справа от Эйвена, был неподвижен.
  
  - Пять лет, - продолжал ректор. - Столько времени вам отпущено. За эти годы вы научитесь владеть своей силой - или она овладеет вами. Вы узнаете, на что способны - и чего вам делать не следует. Вы найдёте друзей - и, возможно, врагов. Вы будете уставать, злиться, отчаиваться, и не раз захотите всё бросить. Это нормально. Это - часть пути. Но помните.
  
  Он поднял руку - и свет, мягко сиявший от его венца, вдруг изменился. Вспыхнул, развернулся, как парус, и над площадью повисло сияние - не ослепительное, не грозное, а торжественное, величественное, полное такой силы и такой красоты, что у Эйвена перехватило дыхание. Это был свет, который нёс в себе не тепло, а смысл. Обещание. Напоминание.
  
  - Магия - это не оружие. Не инструмент. Не привилегия. Магия - это дар, вложенный в ваши руки теми, кто больше нас. Белой Госпожой и Чёрной Госпожой, которые смотрят на вас сейчас, как смотрели на всех, кто стоял здесь до вас. И дар этот требует одного: чтобы вы стали достойны его.
  
  Свет медленно угас, втянулся обратно в венец. Ректор опустил руку.
  
  - Я не буду обещать вам, что будет легко. Не буду. Но я обещаю вам, что будет справедливо. Здесь - справедливо. В этих стенах нет дома выше дома, нет крови чище крови, нет магии правильнее магии.
  
  Эйвен почувствовал, как что-то дрогнуло в груди. Не сердце - оно билось ровно, - а нечто другое, глубже, в том месте, где живут вещи, которым нет названия. Ректор говорил о чёрной магии. Он говорил о ней как о равной. Не как о необходимом зле, не как о неприятном дополнении, не с тем осторожным, обходительным тоном, которым белые маги обычно упоминали о чёрных, - а как о части целого, без которой целое неполно.
  
  Ректор отступил назад, и вперёд вышла женщина - та самая, чёрный маг с глазами-звёздами. Она двигалась иначе, чем ректор: не заполняя пространство, а словно выстилая его собой, как ночь выстилает землю. Тишина, наступившая с её выходом, была другой - не золотой, не тёплой, а серебряной, острой, пронизывающей.
  
  - Я - Серена Нокс, - сказала она. Голос низкий, ровный, с лёгкой хрипотцой, которая придавала ему странную теплоту. - Старший наставник тёмных искусств. Для тех из вас, кто несёт в себе сияющую тьму, я буду первым лицом, к которому вы обратитесь в беде. Для тех, кто несёт свет, я буду тем, кого вы научитесь уважать. - Она помолчала, и в этой паузе было что-то от паузы перед грозой. - Или хотя бы не бояться.
  
  Лёгкий шёпот прошелестел по шеренгам. Серена Нокс не улыбнулась, но уголок её губ дрогнул.
  
  - Чёрные маги, - продолжила она, и голос её стал тише, но от этого только пронзительнее, - вы здесь не чужие. Запомните это. Что бы ни говорили, что бы ни шептали за вашей спиной, вы здесь по праву. Тьма - не проклятие. Она - другая сторона света, и одно без другого - лишь половина мира. Академия принимает вас такими, какие вы есть. А я прослежу, чтобы это были не пустые слова.
  
  Она отступила. Просто, без жеста, без поклона - шагнула назад и растворилась в ряду чёрных магов, как тень растворяется в тени.
  
  Эйвен смотрел на неё, и что-то внутри него - что-то маленькое, сжатое, затвердевшее за четыре года одиночества среди любящих, но непонимающих, - чуть-чуть, самую малость, ослабило хватку.
  
  ***
  
  Затем начались представления.
  
  Каждый наставник выходил вперёд, называл своё имя и предмет, и площадь оживала вспышками магии - маленькими, показательными, предназначенными не для боя, а для восхищения. Это был спектакль, и академия знала толк в спектаклях.
  
  Магистр боевой магии - суровый мужчина с седыми висками и шрамом через всё лицо, белый маг - выбросил вперёд руку, и над площадью пронёсся сияющий сокол, сотканный из чистого белого пламени. Птица сделала круг, оставляя за собой шлейф искр, и рассыпалась золотым дождём, не обжигая - лаская, как тёплый ветер. Новички ахнули, кто-то засмеялся, кто-то захлопал.
  
  Магистр целительных искусств - та самая женщина с серебряными браслетами - не стала творить ничего зрелищного. Она просто прошла вдоль первого ряда новичков и коснулась плеча мальчика, который стоял сгорбившись, прижимая к боку руку - видимо, ушиб при дороге. Свет мягко вспыхнул под её ладонью и погас. Мальчик выпрямился, моргнул, пошевелил рукой - и на его лице расцвело такое изумление, что это было красноречивее любого огненного сокола.
  
  Молодой маг в золотой мантии - наставник по теории магических потоков - создал прямо в воздухе модель: переплетение светящихся линий, белых и золотых, которые двигались, перетекали друг в друга, завязывались в узлы и развязывались, как живые. Это было красиво - так красиво, что даже Альден, стоявший слева от Эйвена с выражением скучающего превосходства, на мгновение забыл скучать.
  
  А потом вышел один из чёрных магов.
  
  Невысокий, неприметный мужчина средних лет, с тихим голосом и тёмными внимательными глазами. Наставник по защитным и связывающим чарам. Он не стал представляться долго - назвал имя, предмет, шагнул вперёд.
  
  И площадь накрыла тьма.
  
  Не страшная, не враждебная - но настоящая. Она поднялась от камней, как туман поднимается от реки, и заволокла свет, и на несколько ударов сердца все - все до единого, преподаватели и ученики, белые и чёрные - оказались в темноте. Полной, бархатной, абсолютной. Кто-то вскрикнул. Кто-то схватил за руку соседа. Финн, стоявший за спиной Эйвена, издал звук, похожий на всхлип.
  
  А потом в темноте вспыхнули звёзды.
  
  Десятки, сотни крошечных огней - холодных, серебристых, сияющих, - зажглись повсюду, на разной высоте, на разном расстоянии, и площадь превратилась в ночное небо. Звёзды медленно кружились, складываясь в созвездия, и каждое созвездие было руной - защитной руной, знаком оберега, символом щита. Это было невыразимо прекрасно - эта рукотворная ночь посреди дня, это напоминание о том, что тьма умеет не только разрушать.
  
  Эйвен стоял, запрокинув голову, и звёзды отражались в его чёрных глазах, и впервые с приезда он чувствовал себя не чужим. Тьма узнавала тьму. Эта красота была его красотой. Эти звёзды говорили на его языке.
  
  Тьма отступила так же мягко, как пришла, и вернулся свет - тёплый, предвечерний, ласковый, - и площадь вздохнула, словно проснувшись от короткого, прекрасного сна. Чёрный маг вернулся на своё место, и на его неприметном лице мелькнула тень улыбки - мимолётная, как вспышка звезды.
  
  ---
  
  Последним говорил магистр фехтования и физической подготовки - тот самый, со шрамом. Он не стал творить заклинаний. Он просто вышел, обвёл новичков тяжёлым взглядом и сказал:
  
  - Меня зовут Ульрик Сторм. Вы будете меня ненавидеть. Это нормально.
  
  И вернулся на место.
  
  Рован издал тихий смешок. Гарет нахмурился. Альден не изменился в лице. Финн, кажется, перестал дышать.
  
  ---
  
  Церемония подошла к кульминации.
  
  Ректор Сольберг снова вышел вперёд, и на этот раз в его руках была чаша - широкая, неглубокая, из тёмного металла, покрытого рунами. Он поднял её над головой, и руны на чаше вспыхнули - одновременно белым и чёрным светом, переплетаясь, сливаясь, разделяясь, как две реки, текущие в одном русле.
  
  - Каждый из вас, - сказал ректор, - сейчас подойдёт к чаше и коснётся её. Она прочтёт вашу силу - не её величину, не её природу, - а вашу готовность. Готовность учиться. Готовность меняться. Готовность стать тем, кем вам предназначено стать.
  
  Он опустил чашу на каменный постамент перед входом в зал.
  
  - Это не испытание. Нельзя пройти его или провалить. Чаша просто... запомнит вас. А через пять лет, в день вашего выпуска, вы коснётесь её снова, и она покажет вам, как далеко вы прошли.
  
  Новичков вызывали по группам. Каждый подходил к чаше, протягивал руку, касался холодного металла. У белых магов чаша вспыхивала мягким светом - золотистым, серебристым, тёплым, - и свет этот длился мгновение и гас, мягко, как пламя свечи, укрытой от ветра.
  
  Когда подошёл Гарет, чаша засветилась ровным, густым золотом - крепким и честным, как он сам. Финн коснулся металла кончиками дрожащих пальцев, и свет был тонким, бледным, нежным, но он был, и Финн отступил с таким облегчением на лице, словно ему только что даровали помилование. Рован хлопнул ладонью по чаше - без почтения, по-свойски, - и она ответила короткой, яркой вспышкой, дерзкой и весёлой, как он сам. Альден прикоснулся к металлу двумя пальцами - изящно, небрежно, - и чаша вспыхнула так ярко, что стоящие рядом отшатнулись. Свет был белым, чистым, ослепительным - сила, несомненная и огромная, заявившая о себе без стеснения. Альден убрал руку и отошёл с выражением человека, который получил ровно то, что ожидал.
  
  А потом настала очередь Кейрана. Он подошёл - осторожно, настороженно, как зверёк, приближающийся к ловушке, - и коснулся чаши. Свет был тёмным - не чёрным, но тёмно-синим, глубоким, с проблеском серебра на самом дне. Неинициированная тьма, спящая, ждущая своего часа. Кейран отступил, и его непроницаемое лицо ничего не выразило, но Эйвен заметил, как расслабились его плечи.
  
  И наконец - Эйвен.
  
  Он шёл к чаше, и площадь, казалось, притихла чуть больше, чем для других. Или ему так показалось. Он чувствовал взгляды - десятки взглядов, и любопытных, и настороженных, и безразличных, - но не позволял себе замечать их. Бранд учил его: не опускай глаз, не ускоряй шаг, не замедляй. Иди так, словно площадь принадлежит тебе.
  
  Он протянул руку.
  
  Пальцы коснулись металла, и металл оказался ледяным - но не тем привычным холодом, который жил в его жилах, а другим, древним, бездонным, как холод горных озёр, у которых нет дна. Руны под его ладонью вспыхнули.
  
  Чёрный свет. Но не просто чёрный - сияющий. Тот самый свет, который чёрные маги называли сияющей тьмой, - свет, который был тьмой и одновременно её противоположностью, невозможный, парадоксальный, прекрасный. Он хлынул из чаши столбом, поднялся выше головы Эйвена, выше постамента, и в его глубине мерцали искры - звёзды, крошечные звёзды, такие же, как на плаще Чёрной Госпожи в его снах.
  
  Свет длился дольше, чем у других. Значительно дольше. Настолько дольше, что по рядам преподавателей прошло движение - переглядывались, шептались, хмурились. Ректор Сольберг стоял неподвижно, и его лицо было непроницаемым, но его голубые глаза горели таким пристальным вниманием, словно он читал в этом столбе тьмы что-то, что другие не видели. Серена Нокс чуть подалась вперёд, и в её тёмных глазах мерцали звёзды - отражённые или собственные, понять было невозможно.
  
  Потом свет угас. Медленно, неохотно, как угасает эхо в горном ущелье - не обрываясь, а растворяясь.
  
  Эйвен убрал руку. Пальцы покалывало. Сердце стучало ровно - ровнее, чем обычно, словно чаша успокоила его.
  
  Он вернулся в строй. Не опуская глаз, не ускоряя шаг, не замедляя.
  
  Рован тихо присвистнул. Гарет посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Финн отступил на полшага - инстинктивно, бессознательно, и тут же, устыдившись, шагнул обратно. Кейран смотрел на Эйвена с выражением, которого на его лице ещё не было - открытым, незащищённым, в котором смешались узнавание, удивление и нечто, похожее на надежду.
  
  Альден стоял, скрестив руки на груди, и его синие глаза были сощурены, а на красивом лице не было ни удивления, ни восхищения - только холодная, оценивающая внимательность. Так смотрят на соперника. Так смотрят на того, кого нужно запомнить.
  
  ***
  
  Когда все новички прошли через чашу, ректор поднял руки - обе - и над площадью в последний раз расцвела магия. Но на этот раз она была не показательной. Она была настоящей.
  
  С левой ладони ректора поднялось белое сияние. С правой - и Эйвен вздрогнул, потому что не ожидал этого от белого мага - потянулась тьма. Не его собственная, нет, - заёмная, призванная, вызванная силой мастерства, а не природы, - но настоящая, густая, живая. Два потока - свет и тьма - поднялись над его ладонями, свились, переплелись и расцвели. Это было похоже на дерево - огромное дерево, сотканное из света и тени, чьи корни были чёрными, а крона белой, или наоборот, потому что где кончался свет и начиналась тьма, было невозможно определить.
  
  Дерево стояло над площадью несколько ударов сердца. Потом медленно рассеялось, оставив после себя запах озона и тишину.
  
  - Академия открывает свои двери, - сказал ректор. - Добро пожаловать домой.
  
  ---
  
  Они возвращались в свой корпус в молчании - том особом молчании, которое бывает после событий, слишком больших для немедленного обсуждения. Площадь пустела. Новички разбредались по крыльям, и последний свет заходящего солнца золотил верхушки башен.
  
  Рован первым нарушил тишину - разумеется.
  
  - Ну, - сказал он, засунув руки в карманы форменной мантии, - если каждый день здесь будет таким, я, пожалуй, не буду жалеть, что приехал.
  
  - Каждый день таким не будет, - заметил Кейран, и это были первые слова, которые он произнёс с момента представления.
  
  - Откуда ты знаешь?
  
  - Потому что этот Ульрик Сторм не шутил.
  
  Гарет хмыкнул. Финн, семенивший рядом - он едва поспевал за длинноногими соседями, - тихо спросил:
  
  - А вам... вам тоже показалось, что чаша... что она живая?
  
  - Показалось, - сказал Альден, не оборачиваясь. Он шёл впереди, и его золотые волосы ловили последние лучи. - Чаша - артефакт. Древний, сложный, но артефакт. Не нужно приписывать вещам свойства, которых у них нет.
  
  - А дерево? - не унимался Финн. - То дерево из света и тьмы - оно тоже...
  
  - Заклинание. Красивое, мощное, но заклинание. - Альден наконец обернулся, и на его лице было снисхождение, от которого хотелось одновременно провалиться сквозь землю и дать ему в нос. - Не всё, что выглядит чудом, является чудом, Эрлинг.
  
  - Зато всё, что выглядит занудством, является занудством, Валерон, - мгновенно отозвался Рован.
  
  Альден смерил его взглядом - долгим, холодным, уничтожающим. Рован выдержал этот взгляд с ухмылкой, от которой у людей вежливых начинался нервный тик.
  
  Эйвен шёл чуть позади, и на его губах играла тень улыбки - первая за этот длинный, бесконечный день. Он думал о дереве, сотканном из света и тени. О чаше, которая запомнила его. О женщине с глазами-звёздами, которая сказала: "Вы здесь не чужие". О звёздах, вспыхнувших в рукотворной тьме над площадью, - таких же, как на плаще его ночной наставницы, его звёздной матери.
  
  И о том, что где-то далеко, в горах, в тёплом замке с витражными окнами, Хельга наверняка уже поставила чайник и сказала Бранду: "Как ты думаешь, он уже устроился?"
  
  Устроился, тётя. Кажется.
  
  Каменный коридор. Холодная комната. Тонкое одеяло.
  
  Пятеро незнакомцев, которые через пять лет станут - чем? Друзьями? Соперниками? Врагами? Всем сразу?
  
  Эйвен лёг на узкую кровать, натянул тонкое одеяло до подбородка, закрыл глаза и стал ждать ночи.
  
  Потому что ночью, в его снах, придёт Чёрная Госпожа. Расскажет сказку. Споёт колыбельную. Погладит по волосам.
  
  И всё будет хорошо.
  
  Хотя бы до утра.
  
  Глава 7. Первые дни
  
  Распорядок объявили на следующее утро - сухо, деловито, без поблажек.
  
  Маг-наставник, тот самый грузный и усталый, зачитывал его по свитку, стоя в коридоре их крыла, и голос его был монотонным, как стук дождя по крыше, - привычка, выработанная годами произнесения одних и тех же слов перед сотнями одинаково ошеломлённых лиц.
  
  Подъём до рассвета. Умывание. Одевание. Приведение комнаты в порядок - кровати заправлены, вещи убраны, пол чист. Проверка наставником. Утренние занятия с мастером оружия - два часа. Умывание после занятий. Переодевание. Завтрак в общей трапезной. После завтрака - три урока по магическим и общим дисциплинам. Обед. Ещё два урока. Вечерняя трапеза. Свободное время для отдыха и домашних заданий - до отбоя. Отбой. Сон.
  
  И последнее, произнесённое с особым нажимом:
  
  - Использование магии - любой, белой, чёрной, природной - запрещено. Полностью. Абсолютно. Вплоть до исключения из академии. Пока вы не получите разрешение наставника на конкретное упражнение, ваша сила остаётся при вас, но вы ею не пользуетесь. Ясно?
  
  Ясно. Яснее некуда.
  
  Эйвен стоял в шеренге с остальными, слушал, и внутри него - медленно, как поднимается вода в половодье - росло понимание того, во что он ввязался.
  
  Не учёба его пугала. Он любил учиться, умел учиться, привык к дисциплине - Бранд позаботился об этом. Заклинания, теория потоков, история магии, травоведение - всё это было ему знакомо, интересно, понятно. Он мог учиться по двенадцать часов в сутки и не устать.
  
  Его пугало всё остальное.
  
  ***
  
  Холод.
  
  Холод был везде. Не тот величественный, звонкий холод горных вершин, к которому он привык с рождения и который, при всей своей суровости, был честен, - а мелкий, бытовой, подлый холод каменных стен, сквозняков, тонких одеял и ледяной воды. Холод, от которого нельзя было укрыться, потому что укрытия не было.
  
  Комната - холодная. Не ледяная, нет, просто прохладная, как бывают прохладны каменные здания осенью, - но для обычного человека это было терпимо, а для чёрного мага, в чьих жилах текла сияющая тьма, добавляя к любому внешнему холоду свой собственный, внутренний, неотступный, - это было мучением. Тонкое серое одеяло - одно, казённое, с запахом щёлока, - грело примерно так же, как лист бумаги. Эйвен ложился, натягивал его до подбородка, сворачивался в клубок, подтягивая колени к груди, и лежал, чувствуя, как холод просачивается сквозь ткань, сквозь кожу, до самых костей, и там сливается с ледяным потоком сияющей тьмы, и вместе они превращают его тело в камень, в лёд, в нечто нечеловечески холодное. Он не мог заснуть. Лежал, глядя в темноту, слушая дыхание пятерых мальчишек, которые спали - спали! - укрытые такими же тонкими одеялами, и им было достаточно, и он ненавидел их за это, тихо, молча, понимая, что ненависть несправедлива, но не в силах от неё избавиться.
  
  Он засыпал, только когда тело сдавалось - не от тепла, а от истощения. Проваливался в сон, как падают в яму, - внезапно и безвольно. И даже Чёрная Госпожа, приходившая к нему в эти короткие, урванные у холода часы, не могла согреть его по-настоящему - её тепло было теплом сна, оно таяло вместе с пробуждением, как тает иней на ладони.
  
  Вода для умывания - холодная. Ледяная, если быть точным. Её носили из колодца, и она пахла камнем и железом, и от первого прикосновения к лицу перехватывало дыхание. Другие мальчишки охали, ёжились, фыркали, плескались - и привыкали. Через неделю большинство уже не замечало. Эйвен не привыкал. Каждое утро, каждый вечер - ледяная вода на коже, и тьма внутри отзывалась на холод, усиливала его, множила, и после умывания он дрожал ещё четверть часа, и пальцы были синими, и он прятал их в рукава форменной мантии, чтобы никто не видел.
  
  Форменная одежда - тонкая. Не для горца, привыкшего к плотной шерсти и тёплому меху. Мантия, рубашка, штаны - всё из одной и той же суровой серой ткани, добротной, но не рассчитанной на человека, которому и в тёплой комнате зябко. Эйвен вспоминал свои горские свитера, шерстяные шарфы, подбитые мехом плащи - всё лежало в хранилище, в девяти сундуках, и казалось таким же далёким, как горы.
  
  Некоторые учебные аудитории - старые, в северном крыле, с каменными стенами в три локтя толщиной - были холодны, как ледник. Зимой, говорили старшекурсники, в них замерзали чернила. Зимой. А пока была только осень.
  
  Другие ученики не испытывали таких проблем. Белым магам их сила давала тепло - не огонь, не заклинание, просто ровное, фоновое тепло жизни, усиленное белой энергией, естественной для человеческого тела. Они мёрзли, как мёрзнет любой человек, - и так же легко согревались. Для них холодная комната была неудобством. Для Эйвена она была испытанием.
  
  Он решил молчать.
  
  Не жаловаться, не просить, не объяснять. Тенвальды не жалуются. Глава дома не показывает слабость перед чужими. Он будет терпеть - молча, с прямой спиной, с ровным лицом, - и никто не узнает, чего ему это стоит.
  
  Хотя стоило это немало.
  
  ***
  
  Люди.
  
  В замке Тенвальдов Эйвен жил в кольце любви - тесном, тёплом, надёжном. Каждый взгляд, обращённый к нему, нёс в себе заботу. Каждое слово, сказанное ему, было произнесено с добром. Он привык к этому так же, как привыкают к воздуху, - не замечая, пока он есть, и задыхаясь, когда его отнимают.
  
  Здесь на него смотрели иначе.
  
  Настороженно. С любопытством, за которым стояла опаска. С тем особым вниманием, с каким смотрят на хищника в клетке, - вроде бы безопасно, но руку через прутья совать не хочется. Чёрный маг. Инициированный в восемь лет. Ходячая аномалия. Маленький, вежливый, тихий - но кто знает, что у него внутри? Кто знает, не рванёт ли?
  
  Он чувствовал эти взгляды. На завтраке, когда садился за стол. На занятиях, когда отвечал на вопрос наставника. В коридорах, когда проходил мимо. Мелкие уколы, постоянные, как комариные укусы, - по отдельности терпимые, но в сумме изматывающие.
  
  Это он решил попытаться изменить. Постепенно. Терпением, вежливостью, временем. Рано или поздно они увидят, что он - просто мальчишка. Странный, бледный, мёрзнущий, но мальчишка. Не чудовище. Не ходячая катастрофа. Просто Эйвен.
  
  Рано или поздно.
  
  ***
  
  Еда.
  
  После стряпни Хельги - ароматной, щедрой, сотворённой с любовью, от которой каждое блюдо было не просто пищей, а утешением, - академическая трапезная казалась наказанием. Каша на воде, пресная и серая. Хлеб - грубый, подовый, без той хрустящей корочки и мягкой сердцевины, к которым он привык. Мясо - жёсткое, пережаренное или недожаренное, неизменно безвкусное. Похлёбка, в которой овощи были разварены до состояния уныния.
  
  Эйвен ел. Потому что надо. Потому что тело требовало топлива, а голод и холод вместе были уже не испытанием, а пыткой. И ещё потому, что горячая еда - даже безвкусная - была единственным способом согреться, пусть ненадолго, пусть только изнутри, пусть тепло уходило раньше, чем он успевал почувствовать его по-настоящему.
  
  Он ел медленно, обхватив ладонями миску с горячей похлёбкой, грея руки о глиняные стенки, и иногда ловил себя на мысли, что засахаренные вишни Бригит и пирожки с ягодами, лежащие в одном из девяти сундуков в хранилище, снятся ему не реже, чем Чёрная Госпожа.
  
  ***
  
  Утро начиналось с пытки. Каждое утро. Без исключений.
  
  Колокол звонил до рассвета, когда за окнами была ещё чернота, а камни пола обжигали босые ступни таким холодом, что хотелось забраться обратно под одеяло и не выходить до весны. Они вскакивали - шестеро мальчишек в холодной комнате, - и первые минуты были наполнены шарканьем, зеванием, сонным бормотанием и звуком плещущейся ледяной воды.
  
  - Какой идиот, - говорил Альден каждое утро, стоя перед тазом с водой и глядя на неё с таким отвращением, словно ему предлагали окунуть лицо в помойное ведро, - придумал, что будущих магов нужно поднимать затемно и обливать колодезной водой? Что это даёт? Какой педагогический смысл в пневмонии?
  
  Голос его - даже в пять утра, даже сонный, даже дрожащий - не терял той надменной отчётливости, которая была его визитной карточкой.
  
  - Закалка, - отвечал Гарет, который, казалось, не испытывал ни малейших неудобств. Он плескал воду себе в лицо с жизнерадостностью, которая в такой час была почти оскорбительна, и его кожа розовела, а не синела. Белая энергия грела его изнутри - ровно, надёжно, как хорошая печь.
  
  - Закалка - это когда ты становишься крепче, - парировал Альден. - А это - когда ты становишься злее. Принципиально разные вещи.
  
  - Ты и без того достаточно злой, - замечал Рован, натягивая мантию. - Можешь пропустить умывание.
  
  Альден удостаивал его взглядом, от которого вода в тазу, казалось, должна была покрыться коркой льда.
  
  Эйвен молчал. Он стоял у своего таза, опускал руки в воду - и каждый раз его тело реагировало одинаково: судорога, перехватывающая дыхание, мгновенное обжигающее онемение пальцев, и потом - волна холода, поднимающаяся по рукам, по плечам, по позвоночнику, встречающаяся с ледяным потоком тьмы в жилах и сливающаяся с ним в единый арктический поток. После умывания его губы были синими. Он растирал лицо ладонями, стискивал зубы, чтобы не стучали, и одевался быстро, механически, не позволяя себе думать о том, что впереди ещё целый день. О горячих источниках замка Тенвальдов - бассейны с водой разной температуры, пар, пахнущий минералами, тепло, обволакивающее тело, как объятие, - он запретил себе вспоминать. Это не помогало. Это делало только хуже.
  
  ***
  
  Потом - тренировочный двор.
  
  Мастер оружия Ульрик Сторм был в точности таким, каким обещал быть на церемонии, - человеком, которого ненавидят. Не потому что он был жесток - он не был. Не потому что он был несправедлив - он был справедлив до болезненности. А потому что он был неумолим. Беспощадно, методично, равнодушно неумолим, как зима, как закон, как гравитация.
  
  Он гонял их по двору два часа без перерыва. Разминка - бег, отжимания, приседания, растяжка, - и всё это в утреннем холоде, когда трава ещё хрустела от инея, а выдох превращался в облачко пара. Потом - мечи. Деревянные, тяжёлые, неудобные, специально утяжелённые, чтобы укрепить руки. Стойки. Переходы. Удары - снова и снова, по чучелу, по воздуху, по щиту, который держал партнёр. Потом - метание кинжалов. Стрельба из лука. И снова мечи.
  
  Сторм ходил между ними, как волк между овцами, и его комментарии были краткими и убийственными.
  
  - Ольмир, ты не бревно, не стой как бревно. Двигайся.
  
  - Эрлинг, держи щит выше, или в бою тебе отрубят всё, что ниже щита.
  
  - Рован, прекрати фехтовать так, будто ты на ярмарке. Это меч, а не удочка.
  
  - Морвен, перестань думать. Ты думаешь слишком много и слишком медленно. В бою тебя убьют между первой и второй мыслью.
  
  Эйвен фехтовал. Старался. Всё, чему научил его Бранд, - стойки, переходы, базовые комбинации, - было с ним, впитанное телом за годы тренировок на замковом плацу. Он был ловок, быстр, с хорошей координацией и цепким глазом. Но тренировочный меч был тяжёл - тяжелее привычного, и рассчитан на мальчишку покрепче, чем он. А утренний холод, не отступивший после умывания, сковывал мышцы и замедлял реакции. И его сердце - его проклятое, надломленное сердце - начинало стучать неровно уже после двадцати минут интенсивной работы.
  
  Сторм заметил.
  
  Конечно, он заметил. Он был из тех людей, которые видят всё, включая то, что ты прячешь, - особенно то, что ты прячешь.
  
  Он ничего не сказал. Не в первый день. И не во второй. Он наблюдал - молча, с тем профессиональным вниманием, которое не имеет ничего общего с состраданием. Он видел, как Эйвен бледнеет к концу тренировки. Как его движения теряют точность. Как он время от времени замирает на мгновение - крошечную, почти незаметную паузу, - прижимая руку к груди, и тут же продолжает, надеясь, что никто не заметил.
  
  Сторм заметил всё.
  
  И на третий день поставил Эйвена в пару с Альденом.
  
  ***
  
  Это была, если подумать, идеальная пара. И идеальная катастрофа.
  
  Альден Валерон фехтовал так, как делал всё остальное, - безупречно. Его обучал, это чувствовалось, не деревенский мастер и не заботливый дядя, а профессионал, вероятно - не один, вероятно - с раннего детства. Каждое движение было выверенным, экономным, точным. Ни одного лишнего жеста, ни одного потерянного мгновения. Он двигался, как танцор, - нет, как хищник, - с той убийственной грацией, которая не оставляет места сомнениям: этот мальчик рождён с мечом в руке. Его золотые волосы, стянутые в хвост, сияли на солнце, синие глаза были сосредоточены, прищурены, и на лице - на этом красивом, невыносимом лице - было выражение полной, абсолютной уверенности в себе.
  
  Эйвен смотрел на него и думал: я не могу ему проиграть. Не этому. Не ему. Не этому сияющему, самодовольному, идеальному...
  
  Они скрестили мечи.
  
  Первые минуты были равными. Эйвен был быстрее - его движения были короче, экономнее, выточенные Брандом до рефлекса. Альден был мощнее - белая энергия, даже без намеренного использования, питала его тело, давала силу и выносливость, которых у Эйвена не было и быть не могло. Деревянные клинки стучали друг о друга - резко, часто, - и остальные мальчишки побросали свои тренировки и смотрели, потому что этот бой был настоящим, не учебным, в нём горело что-то, что не имело отношения к фехтованию.
  
  Сторм стоял в стороне, скрестив руки, и наблюдал. Молча. С выражением, которое ничего не выражало.
  
  Пять минут. Семь. Десять.
  
  На двенадцатой минуте сердце Эйвена сбилось.
  
  Он почувствовал это - знакомое, ненавистное ощущение, как если бы кто-то внутри него споткнулся на ровном месте. Ритм сбился, нарушился, и вместо ровного, надёжного "тук-тук, тук-тук" стало "тук... тук-тук-тук... тук..." - хаотично, испуганно, как птица, бьющаяся в клетке. Мир на мгновение покачнулся. Край зрения затуманился. Меч стал тяжёлым, как бревно.
  
  *Нет,* - подумал он. - *Не сейчас. Не здесь. Не перед ним.*
  
  Он стиснул зубы и продолжил. Отбил удар. Ещё один. Атаковал - коротко, зло, отчаянно. Альден парировал, контратаковал - и Эйвен увидел его лицо. Синие глаза. Сведённые брови. Нечто, мелькнувшее за привычной маской превосходства, - удивление? Уважение? Или просто азарт?
  
  Четырнадцатая минута.
  
  Мир стал белым. Не чёрным - белым, что было странно для мага тьмы. Ноги подломились, меч выпал из онемевших пальцев, и последнее, что Эйвен почувствовал, падая, - чьи-то руки, подхватившие его, не давшие удариться о землю. Сильные. Тёплые. Чужие.
  
  ***
  
  Он очнулся в лазарете.
  
  Потолок - белый, высокий, незнакомый. Запах трав - не таких, как у Марет, других, чужих. Мягкая постель. Тёплое одеяло - настоящее, толстое, и это было первое, что он осознал, и на мгновение ему захотелось закрыть глаза и никогда больше не вставать, просто лежать под этим одеялом, в этом тепле, вечно.
  
  Вокруг него стояли целители - три женщины в белых мантиях с серебряной вышивкой, и их лица были встревоженными, но профессионально-спокойными, как у людей, привыкших к чужим кризисам.
  
  - Тихо, - сказала одна из них, когда он попытался сесть. Ладонь на его плече - мягкая, тёплая, от неё исходил свет, ровный, целительный. - Лежи. Твоё сердце... - она замолчала, подбирая слова. - Нам нужно поговорить с тобой, Тенвальд.
  
  Они поговорили. Вежливо, осторожно, с той деликатностью, с которой целители сообщают неприятные вещи, - но суть была проста. Его сердце повреждено. Они видят это. Каналы обожжены. Нагрузки, которые выдерживает обычный двенадцатилетний мальчик, для него чрезмерны. Они могут облегчить симптомы, поддержать, подлатать - но исцелить повреждение, нанесённое чёрной энергией, белая магия не в силах. Ему нужно быть осторожным. Ему нужно знать свои пределы.
  
  Эйвен слушал. Кивал. Благодарил. Улыбался - мягко, вежливо, непроницаемо. Внутри - где-то там, где и сердце, и тьма, и всё, что делало его тем, кем он был, - было пусто и тихо, как в доме после похорон.
  
  Знать свои пределы. Он знал их с восьми лет.
  
  Когда целители вышли, он несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок. Потом натянул одеяло повыше, уткнулся лицом в подушку и позволил себе то, чего не позволял при людях.
  
  Три минуты. Не больше. Потом - встать. Умыться. Вернуться.
  
  Тенвальды не жалуются.
  
  ***
  
  На следующее утро Ульрик Сторм подозвал его до начала тренировки.
  
  Он стоял на краю двора, широко расставив ноги, скрестив руки на груди, и его лицо со шрамом через бровь было таким же непроницаемым, как всегда. Но в его глазах - серых, жёстких, внимательных - было что-то новое, чего Эйвен не ожидал. Не жалость, нет. Ульрик Сторм не знал этого слова. Нечто более полезное - интерес.
  
  - Тенвальд, - сказал он. - Поговорим.
  
  Он говорил коротко, как всегда.
  
  - Целители сообщили мне о твоём сердце. - Он поднял руку, предупреждая возражение, которого Эйвен не собирался произносить. - Не оправдывайся и не изображай героя. Ты потерял сознание на моей тренировке, и мне это не нравится. Не потому что я за тебя переживаю - мне за тебя не платят, - а потому что ученик без сознания портит мне расписание.
  
  Он замолчал, разглядывая Эйвена - сверху вниз, оценивающе, как разглядывают клинок, в котором есть трещина, но который всё ещё может резать.
  
  - У тебя хорошая техника. Кто учил?
  
  - Мой дядя, мастер Сторм.
  
  - Не маг?
  
  - Нет.
  
  - Толковый человек. Научил правильным основам. Но он учил тебя, как обычного мальчишку. Ты - не обычный мальчишка.
  
  Он отошёл к стойке с оружием, порылся в ней - быстро, точно, - и вернулся с клинком. Не деревянным - настоящим, учебным, но из стали. Лёгким. Узким. Длинным, как рука Эйвена от плеча до кончиков пальцев. Не меч - скорее, длинный кинжал или очень короткая шпага. Оружие, созданное не для силы, а для скорости.
  
  Он вложил его в руку Эйвена. Мальчик сжал рукоять - и почувствовал разницу мгновенно. Клинок был лёгким, послушным, продолжением руки, а не грузом на ней.
  
  - Тяжёлый меч - не для тебя, - сказал Сторм. - Ты не выдержишь долгий бой. Значит, у тебя не будет долгих боёв. - Он посмотрел на Эйвена прямо, и в его взгляде не было ни капли сочувствия, только холодный, практичный расчёт. - Экзамен - поединок на мечах. Ты его сдашь. Но сдашь по-своему. Не силой, не выносливостью, а скоростью. Точностью. Ты будешь побеждать быстро, Тенвальд. Потому что выбора у тебя нет.
  
  Эйвен молча кивнул. Клинок в его руке лежал правильно, как вещь, нашедшая своё место.
  
  - С сегодняшнего дня, - продолжал Сторм, - у тебя другая программа. Не легче. Другая. Забудь всё, что знал о поединке. Я научу тебя драться так, что твой противник будет на земле прежде, чем поймёт, что бой начался.
  
  Он отступил на шаг, вытащил свой собственный учебный клинок и встал в стойку - расслабленную, открытую, почти небрежную.
  
  - Атакуй, - сказал он.
  
  Эйвен атаковал.
  
  И через полсекунды лежал на спине, глядя в небо, а кончик клинка Сторма упирался ему в горло - легко, почти нежно.
  
  - Вот так, - сказал Сторм, и на его изрезанном шрамом лице мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. - Быстро. Точно. Один удар. Этому я тебя научу.
  
  Он убрал клинок и протянул руку. Эйвен взял её и поднялся. Ладонь мастера была жёсткой, мозолистой, горячей.
  
  - Ещё раз, - сказал Сторм.
  
  ---
  
  Вечером, в холодной комнате, на тонкой кровати, под тонким одеялом, Эйвен лежал и думал. Тело болело - другой болью, новой, болью мышц, которым показали движения, о существовании которых они не подозревали. Но это была хорошая боль. Честная. Она означала, что что-то менялось.
  
  Рядом, на соседних кроватях, сопели, ворочались, шептались. Финн давно спал, свернувшись калачиком, маленький и жалкий, как птенец, выпавший из гнезда. Гарет лежал на спине, ровно, как солдат, и дышал глубоко и спокойно - он, казалось, мог заснуть где угодно и при любых обстоятельствах, и Эйвен завидовал ему этому тихой, необидной завистью. Рован лежал с открытыми глазами и что-то беззвучно бормотал, шевеля губами, - заучивал? Вспоминал? Планировал очередную дерзость? Кейран лежал неподвижно, лицом к стене, но Эйвен знал, что он не спит, - чувствовал это той самой тьмой, что текла в обоих, пусть в Кейране она ещё спала.
  
  А Альден...
  
  Альден лежал на своей кровати у окна, и лунный свет падал на его лицо, превращая его в серебряную маску. Его глаза были закрыты, но ресницы подрагивали, и Эйвен подумал - вспомнил, - как эти сильные тёплые руки подхватили его, когда он падал. Как сжались, удержали, не дали удариться.
  
  Это был Альден. Он подхватил его. Он, высокомерный золотой принц с ледяным взглядом и презрительной усмешкой. Он испугался - Эйвен помнил это, помнил мелькнувшее на чужом лице выражение, - испугался больше всех.
  
  Странно.
  
  Эйвен закрыл глаза. Холод привычно обнял его, как нелюбимый, но неизбежный спутник. Он подтянул колени к груди, обхватил себя руками и стал ждать сна.
  
  Где-то там, за стеной усталости и холода, его ждала Чёрная Госпожа. Звёзды на плаще. Колыбельная без слов. Тепло, которое не отнимут.
  
  Он уснул.
  
  Глава 8. Уроки и столкновения
  
  Уроки магии были одновременно самым захватывающим и самым мучительным, что Эйвен пережил в академии.
  
  Захватывающим - потому что здесь, в этих древних аудиториях с высокими потолками и стенами, покрытыми рунами, магия переставала быть чем-то интуитивным, стихийным, познанным во сне или нащупанным вслепую, - и становилась наукой. Стройной, сложной, прекрасной системой, в которой каждое заклинание было формулой, каждый поток - уравнением, каждый выброс силы - следствием причин, которые можно понять, описать, предсказать.
  
  Мучительным - потому что им запрещали колдовать. Совсем. Ни искры, ни тени, ни малейшего прикосновения к силе, которая жила в каждом из них и которую они ощущали так же явно, как собственное сердцебиение. Это было всё равно что учить певца нотной грамоте, заклеив ему рот. Правильно, необходимо, педагогически обосновано - и невыносимо.
  
  Теорию магических потоков вёл тот самый молодой маг в золотой мантии - магистр Ленар, энтузиаст, чей восторг перед предметом был столь заразителен, что даже Рован, не отличавшийся тягой к теории, иногда забывал рисовать карикатуры на полях тетради и начинал слушать. Ленар чертил на грифельной доске схемы потоков - белых и чёрных, - и под его мелом абстрактные линии становились живыми: вот так энергия движется по каналам, вот здесь она ускоряется, вот здесь - замедляется, вот в этой точке маг формирует из потока заклинание, как гончар формирует из глины сосуд. Он создавал в воздухе модели - переплетения светящихся нитей, наглядные, объёмные, вращающиеся, - и было видно, как ему приходится сдерживаться, чтобы не унестись в такие дебри, из которых двенадцатилетних новичков пришлось бы вытаскивать верёвками.
  
  - Белая энергия, - говорил он, расхаживая между рядами и жестикулируя так, что рукава его мантии развевались, как крылья, - естественна для человеческого организма. Она течёт по тем же каналам, что и жизненная сила, и усиливает их. Чёрная энергия - нет. Она движется по тем же каналам, но против их природы. Представьте реку, которая вдруг потекла вспять. Русло - то же, вода - другая. Именно поэтому чёрные маги ощущают холод, именно поэтому их каналы подвергаются большему износу, и именно поэтому, - он останавливался и обводил аудиторию серьёзным взглядом, - контроль для чёрного мага важнее, чем для белого. Не потому что чёрная магия опаснее. А потому что цена ошибки выше.
  
  При этих словах глаза аудитории неизменно поворачивались к Эйвену. Он сидел за своей партой, прямой, спокойный, и делал вид, что не замечает. Получалось почти убедительно.
  
  Историю магии преподавала пожилая женщина по имени магистр Хёльм - сухая, строгая, с голосом, который был создан для того, чтобы зачитывать приговоры, но использовался для перечисления дат, имён и событий. Она знала всё - от Первого Пробуждения, когда богини впервые даровали людям силу, до последних магических конфликтов, - и излагала это с такой монотонной обстоятельностью, что половина аудитории засыпала к середине урока. Рован однажды заснул так крепко, что упал со скамьи, и магистр Хёльм, не прерывая фразы о битве при Каменном Перевале, подошла к нему, ткнула тростью в бок и продолжила лекцию, пока он карабкался обратно с видом оглушённого сурка.
  
  Травоведение вела ведьма - настоящая, не маг, а именно ведьма, с природной силой, как тётушки Марет и Бригит. Тихая женщина с землистыми руками и запахом чабреца в волосах, она знала каждое растение, каждый корень, каждый гриб в окрестных лесах - где растёт, когда собирать, что лечит, что калечит. Она не любила магов - это чувствовалось, - но преподавала честно и терпеливо, и её уроки были единственными, на которых Эйвен чувствовал себя как дома. Он знал травы. Марет и Бригит научили его хорошо.
  
  ***
  
  Но академия учила не только магии.
  
  Математика - строгая, безжалостная, не признающая полумер. Магистр Торсен, лысый человек с пронзительным взглядом и привычкой стучать мелом по доске так, что белая пыль летела во все стороны, не принимал ответа "примерно". Только точно. Только доказательство. Только формула. Математика, говорил он, - это язык мира. Магия без математики - фокусы. Хотите быть фокусниками - идите на ярмарку. Хотите быть магами - решайте уравнения.
  
  Мироописание - наука о мире, его устройстве, народах, землях, обычаях. Старый магистр с окладистой бородой раскатывал на стене огромные карты - нарисованные от руки, подробные, с горными хребтами и реками, с границами королевств и торговыми путями - и рассказывал о каждой земле так, словно побывал в каждой. Может, и побывал. Эйвен находил на картах свои горы - маленький треугольник в северном углу, с крошечной точкой, обозначавшей замок, - и что-то сжималось в груди.
  
  Химия - или, вернее, алхимия в её практическом, лишённом мистики варианте. Свойства веществ, их взаимодействия, основы зельеварения с научной, а не ведьмовской точки зрения. Реакции, пропорции, температуры. Магистр, ведущий этот предмет, был чёрным магом - одним из тех четверых, что стояли на церемонии. Молчаливый, сосредоточенный, он объяснял скупо, но точно, и его опыты - смешивание веществ, от которых менялся цвет, запах, состояние - завораживали даже тех, кому химия казалась скучной.
  
  Были ещё риторика - искусство говорить и убеждать, необходимое любому магу, которому предстоит служить при дворе или вести переговоры. Каллиграфия - потому что руны нужно чертить точно, и дрогнувшая рука может превратить заклинание защиты в заклинание разрушения. Латынь - древний язык, на котором были записаны старейшие магические тексты.
  
  ***
  
  Дни были длинными, плотными, набитыми знаниями, как сундуки Хельги - вещами. И в каждом классе, на каждом уроке, за каждой партой - неизменно, неутомимо, невыносимо - сиял Альден Валерон.
  
  Он тянул руку первым. Всегда. На каждом уроке, по каждому предмету, будь то теория потоков или математика, история или химия. Его ладонь взлетала в воздух раньше, чем наставник успевал договорить вопрос, и ответ - правильный, разумеется, всегда правильный - звучал чётко, уверенно, с той особенной интонацией, которая означала не просто "я знаю", а "я знаю, и удивлён, что остальные - нет".
  
  На теории потоков он поправил магистра Ленара. Поправил. Вежливо, точно, с цитатой из "Трактата о природе магических энергий" Вальдемара Хольца, и самое возмутительное - он был прав. Ленар моргнул, перечитал свои записи, признал ошибку и поблагодарил. Альден принял благодарность с лёгким кивком, как нечто само собой разумеющееся.
  
  На математике он решал задачи быстрее всех - быстрее даже Эйвена, который был хорош в числах, - и демонстративно откладывал перо, скрещивал руки и ждал, пока остальные закончат, с выражением терпеливого, но утомлённого превосходства.
  
  На мироописании он знал такие подробности о далёких королевствах, которых не было ни в одном учебнике, - потому что его брат, придворный маг, бывал при чужих дворах, и Альден, видимо, впитывал его рассказы, как губка.
  
  Кличка родилась сама - неизбежно, как дождь после духоты.
  
  "Выскочка", - шипел Рован после очередного урока, на котором Альден блеснул знаниями и снисходительностью. "Золотой принц", - фыркал он, передразнивая жест, которым Альден откидывал хвост волос за плечо. И то и другое склеилось вместе, как два кусочка смолы, и стало одним: "Выскочка Золотой Принц". Кличка пошла гулять по всему их потоку, и вскоре даже мальчишки из других комнат знали, кто имеется в виду.
  
  Альден знал. Конечно, знал. Он делал вид, что ему безразлично, - но Эйвен, наблюдательный, тихий, привыкший читать людей (когда тебя окружают любящие и когда ты один среди чужих - навык развивается стремительно), замечал, как чуть напрягалась его спина, когда шёпот доносился до его ушей. Как чуть выше поднимался подбородок. Как чуть холоднее становился взгляд.
  
  Альден реагировал на кличку так же, как Эйвен реагировал на холод. Терпел. Молча. Не подавая виду.
  
  ***
  
  Вечера были отданы домашним заданиям.
  
  В комнате шесть зажигали свечи - тусклые, сальные, чадящие, от которых глаза слезились, - и шестеро мальчишек рассаживались кто где мог: на кроватях, на полу, на единственном шатком стуле, который Рован захватывал первым с ловкостью опытного мародёра. Скрипели перья, шелестели страницы и комната наполнялась тем особым, сосредоточенным гулом, который свойствен любому месту, где люди пытаются затолкать в голову больше, чем она вмещает.
  
  Эйвен обнаружил - не без удивления, - что ему нравится объяснять. Может быть, потому что в замке он учился один и ему не хватало собеседников. Может быть, потому что, объясняя другому, он сам понимал глубже. А может, потому что в те минуты, когда Гарет хмурился над задачей, а Эйвен показывал ему решение - шаг за шагом, терпеливо, - настороженность в карих глазах Гарета таяла, и он смотрел на Эйвена не как на чёрного мага, а как на товарища. И это стоило большего, чем любая отметка.
  
  - Эйвен, - Гарет однажды оторвался от тетради и посмотрел на него с искренним недоумением, - откуда ты всё это знаешь? У тебя в горах что, была своя академия?
  
  - У меня были тётушки-ведьмы, - ответил Эйвен с лёгкой улыбкой. - И очень много книг. В горах зимы длинные.
  
  Рован пользовался его помощью бессовестно и без стеснения - подсаживался, заглядывал через плечо, спрашивал "а что тут?" и "а как это?" с такой обезоруживающей наглостью, что отказать ему было невозможно. Кейран не просил - никогда, - но Эйвен замечал, как он прислушивается к объяснениям, сидя на своей кровати лицом к стене, и как на следующий день его ответы на уроках становились чуть точнее.
  
  А Финн спрашивал.
  
  Финн из дома Эрлингов, маленький, светловолосый, вечно напуганный Финн, который на каждом уроке сидел, втянув голову в плечи, и молился всем богиням, чтобы наставник не вызвал его к доске, - Финн по вечерам набирался смелости и подходил к Эйвену. Робко, тихо, с виноватым видом человека, который просит о чём-то непозволительном.
  
  - Эйвен, - говорил он, и голос его был таким тонким и неуверенным, что хотелось одновременно обнять его и встряхнуть, - можно спросить?.. Я не понимаю вот это место в лекции Ленара... про разветвление потоков... если тебе не сложно...
  
  - Конечно, Финн, - отвечал Эйвен. - Садись, покажу. Смотри, вот здесь поток расходится на два русла, представь, что река разделяется на два рукава...
  
  И Финн садился, и слушал, и его огромные серые глаза постепенно теряли выражение загнанного зверька и наполнялись чем-то другим - пониманием, облегчением, благодарностью.
  
  А потом из своего угла у окна, где Альден Валерон делал вид, что занят собственными записями, доносился голос.
  
  - "Представь, что река разделяется на два рукава", - протянул Альден, и его тон был идеальной копией Эйвенова - только пропущенной через фильтр яда. - Какая прелестная метафора. Для пятилетнего. Может, ещё нарисуешь ему уточек в этой реке, Тенвальд? Для наглядности?
  
  Эйвен не ответил. Стиснул зубы - привычно, молча - и продолжил объяснять.
  
  - А ты, Эрлинг, - Альден повернулся к Финну, и его синие глаза блеснули тем холодным, режущим блеском, который не оставлял шрамов на теле, но оставлял на душе, - может, попросишь Тенвальда делать за тебя домашние задания? Раз уж ты не способен понять элементарного самостоятельно. Зачем тебя вообще приняли в академию, если для усвоения базовой теории тебе нужна нянька?
  
  Финн побледнел. Его губы задрожали. Он опустил голову, и Эйвен увидел, как покраснели его уши - жгучим, стыдным румянцем.
  
  - Он спрашивает, потому что хочет понять, - сказал Эйвен. Голос ровный. Пока ещё ровный. - Это нормально. Для этого и существует учёба.
  
  - О, учёба, - Альден откинулся на кровати и скрестил руки за головой, и его поза была воплощением расслабленного превосходства. - Учёба - это когда ты учишься сам. А не когда ты каждый вечер бегаешь к доброму чёрному магу, потому что у тебя не хватает мозгов разобраться в том, что остальные усвоили на лекции.
  
  - Хватит, - сказал Эйвен.
  
  - А что, правда глаза колет? Я лишь констатирую очевидное. Если Эрлинг не тянет программу...
  
  - Я сказал - хватит.
  
  - ...то может ему стоит вернуться домой и попросить маму объяснить ему, что такое магический поток? Хотя нет, подожди, - Альден приподнялся на локте и повернулся к Финну, и на его лице была улыбка - красивая, сияющая, убийственная. - У тебя мама тоже не маг, верно? Значит, она тоже не поймёт. Какая жалость.
  
  Финн издал звук - тихий, задушенный, - и уткнулся лицом в тетрадь.
  
  Эйвен встал.
  
  Он встал медленно - так медленно, что потом, вспоминая, он не мог объяснить, как это вышло, что движение, занявшее меньше секунды, показалось ему бесконечным. Он встал, и тьма внутри него - послушная, прирученная, тщательно контролируемая тьма - шевельнулась, как зверь, почуявший добычу. Не вырвалась - нет, он никогда бы не позволил ей вырваться, - но шевельнулась, и от этого воздух в комнате стал чуть тяжелее, чуть холоднее, и пламя свечей дрогнуло.
  
  - Что? - Альден смотрел на него снизу вверх, и в его синих глазах было любопытство - не страх, нет, не у него, - но настоящее, живое любопытство. - Что ты мне сделаешь, Тенвальд? Наколдуешь на меня проклятие? Или...
  
  Эйвен ударил его.
  
  Не магией - кулаком. Обычным, костлявым кулаком, который врезался в идеальную скулу Альдена Валерона с хрустом, удивившим их обоих.
  
  Мгновение тишины. Абсолютной, оглушительной тишины, в которой было слышно, как капля крови - золотистой, светящейся изнутри, крови белого мага - упала с разбитой губы на серое одеяло.
  
  А потом Альден ударил в ответ.
  
  ***
  
  Они катались по полу холодной комнаты - двое мальчишек, белый и чёрный, сцепившиеся, как дикие коты. Альден был сильнее - белая энергия давала ему крепость и выносливость, - но Эйвен был злее, и злость компенсировала разницу. Они молотили друг друга с тем яростным, неумелым остервенением, с каким дерутся только дети - без техники, без расчёта, на одном чистом, ослепительном бешенстве.
  
  Альден заехал ему локтем в бок. Эйвен вцепился в его золотые волосы - хвост развязался, и они рассыпались по плечам, и в другое время это было бы смешно, но сейчас было не до смеха. Они перевернулись, опрокинув тумбочку, - грохот, звон, чернильница разбилась, заливая пол чёрной лужей. Свечи полетели - одна погасла, вторая закатилась под кровать, и Гарет бросился её спасать, прежде чем она подожжёт одеяло.
  
  - Разнимайте их! - крикнул Кейран, и это была, возможно, самая длинная фраза, что он произнёс с начала учёбы.
  
  Гарет схватил Эйвена, Рован - Альдена. Точнее, попытался: Альден вырывался с такой силой, что Рован повис на нём, как флаг на мачте, и его ноги отрывались от пола.
  
  - Пусти! - рычал Альден, и на его лице - на его прекрасном, надменном лице - была настоящая ярость, живая, горячая, человеческая. Губа разбита, на скуле наливался синяк, золотые волосы в беспорядке. Он был великолепен в своём гневе и совершенно нелеп.
  
  - Хватит! - Гарет держал Эйвена крепко, прижав его руки к бокам, и его голос был таким, каким останавливают лошадей - низким, ровным, непреклонным. - Хватит, оба!
  
  Их разняли. С трудом, с руганью, с опрокинутой мебелью. Финн стоял в углу, белый как полотно, зажав рот ладонями. Кейран тяжело дышал, удерживая Альдена за плечи.
  
  - Вы оба идиоты, - сказал Рован, потирая ушибленное колено. - Причём ты, Валерон, - больший.
  
  Альден смотрел на Эйвена. Эйвен смотрел на Альдена. Оба тяжело дышали. У Эйвена болела скула, саднили костяшки, и сердце стучало так, что казалось - ещё немного, и оно пробьёт рёбра. Но не сбивалось. Не сейчас. Злость, видимо, была ему полезнее фехтования.
  
  Они молчали. И в молчании этом было - странно - что-то похожее на уважение.
  
  ***
  
  Наказание было объявлено утром, после того как маг-наставник заметил синяки - скрыть их не удалось, особенно Альдену, чья разбитая губа сияла на безупречном лице, как боевая награда.
  
  Неделя уборки библиотеки. Каждый вечер, после занятий, вместо свободного времени. Мытьё полов, протирание стеллажей, расстановка книг. Вдвоём.
  
  - Это несправедливо, - заявил Альден, когда наставник вышел. Он стоял посреди библиотеки - огромного, гулкого зала с потолком, уходящим в полумрак, и стеллажами, которые, казалось, тянулись до горизонта, - и его голос звенел от возмущения. - Он ударил первым. Я - жертва. Почему я должен...
  
  - Потому что ты заслужил, - сказал Эйвен, беря ведро и тряпку.
  
  - Я заслужил?! - Альден развернулся к нему, и его синие глаза горели. - Это я заслужил - мыть полы, как какой-то прислужник? Из-за того, что безумный чёрный маг с повреждённым сердцем и отсутствием самоконтроля решил, что можно бить людей по лицу?
  
  - Ты унижал Финна, - ответил Эйвен, отжимая тряпку. Вода была, разумеется, ледяной. Руки мгновенно покраснели. - Ты намеренно высмеивал его за то, что он чего-то не понял. Ты задел его семью. Так что да, ты заслужил. И я ни о чём не жалею.
  
  - Ни о чём?
  
  - Ни о чём. Кроме одного: что нас слишком быстро разняли.
  
  Альден уставился на него с таким выражением, словно перед ним было экзотическое животное - опасное, непредсказуемое и совершенно непостижимое.
  
  - Ты... - он поискал слово. - Ты чудовище. Ты понимаешь, что ты чудовище? Тебе запрещено использовать магию, тебе нельзя драться из-за твоего дурацкого сердца, и вместо того чтобы сидеть тихо и радоваться, что тебя вообще приняли, ты бросаешься на людей с кулаками из-за какого-то...
  
  - Договаривай, - Эйвен выпрямился и посмотрел на него. Прямо. Спокойно. - Из-за какого-то...?
  
  Альден осёкся. Он не договорил. И оба знали почему - потому что следующее слово было бы таким, которое нельзя взять обратно.
  
  Тишина. Библиотека вокруг них дышала - пылью, старой кожей переплётов, чернилами и временем. Свечи в настенных канделябрах горели ровно, и их свет бросал длинные тени между стеллажами.
  
  - Я не позволю никому унижать тех, кто слабее, - сказал Эйвен тихо. - Никому. Ни белому магу, ни чёрному, ни королю. Можешь считать меня безумным чёрным магом, можешь считать чудовищем. Мне всё равно. Но при мне - не смей.
  
  Альден молчал. Долго. Его лицо было непроницаемым, но что-то в глубине синих глаз двигалось, перестраивалось, как потоки на схемах Ленара.
  
  Потом он взял метлу.
  
  Взял - и поднял, как боевой посох. Перехватил двумя руками, встал в стойку - идеальную, фехтовальную, - и его разбитая губа растянулась в усмешке. Не презрительной. Не холодной. Другой. Живой.
  
  - Чёрный маг - защитник справедливости, - произнёс он, и в его голосе звучало что-то, чего Эйвен ещё не слышал от него - нечто, отдалённо похожее на веселье. На настоящее, мальчишеское, человеческое веселье. - Как трогательно. Как героически. Как невыносимо благородно. Ну что ж... - он крутанул метлу, - тогда продолжим.
  
  Эйвен посмотрел на него. На его стойку. На метлу. На разбитую губу и синяк на скуле. На синие глаза, в которых впервые за всё время горел не лёд, а огонь.
  
  Он взял свою метлу.
  
  - Продолжим, - сказал он.
  
  ***
  
  Поединок на мётлах в библиотеке Королевской академии магов не был, строго говоря, предусмотрен учебной программой.
  
  Мётлы стучали о стеллажи, поднимая облака пыли, от которых оба чихали и не могли остановиться. Альден фехтовал метлой с той же убийственной грацией, с какой фехтовал мечом, и это было одновременно впечатляюще и абсурдно. Эйвен парировал, уклонялся, контратаковал - лёгкими, короткими выпадами, которым учил его Сторм, только вместо клинка - палка с пучком соломы на конце. Книги посыпались с полок. Подсвечник качнулся, едва не упав. Пылевые кролики, до сих пор мирно дремавшие под стеллажами, разлетались в разные стороны, как настоящие.
  
  Они хохотали. Оба. Альден - запрокинув голову, с тем свободным, незащищённым смехом, который Эйвен никогда бы не заподозрил в нём. Эйвен - тихо, задыхаясь, но не в силах остановиться, потому что ситуация была настолько нелепой, настолько далёкой от всего, что предписывал этикет главе рода и наследнику дома Валерон, что оставалось только смеяться.
  
  А потом Эйвен перестал смеяться.
  
  Сердце. Оно сбилось - мягко, почти незаметно, - и мир качнулся, как палуба корабля. Метла выпала из рук. Он прислонился к стеллажу, пытаясь отдышаться, и воздух вдруг стал густым, как вода, и лёгкие отказывались его принимать.
  
  Альден оказался рядом в мгновение. Метла отброшена, руки - на плечах Эйвена, крепкие, уверенные.
  
  - Сядь, - сказал он, и голос его был таким, каким Эйвен его ещё не слышал. Не холодным. Не надменным. Так говорят с человеком, за которого боятся. - Сядь, не спорь.
  
  Он помог Эйвену опуститься на пол - осторожно, придерживая за спину. Потом метнулся куда-то - Эйвен слышал шаги, звук льющейся воды, - и вернулся с кружкой.
  
  - Пей. Медленно. Не вставай.
  
  Эйвен пил. Вода была холодной - конечно, холодной, - но он был благодарен и за это. Сердце постепенно находило ритм, нащупывало его, как слепой нащупывает тропу. Дыхание выравнивалось.
  
  Альден сидел рядом на полу - на грязном, пыльном полу библиотеки, в испачканной форменной мантии, с метлой, лежащей поперёк его колен, - и смотрел на Эйвена с выражением, которое не имело ничего общего с его обычной маской.
  
  - Ты же не можешь драться, - сказал он. Тихо. Почти сердито. - Ты это знаешь. Все это знают. Ты потерял сознание на тренировке у Сторма. Твоё сердце... - он оборвал себя. - Зачем ты лезешь? Каждый раз - зачем?
  
  Эйвен перевёл дыхание. Посмотрел на Альдена - сбоку, снизу вверх, и увидел его таким, каким не видел раньше. Без маски. Без брони. Мальчишка. Обычный мальчишка с разбитой губой, грязными руками и страхом в синих глазах - не за себя, за другого.
  
  - Потому что ты меня бесишь, - сказал Эйвен, и его голос был хриплым, но в нём звучала улыбка. - И я не могу сдержаться.
  
  Альден уставился на него. Моргнул.
  
  И вдруг фыркнул - коротко, зло.
  
  - Ты невозможный, - сказал он. - Ты совершенно невозможный. Ты понимаешь, что если ты продолжишь так, твоё сердце однажды просто...
  
  - Понимаю.
  
  - И тебе всё равно?
  
  - Нет. Мне не всё равно. Но есть вещи важнее.
  
  Альден замолчал. Он сидел, привалившись спиной к стеллажу, и его золотые волосы - растрёпанные, пыльные, с застрявшим в них клочком паутины - падали на лицо, и он не убирал их. Впервые с начала их знакомства он не был ни надменным, ни презрительным, ни безупречным. Он был просто мальчишкой, сидящим на полу рядом с другим мальчишкой, и молчание между ними было не враждебным, а задумчивым.
  
  - Ты как? - спросил он наконец. - Привести целителя?
  
  - Нет. Всё уже в порядке.
  
  - Точно?
  
  - Точно.
  
  Альден кивнул. Встал, отряхнул мантию - жест машинальный, бесполезный, потому что мантия была безнадёжно грязной, - и посмотрел на Эйвена сверху вниз.
  
  - Тогда иди отдыхай, - сказал он. - Я здесь закончу.
  
  Эйвен поднял на него взгляд.
  
  - Ну уж нет, - сказал он и протянул руку, чтобы тот помог ему встать. - Не позволю выскочке делать за меня мою работу.
  
  Мгновение Альден стоял неподвижно. Потом - медленно, словно решаясь на что-то - взял его руку. Крепко. Тепло. Потянул вверх, помогая подняться, и не отпустил, пока не убедился, что Эйвен стоит твёрдо.
  
  - Ты невозможный, - повторил он. Но на этот раз это прозвучало иначе.
  
  Они убирали библиотеку вместе. Молча - но это молчание было другим. Не холодным, не враждебным. Рабочим. Эйвен мыл пол, Альден расставлял книги - бережно, аккуратно, с тем скрупулёзным вниманием к порядку, которое выдавало в нём человека, привыкшего к тому, что каждая вещь имеет своё место.
  
  Иногда они сталкивались - в узком проходе между стеллажами, у ведра с водой, у тележки с книгами. И каждый раз - мимолётный взгляд, короткий кивок, тень усмешки. Мелочи. Ничего значительного. Но из таких мелочей, как из кирпичиков, складывается нечто большее.
  
  Когда они закончили и стояли в дверях, оглядывая чистую - более или менее - библиотеку, Альден вдруг сказал:
  
  - Финн.
  
  - Что - Финн?
  
  - Я... - Альден смотрел прямо перед собой, и его челюсти были сжаты так, словно каждое следующее слово приходилось выдирать из себя клещами. - Я был неправ. Насчёт Эрлинга. Это было... - Пауза. Долгая, мучительная. - Не нужно было так.
  
  Он не извинился. Слово "прости" не прозвучало, и Эйвен не был уверен, что оно есть в словаре Альдена Валерона. Но он признал. И для первого раза - этого было достаточно.
  
  - Скажи это ему, - ответил Эйвен. - Не мне.
  
  Альден наконец повернулся к нему. Синие глаза - яркие, пронзительные - встретились с чёрными.
  
  - Может быть, - сказал он. - Когда-нибудь.
  
  Они вышли из библиотеки бок о бок. Не друзьями - нет, до этого было ещё далеко. Но чем-то. Чем-то, у чего пока не было названия, но что было прочнее вражды и честнее равнодушия.
  
  За окнами академии догорал закат, и первые звёзды проступали на темнеющем небе - холодные, далёкие, яркие.
  
  Как на плаще Чёрной Госпожи.
  
  Как на капюшоне Вариана.
  
  Как в чаше на церемонии посвящения.
  
  Звёзды. Всегда - звёзды.
  
  Глава 9. Шестеро
  
  Привыкание шло медленно - как оттепель в горах, когда лёд не ломается разом, а отступает понемногу, день за днём, капля за каплей, пока однажды не обнаруживаешь, что ручей, скованный с зимы, снова бежит.
  
  Они были слишком разными, чтобы стать друзьями сразу. Слишком разные семьи, слишком разные характеры, слишком разные страхи, принесённые из дома и уложенные на дно дорожных сундуков рядом с чистыми рубашками и материнскими напутствиями. Но они жили в одной комнате, спали в шести шагах друг от друга, ели за одним столом, мёрзли в одних и тех же коридорах и вместе ненавидели утренние подъёмы, - а этого, оказывается, достаточно, чтобы начать превращаться из шестерых чужаков в нечто целое.
  
  Первым сдался Гарет. Впрочем, он, пожалуй, и не сопротивлялся - его открытая, добродушная натура не была приспособлена для вражды и настороженности. Он просто начал делать то, что умел лучше всего: заботиться. Негромко, ненавязчиво, с тем естественным тактом, которого не добьёшься воспитанием, - либо он есть, либо нет. Гарет замечал, что Финн не берёт добавку в трапезной, хотя голоден - стесняется, - и молча пододвигал ему свой хлеб. Замечал, что Кейран сидит один в углу двора после тренировки - не потому что хочет одиночества, а потому что не знает, как из него выйти, - и садился рядом, не говоря ни слова, просто рядом, и это было достаточно. Замечал, что Эйвен после умывания дрожит так, что не может удержать перо, - и однажды, ничего не объясняя, поставил свой таз с водой на подоконник, на солнечную сторону, на полчаса раньше подъёма. Вода не стала горячей, но перестала быть ледяной, и Эйвен посмотрел на Гарета с таким выражением, что тот смутился и буркнул: "Да ладно, мне не трудно".
  
  Рован сдался вторым - если можно назвать сдачей то, что он просто перестал считать остальных пятерых зрителями и начал считать их соучастниками. Он был прирождённым заговорщиком - из тех людей, которым физически необходима компания для реализации своих планов, потому что планы неизменно требовали кого-то, кто будет стоять на стрёме, кого-то, кто отвлечёт внимание, и кого-то, на кого можно свалить вину, если всё пойдёт не так. Его рассказы - а Рован оказался блестящим рассказчиком, из тех, кто умеет превратить поход в уборную в эпическое приключение - звучали по вечерам, и даже Кейран, который, казалось, умел только молчать и смотреть исподлобья, иногда позволял себе короткий, сухой смешок.
  
  Финн привыкал дольше всех. Он был из тех детей, которых мир пугает самим фактом своего существования, и каждое новое знакомство, каждый разговор давались ему усилием, которого другие не замечали. Но он тянулся к Эйвену - робко, как тянется к огню зябнущий путник, - и Эйвен его не отталкивал. Никогда. Ни разу. Сколько бы раз Финн ни переспрашивал одно и то же, сколько бы раз ни извинялся за то, что отнимает время, Эйвен объяснял - терпеливо, спокойно, без тени раздражения. И постепенно, очень постепенно, Финн перестал вздрагивать каждый раз, когда к нему обращались, и начал иногда - редко, тихо, но начал - улыбаться.
  
  Кейран оставался загадкой. Молчаливый, замкнутый, с тёмными настороженными глазами, он двигался по их маленькому миру, как тень - всегда рядом, но словно за невидимой стеной. Он не просил помощи, не предлагал её, не жаловался, не шутил. Но он был. Присутствовал. Слушал. И однажды Рован, который забыл выполнить задание по химии и метался по комнате в панике, обнаружил на своей подушке листок с аккуратно выписанными формулами - без подписи, без объяснений. Рован посмотрел на Кейрана. Кейран сидел на своей кровати и читал. Его лицо не выражало ничего.
  
  - Спасибо, - сказал Рован.
  
  - Не за что, - ответил Кейран, не поднимая глаз.
  
  Больше об этом не говорили. Но с того дня Рован перестал называть Кейрана "этот тихий" и начал называть его по имени.
  
  Альден менялся.
  
  Не сразу. Не вдруг. Не так, как меняются герои в сказках - услышал волшебное слово, и вот он уже другой человек. Нет. Альден менялся так, как меняется горная порода под действием воды, - невидимо, неощутимо, по слою за раз, и только через много дней обнаруживаешь, что острый край стал чуть более гладким.
  
  Он по-прежнему тянул руку первым. По-прежнему знал больше всех и не считал нужным это скрывать. По-прежнему носил свою красоту и свой ум, как другие носят мечи, - на виду, наготове. Но кое-что изменилось.
  
  Он перестал высмеивать.
  
  Не то чтобы он стал ласковым или обходительным - нет, до этого Альдену Валерону было примерно как до луны. Он мог быть резким, нетерпеливым, мог закатить глаза, когда кто-то тратил пять минут на вопрос, ответ на который казался ему очевидным. Но он больше не бил словами по больному. Не бил специально, намеренно, с расчётом - как бил тогда, с Финном.
  
  Может быть, он просто не хотел ещё раз получить кулаком в скулу.
  
  А может быть, дело было в другом.
  
  - Просто невоспитанный, - констатировал однажды Эйвен, когда Альден, объясняя Гарету принцип циркуляции потоков, в третий раз за минуту произнёс "это же элементарно" с таким выражением, словно разговаривал с особенно бестолковым котёнком.
  
  Альден медленно повернулся к нему.
  
  - Прости?
  
  - Невоспитанный, - повторил Эйвен с невозмутимостью, которая стоила ему определённых усилий, потому что синие глаза Альдена уже начали опасно сужаться. - Ты не злой и не вредный, ты просто не умеешь разговаривать с людьми. Это бывает. Некоторых не научили. Не твоя вина.
  
  - Не моя вина? - переспросил Альден, и его голос был таким тихим, что по комнате пробежал холодок, не имевший отношения к сияющей тьме. - Ты только что назвал меня невоспитанным и при этом утверждаешь, что это не моя вина?
  
  - Совершенно верно. Это вина того, кто тебя воспитывал. Или не воспитывал, что вернее.
  
  - Меня растил Кристиан Валерон! Придворный маг! Один из величайших...
  
  - Который, очевидно, научил тебя всему, кроме того, как не обижать людей.
  
  Они стояли друг напротив друга - чёрный и золотой, худой и стройный, тёмные глаза и синие, - и воздух между ними звенел.
  
  - Тенвальд, - сказал Альден, и в его голосе клокотало, - ты отвратительный, самодовольный, невыносимый...
  
  - Продолжай, мне интересно.
  
  - ...чёрный маг с комплексом спасителя и полным отсутствием чувства самосохранения!
  
  - А ты - блестящий, талантливый, потрясающе образованный мальчишка, который зачем-то тратит свой ум на то, чтобы заставлять людей чувствовать себя глупыми.
  
  Альден замер.
  
  Рован, сидевший на своей кровати с выражением зрителя в первом ряду, тихо прошептал Гарету:
  
  - Спорим на ужин, через десять секунд они опять подерутся?
  
  Через десять секунд они действительно подрались.
  
  Но драка была другой. Не злой - шуточной, мальчишеской, с подножками и захватами, с хохотом и бранью, с подушкой, прилетевшей откуда-то сбоку (Рован, разумеется), и с Гаретом, который разнимал их не потому что боялся последствий, а потому что ему прилетело локтем по уху и это было несправедливо.
  
  И Альден - Альден первым отступил. Поднял руки, отступил на шаг, и на его раскрасневшемся, растрёпанном лице была улыбка - настоящая, кривая, непривычная, словно мышцы забыли, как это делается.
  
  - Стоп, - сказал он, чуть задыхаясь. - Стоп. У безумного чёрного мага больное сердце, и если он сейчас сдохнет на моих руках, мне придётся объяснять это целителям, а я и так провёл в наказании достаточно времени.
  
  - Я не сдохну, - сказал Эйвен, хотя сердце действительно стучало чуть чаще, чем следовало.
  
  - Нет. Потому что я не позволю, - отрезал Альден. И это прозвучало не как шутка.
  
  К нему стали обращаться за помощью.
  
  Это произошло незаметно, само собой - как происходят все важные вещи. Рован первым: дерзко, бесцеремонно, подсунув Альдену тетрадь с задачей по математике и заявив: "Валерон, ты гений, объясни мне вот это, потому что Тенвальд объясняет слишком вежливо и я засыпаю". Альден фыркнул, но объяснил - быстро, чётко, без снисхождения, но и без яда. Его объяснения отличались от Эйвеновых: там, где Эйвен был терпелив и мягок, Альден был точен и безжалостен. Он не подстраивался под чужой уровень - он подтягивал к своему. Не всем это нравилось, но работало это удивительно хорошо.
  
  Потом Гарет. Потом Кейран - который подошёл к Альдену с вопросом по истории и тем самым, кажется, установил рекорд по количеству слов, произнесённых за день. Альден ответил - подробно, обстоятельно, с цитатами и отступлениями, - и когда закончил, Кейран кивнул и вернулся на своё место, а Альден посмотрел ему вслед с выражением, которого никогда не показал бы сознательно: удовлетворение. Чистое, простое удовлетворение человека, который сделал что-то полезное и знает это.
  
  Финн не подходил. Он смотрел на Альдена с опаской старой, въевшейся, как пятно от чернил, и обращался только к Эйвену. Альден замечал это. Не говорил ничего, но замечал. Иногда, когда Эйвен объяснял Финну что-то по теории потоков и заходил в тупик, пытаясь подобрать достаточно простой образ, Альден подавал голос - со своего места, не поворачиваясь, не глядя:
  
  - Скажи ему, что поток в точке бифуркации ведёт себя как вода на перекате. Левый рукав - основной канал, правый - производная. Это нагляднее.
  
  И замолкал, и делал вид, что ничего не было.
  
  Финн слышал. И каждый раз его огромные серые глаза на мгновение останавливались на золотом затылке Альдена с выражением, в котором смешивались опасливость и нечто новое - робкое, несмелое, похожее на первый зелёный росток, пробивающийся сквозь мёрзлую землю.
  
  Они были лучшими.
  
  Не по отдельности - хотя и по отдельности тоже, - но вместе. Эйвен и Альден. Чёрный и золотой. Наставники заметили это быстро - к середине первого семестра их имена звучали рядом так часто, что стали почти неразделимы, как два слова в устойчивом выражении.
  
  На теории потоков Ленар, после очередного урока, на котором оба выдали ответы, превосходящие ожидания от двенадцатилетних, оставил их после занятий.
  
  - Я дам вам дополнительное задание, - сказал он, и его глаза горели тем особенным огнём, который загорается у учителя, нашедшего учеников, достойных настоящей работы. - Совместное. Вы будете работать в паре. Тенвальд - чёрная энергия, Валерон - белая. Я хочу, чтобы вы составили сравнительную модель прохождения потоков через стандартный набор каналов и описали точки расхождения. Теоретически. Без практики, разумеется. Срок - две недели.
  
  Они переглянулись. Синие глаза и чёрные. Мгновенный, безмолвный разговор - из тех, что возникают между людьми, которые провели достаточно времени бок о бок, чтобы научиться читать друг друга без слов.
  
  Я не буду делать всю работу за тебя, - говорил взгляд Альдена.
  
  Я и не прошу, - отвечал взгляд Эйвена.
  
  Тогда начнём.
  
  Начнём.
  
  - Хорошо, магистр, - сказали они почти одновременно, и Ленар рассмеялся.
  
  Они работали вечерами, сидя рядом на кровати Альдена - она стояла у окна, и вечерний свет падал на чертежи, придавая им золотистый оттенок. Эйвен описывал, как чёрная энергия движется по каналам - против тока, с трением, с холодом, оставляя после себя след, как ледяная река оставляет на берегах корку инея. Альден описывал белую - тёплую, текучую, согласную, усиливающую то, что и без того работает. Они спорили - тихо, яростно, с той интеллектуальной страстью, которая со стороны выглядела как ссора, а изнутри была чистым, звенящим наслаждением.
  
  - Ты неправильно описываешь точку слияния, - говорил Эйвен, тыча пером в чертёж. - Чёрная энергия не "сопротивляется" в этой точке, она перестраивает канал.
  
  - Перестраивает? Она его разрушает!
  
  - Нет. Она его адаптирует. Канал после прохождения чёрной энергии - другой, но не повреждённый. Просто другой. Как русло реки после паводка - шире, глубже, иной формы.
  
  - Это красивая метафора, Тенвальд, но метафора - не доказательство.
  
  - А снобизм - не аргумент, Валерон.
  
  Рован, лежавший на соседней кровати и притворявшийся спящим, тихо хихикал в подушку.
  
  Работу они сдали в срок. Ленар читал её весь вечер, а наутро пришёл на урок с выражением человека, обнаружившего в огороде алмаз.
  
  - Это, - сказал он, подняв их тетрадь, - лучшая студенческая работа по теории потоков за последние семь лет. И я включаю старшекурсников.
  
  Альден принял похвалу с привычным достоинством - лёгкий кивок, спокойный взгляд. Но когда они вышли из аудитории, он посмотрел на Эйвена, и на его лице было нечто, чего Эйвен не видел на нём раньше: не превосходство, не снисхождение, не холодная оценка. Признание. Молчаливое, честное признание равного.
  
  - Неплохо, Тенвальд, - сказал он.
  
  - Неплохо, Валерон, - ответил Эйвен.
  
  И они пошли на следующий урок - рядом, плечом к плечу, чёрный и золотой, и если бы кто-нибудь спросил любого из них, друзья ли они, оба, вероятно, ответили бы "нет" - с одинаковой убеждённостью и одинаковой неправдой.
  
  Глава 10. Холод и тепло
  
  Была уже глубокая ночь, когда Альден, возвращаясь из библиотеки с книгой под мышкой - он задержался, перечитывая главу о резонансе белых потоков в замкнутых контурах, потому что Ленар упомянул её вскользь, а Альден Валерон не терпел вскользь, - заметил тёмную фигуру на ступенях главного крыльца.
  
  Академия ночью была иной. Тише, глубже, словно здание задерживало дыхание. Руны на стенах мерцали приглушённым светом - белые и чёрные попеременно, пульсируя в том медленном ритме, который днём терялся в шуме и суете, а ночью становился слышен, как сердцебиение спящего великана. Луна - полная, белая, холодная - висела над башнями, заливая двор серебром, и тени от колонн лежали на камне чёрными полосами, чёткими, как линии на чертеже.
  
  Фигура на ступенях сидела неподвижно, обхватив колени руками, и лунный свет делал её почти бестелесной - бледная кожа, чёрные волосы, тёмная мантия. Призрак. Или мальчишка, который слишком устал, чтобы притворяться, что ему хорошо.
  
  Альден остановился.
  
  - Тенвальд? - Он подошёл ближе, и его шаги гулко отдавались в ночной тишине. - Что ты тут делаешь? На луну воешь?
  
  Эйвен поднял голову. Его лицо в лунном свете было таким белым, что казалось вырезанным из мрамора, и только тёмные глаза были живыми - огромные, блестящие, с чем-то на дне, чему Альден не сразу нашёл название.
  
  - Холодно, - сказал Эйвен. Просто, без жалобы, как констатацию. - Не могу уснуть.
  
  Альден моргнул. Посмотрел на Эйвена. Посмотрел на ступени - каменные, ледяные, покрытые инеем. Посмотрел на ночное небо, где луна сияла с тем равнодушным великолепием, с каким сияют вещи, не знающие сострадания. Было холодно. По-настоящему холодно. Осень перевалила за середину, и ночи стали такими, что даже Альден, которого белая энергия грела как внутренняя печь, ощущал прохладу.
  
  - Подожди, - сказал он медленно, и на его лице проступило то выражение, которое появлялось, когда ему предъявляли задачу, не укладывающуюся в привычную логику. - То есть... ты сидишь здесь. На улице. В студёную ночь. На ледяных каменных ступенях. Потому что тебе холодно?
  
  - Да.
  
  - Ты сидишь на холоде, потому что тебе холодно.
  
  - Да.
  
  - Это, - Альден помолчал, подбирая слово, - выдающийся ответ. Даже для безумного чёрного мага.
  
  Эйвен не улыбнулся. Обычно он улыбался - этой своей тихой, терпеливой улыбкой, которая означала, что шутка принята, оценена и прощена. Но сейчас - не улыбнулся. Просто смотрел перед собой, в залитый лунным светом двор, и его пальцы, сцепленные на коленях, были синими.
  
  - Мне всё равно холодно, - сказал он. - В комнате, на улице, везде. Разницы нет. Но в комнате я ворочаюсь и не даю спать остальным, а здесь - хотя бы красиво.
  
  Он кивнул на луну. На звёзды. На серебряные тени, лежащие на камне. И в этом жесте - простом, усталом - было столько обречённого смирения, что Альден, который за два месяца в академии привык к тому, что Эйвен Тенвальд - это воплощение спокойствия и достоинства, вдруг увидел другое. Увидел, как тонка эта броня. Как мало нужно, чтобы она дала трещину. Как долго - недели, месяцы, каждую ночь - этот мальчишка лежал в темноте, дрожа от холода, который шёл не только снаружи, но и изнутри, из самых жил, из самой сути того, что делало его тем, кем он был. И молчал. Терпел. Не жаловался. Не просил.
  
  Потому что Тенвальды не жалуются.
  
  Идиот.
  
  - Ну да, - сказал Альден, и что-то в его голосе изменилось, хотя он сам, возможно, не заметил этого. - Конечно. Ты безумный чёрный маг с ледяной силой в крови, тебе холодно с рождения, а тут ещё каменная коробка, тонкое одеяло и ледяная вода по утрам. И ты... ты всё это время...
  
  Он не договорил. Эйвен закрыл лицо руками.
  
  Движение было быстрым, инстинктивным, как у человека, который чувствует, что стена, державшаяся так долго, начинает крошиться, и пытается удержать её - хотя бы руками, хотя бы на минуту.
  
  - Что с тобой? - Голос Альдена стал острым. - Тебе плохо? Сердце?
  
  Он шагнул ближе, присел на корточки, схватил Эйвена за запястья - и отвёл его руки от лица. Не грубо, но решительно, с той безапелляционностью, которая была в нём сильнее любого такта.
  
  По лицу Эйвена катились слёзы.
  
  Беззвучные. Ни всхлипа, ни вздоха, ни единого звука - только влажные дорожки на белых щеках, блестящие в лунном свете, как следы, оставленные улитками на мраморе. Он плакал так, как привык плакать, - молча, незаметно, в себя. Как плачут дети, которые рано научились, что слёзы ничего не меняют, но не могут совсем перестать.
  
  Альден смотрел на него. Синие глаза - широко раскрытые, без маски, без брони, без привычного холодного блеска. Просто мальчишка, двенадцати лет, смотрящий на другого мальчишку, который плачет.
  
  - Нет, - сказал Эйвен, и его голос был ровным, только чуть хриплым. - Просто холодно.
  
  Просто холодно. Два слова, в которых умещалось всё - два месяца без тепла, без горячей воды, без тёплого одеяла, без витражных окон и каминов, без горячих источников, без рук Хельги, без дома. Два месяца ледяных ночей, когда тьма в жилах превращала и без того холодное тело в камень, и он лежал, свернувшись в клубок, и считал удары сердца, потому что это было единственное, что он мог делать. Просто холодно. Просто - невыносимо, отчаянно, безнадёжно холодно, и некуда деться, и некого попросить, потому что он - Тенвальд, глава дома, и Тенвальды не жалуются.
  
  - Подожди, - сказал Альден. И голос его был таким, каким Эйвен не слышал его ни разу. Не надменным. Не холодным. Не насмешливым. Решительным. - Не плачь. Подожди. Я сейчас... я что-нибудь придумаю.
  
  Он встал. Отошёл на шаг. Закрыл глаза.
  
  И потянулся к силе.
  
  Белая энергия откликнулась мгновенно - радостно, охотно, как собака, которую наконец спустили с поводка. Она хлынула по каналам, тёплая, живая, сияющая, и Альден направил её - не в заклинание атаки, не в щит, не в показательный фокус, - а в контур. Тепловой контур. Простое, базовое заклинание, одно из первых, которому учат белых магов, - замкнутая петля тёплой энергии, окружающая объект. Его мать, говорил Кристиан, использовала такие контуры, чтобы согревать колыбель маленького Альдена в холодные ночи.
  
  Альден не думал о матери. Он думал о формуле. О точности. О том, чтобы контур лёг ровно, не слишком плотно и не слишком свободно, - обнял, но не сжал.
  
  Заклинание развернулось вокруг Эйвена мягким, невидимым коконом, и тепло - настоящее, живое, ласковое - охватило его плечи, спину, грудь, руки. Как одеяло. Нет - как объятие. Тёплое, ровное, надёжное.
  
  Эйвен вздрогнул. Всем телом - как вздрагивает человек, которого разбудили из кошмара. Его глаза распахнулись, и в них - в этих чёрных, бездонных глазах - вспыхнуло нечто, чему Альден снова не нашёл названия, но что заставило его отвести взгляд.
  
  - Нам нельзя использовать магию, - прошептал Эйвен. Голос тихий. Испуганный - не за себя, за Альдена. - Альден, нас исключат. Тебя исключат.
  
  - Плевать, - сказал Альден Валерон, наследник одного из величайших белых магических родов, будущий придворный маг, гордость семьи, надежда дома. - Плевать, Тенвальд. Я не буду смотреть, как мой друг мучается, и ничего не делать.
  
  Мой друг.
  
  Слово повисло между ними - тихое, неожиданное, сказанное на выдохе, без расчёта, - и оба услышали его, и оба сделали вид, что не заметили. Но оно было произнесено. И забрать его обратно было уже невозможно.
  
  Применение магии заметили, конечно.
  
  Академия была нашпигована следящими чарами, как пирог Хельги - изюмом. Каждый магический выброс, каждое заклинание, каждая искра силы фиксировалась руническими контурами, встроенными в стены, полы, потолки. Система была создана не для слежки - для безопасности: десятки молодых магов под одной крышей, неопытных, вспыльчивых, плохо контролирующих силу, - без такой системы академия давно бы лежала в руинах. Но побочным эффектом была полная невозможность колдовать тайно.
  
  Тепловой контур Альдена вспыхнул на следящих рунах, как костёр в тёмном поле, - ярко, недвусмысленно, с чёткой сигнатурой белой энергии. Эйвен не мог бы отговориться, что это он, даже если бы захотел. Белая магия. Мощная. Уверенная. Тепловой контур, наложенный с мастерством, необычным для двенадцатилетнего.
  
  Их подняли через десять минут. Ночной дежурный, заспанный и злой, отвёл обоих к дежурному наставнику, который - вот уж везение - оказался магистром Хёльм, преподавательницей истории. Она выслушала их в полном молчании, с выражением лица, от которого хотелось провалиться сквозь пол, и постановила: утром - к совету наставников.
  
  Утро. Зал наставников - небольшая комната в административном крыле, с длинным столом, за которым сидели семеро преподавателей - четыре белых и трое чёрных. Ректор отсутствовал - дело было слишком мелким для его внимания, - но хватало и этих семерых. Семь пар глаз, устремлённых на двоих мальчишек, стоящих перед столом.
  
  Эйвен стоял прямо, бледный, спокойный, с непроницаемым лицом. Альден стоял рядом, и его подбородок был поднят так высоко, что казалось - он смотрит не на наставников, а на потолок.
  
  - Альден Валерон, - произнесла магистр Хёльм, перебирая документы. - Использование магии в ночное время. Тепловой контур, наложенный на соученика. Грубое нарушение правил академии. Что ты можешь сказать в своё оправдание?
  
  Альден мог сказать многое.
  
  И сказал.
  
  - Оправдание? - Его голос звенел - не от страха, от гнева. - Я могу сказать, что в этой академии, которая так гордится своими древними традициями и своей справедливостью, чёрные маги живут в тех же условиях, что и белые. В тех же холодных комнатах, с теми же тонкими одеялами, с той же ледяной водой по утрам. И никому - никому! - не пришло в голову, что для чёрного мага это не неудобство, а пытка.
  
  Тишина. Наставники переглянулись.
  
  - Белая энергия греет, - продолжал Альден, и его синие глаза горели так, что казалось, он сам сейчас начнёт светиться. - Мы, белые маги, носим в себе тепло. Мы мёрзнем - но как мёрзнет любой человек, и так же легко согреваемся. А чёрные маги несут в жилах лёд. Сияющая тьма забирает тепло, а не даёт его. Каждый день, каждую ночь - холод. Снаружи и изнутри. И вы селите их в каменные клетки с тонкими одеялами и ледяной водой и говорите: "Терпите. Это дисциплина". Это не дисциплина. Это - издевательство.
  
  Он перевёл дыхание. Его руки были сжаты в кулаки, и белая энергия, отзываясь на его гнев, мерцала под кожей - едва заметно, как отсвет пламени за закрытыми ставнями.
  
  - Эйвен Тенвальд не спит ночами, потому что замерзает, - его голос стал тише, но не мягче. - Он выходит на улицу, на ледяные ступени, чтобы не мешать нам спать. Он молчит. Не жалуется. Не просит. Потому что он - Тенвальд, и Тенвальды не жалуются. А я - Валерон, и Валероны не смотрят, как рядом с ними мучается человек.
  
  Тишина, наступившая после его слов, была другой - не карающей, а растерянной. Наставники смотрели друг на друга, и на некоторых лицах Эйвен увидел - с удивлением, с горечью - замешательство. Настоящее замешательство людей, которые не задумывались. Не со зла, не из жестокости - просто не задумывались, потому что сами никогда не мёрзли так.
  
  Один из чёрных магов - тот самый, невысокий, неприметный, который на церемонии создал рукотворную ночь со звёздами, - медленно откинулся на спинке стула. Его тёмные глаза были устремлены на Альдена, и в них было нечто, похожее на тёплую усмешку.
  
  - А ведь мальчик прав, - сказал он негромко. Голос тихий, ровный, но в этой тишине он прозвучал отчётливо, как удар колокола. - В комнатах действительно холодно. И согреться нечем. Для белых магов - терпимо. Для нас, - он чуть качнул головой в сторону двух других чёрных магов, - неприятно, но мы взрослые, мы привыкли. А для двенадцатилетнего мальчика, который принял сияющую тьму в восемь лет и чьи каналы обожжены... - Он посмотрел на Эйвена. Долго. Внимательно. И Эйвен почувствовал этот взгляд - как чувствуют прикосновение, как чувствуют тепло, которого давно не было. - Для него это мучение. И он молчал. Всё это время - молчал.
  
  Он встал. Медленно, с достоинством, в котором не было ничего показного, - просто человек, который принял решение. Расстегнул свою мантию - тёмную, подбитую мехом, зачарованную от холода, ту самую, в которой ходили все чёрные маги академии, - и, подойдя к Эйвену, набросил ему на плечи.
  
  Тепло обрушилось на Эйвена, как волна. Не простое тепло - магическое, вшитое в ткань, пропитавшее каждую нить, живое, мягкое, обволакивающее. Мантия была тяжёлой, слишком большой для него - полы волочились по полу, рукава свисали ниже кончиков пальцев, - но она была тёплой. Впервые за два месяца - по-настоящему, невыносимо, до слёз тёплой.
  
  - Возьми мою мантию, маленький чёрный маг, - сказал наставник, и в его голосе была та особая, скупая нежность, которая бывает у людей, привыкших к холоду и потому знающих цену теплу. - С ней ты не будешь страдать.
  
  Эйвен стиснул зубы. Поклонился - низко, от сердца, как кланяются не по этикету, а по чувству.
  
  - Благодарю вас, магистр.
  
  Наставник кивнул. Вернулся на место. Повернулся к Альдену.
  
  И его лицо изменилось - мягкость ушла, сменившись строгостью, не менее настоящей.
  
  - А насчёт тебя, Валерон, - сказал он. - Ты произнёс хорошую речь. Искреннюю. И ты был прав - по сути. Но суть не отменяет правил. Ты использовал магию, зная, что это запрещено. Причина - благородна. Нарушение - остаётся нарушением. Мы не исключим тебя. На этот раз. Но наказание ты понесёшь.
  
  Он помолчал.
  
  - Ты пойдёшь к магистру-библиотекарю и получишь от него сто свитков для переписывания. Старые тексты, требующие копирования. Каждый свиток - от руки, без ошибок, без помарок. В своё свободное время, после уроков и домашних заданий.
  
  Альден открыл рот - видимо, чтобы сказать, что сто свитков - это неслыханно, что его брат - придворный маг, что Валероны не переписывают свитки, как какие-то писари, - но посмотрел на Эйвена, завёрнутого в чужую мантию, бледного и прямого, и закрыл рот.
  
  - Я принимаю наказание, - сказал он. Коротко. Без возражений.
  
  - Я тоже должен понести наказание, - сказал Эйвен.
  
  Все повернулись к нему.
  
  - Это всё из-за меня. Если бы не моя... если бы я не вышел на ступени, Альден не стал бы нарушать правила. Он сделал это для меня. Несправедливо, если он будет наказан один.
  
  - Тенвальд, - начал один из белых наставников, - ты не нарушал...
  
  - Я прошу, - сказал Эйвен, и в его тихом голосе была та непреклонность, которую Бранд узнал бы мгновенно. - Позвольте мне разделить наказание.
  
  Наставники переглянулись. Чёрный маг, отдавший мантию, чуть улыбнулся - одними уголками губ.
  
  - Хорошо, - сказал он. - Сто свитков каждому. После всех уроков и заданий, в свободное время. Это справедливо?
  
  - Справедливо, - сказали оба. Почти одновременно.
  
  Они вышли из зала наставников в молчании. Прошли по коридору, спустились по лестнице, вышли во двор - в тот самый двор, на тех самых ступенях которого Эйвен сидел ночью и смотрел на луну.
  
  Солнце уже поднялось. Было утро - холодное, осеннее, ясное. Но Эйвен, закутанный в тёмную мантию чёрного мага, впервые за два месяца не дрожал.
  
  - Двести свитков, - сказал Альден. - Двести. Из-за тебя.
  
  - Из-за нас, - поправил Эйвен.
  
  - Из-за тебя. Ты мог промолчать. Мог позволить мне одному...
  
  - Не мог.
  
  - Не мог, - повторил Альден. И вздохнул - тяжело, длинно, со всем драматизмом, на который был способен двенадцатилетний мальчишка, осознавший масштаб предстоящей работы. - Сто свитков. От руки. Без ошибок. У меня к концу семестра пальцы отсохнут.
  
  - Зато почерк станет лучше, - заметил Эйвен.
  
  Альден посмотрел на него. Эйвен посмотрел на Альдена. Тёмные глаза и синие. Чёрная мантия, слишком большая, волочащаяся по ступеням. Золотые волосы, растрёпанные после бессонной ночи.
  
  - Ты невозможный, - сказал Альден.
  
  - Ты уже говорил.
  
  - Говорил. Но с каждым разом это становится всё более верным.
  
  Они пошли на завтрак - рядом, бок о бок. И если кто-нибудь из встречных учеников и удивился, увидев худого черноволосого мальчика в мантии, годной для взрослого мужчины, рядом с золотоволосым мальчиком, который шёл так, словно весь мир принадлежал ему лично, - никто не сказал об этом вслух.
  
  В трапезной Гарет, увидев мантию, поднял брови. Рован присвистнул. Финн посмотрел на Эйвена с облегчением - он, оказывается, тоже замечал, что тому холодно, и мучился, не зная, как помочь. Кейран не сказал ничего. Но вечером на кровати Эйвена обнаружилось второе одеяло - откуда Кейран его взял, осталось загадкой, и спрашивать никто не стал.
  
  А в библиотеке их ждали двести свитков. Двести. От руки. Без ошибок.
  
  Они сидели за длинным столом, друг напротив друга, при свечах, и скрипели перьями, и иногда - когда пальцы немели от усталости, а глаза слезились от мелкого шрифта - поднимали головы и встречались взглядами. И один из них - невозможно было определить кто именно, потому что это менялось каждый раз - чуть заметно кривил губы. И второй кривил в ответ. И они снова утыкались в свитки.
  
  Двести свитков. Малая цена за слово, сказанное ночью на ступенях, под луной, между двумя мальчишками, которые ещё не знали, что с этой ночи их судьбы переплелись - как белый и чёрный потоки на схемах Ленара.
  
  Неразделимо.
  
  Глава 11. Свитки и звёзды
  
  Библиотека по вечерам принадлежала им двоим.
  
  Остальные ученики приходили и уходили - готовили задания, рылись в каталогах, шептались по углам, - но к тому часу, когда свободное время подходило к концу и коридоры пустели, в огромном зале оставались только Эйвен и Альден, два одиноких огонька в море книжных стеллажей. Магистр-библиотекарь - дряхлый, ворчливый старик, который, казалось, был частью библиотеки в той же мере, что и стеллажи, - отвёл им дальний стол у окна, выдал перья, чернила, чистые листы пергамента и первую партию свитков, и удалился, бросив на прощание:
  
  - Без ошибок. Без помарок. Одна ошибка - переписываете лист заново. Я проверю каждый.
  
  И проверял. Каждый. С лупой и той особенной въедливостью, которая бывает у людей, нашедших в чужом несчастье свою маленькую радость.
  
  Свитки оказались старыми - действительно старыми, некоторым было по нескольку сотен лет. Пожелтевший пергамент, выцветшие чернила, буквы, написанные почерками давно умерших людей, - иногда ровными и чёткими, иногда торопливыми, иногда такими корявыми, что расшифровка одного слова занимала минуту. Это были магические тексты - записи заклинаний, наблюдения за потоками, алхимические рецепты, исторические хроники. Некоторые - на общем языке, некоторые - на латыни, некоторые - на таком архаичном наречии, что приходилось догадываться о значении слов по контексту.
  
  Переписывать их было кропотливой, утомительной, бесконечной работой. Перо нужно было вести ровно - ни нажима, ни дрожи, каждая буква на своём месте, каждая руна воспроизведена точно, потому что в магическом тексте неточная руна - это не опечатка, а потенциальная катастрофа. Чернила сохли медленно, и нужно было ждать, прежде чем переворачивать лист, а ожидание при свечах, когда глаза уже слипаются, а пальцы немеют, было особым видом мучения.
  
  Первые вечера они работали молча.
  
  Не враждебно - просто устало. После целого дня занятий, тренировок и домашних заданий, когда тело хотело только одного - лечь, - садиться за стол и выводить букву за буквой было подвигом, не требующим разговоров. Они сидели друг напротив друга, и тишина библиотеки окутывала их, как третье одеяло - тёплое, мягкое, сотканное из шелеста старых страниц и потрескивания свечей.
  
  Эйвен писал аккуратно - ровным, мелким почерком, который выработался за годы записей после уроков Чёрной Госпожи. Тётушка Марет приучила его к точности: "Руна, написанная неправильно, - это не руна, а каракуля, и боги не читают каракули". Он работал медленно, но почти без ошибок, и каждый лист, выходивший из-под его пера, был маленьким произведением каллиграфического искусства.
  
  Альден писал быстрее - размашистым, уверенным почерком, красивым, но менее педантичным. Он привык к скорости - схватывать на лету, записывать суть, не задерживаясь на форме. Переписывание свитков требовало обратного: забыть о сути, сосредоточиться на форме, воспроизвести каждый завиток, каждую точку, каждый хвостик буквы. Это давалось ему тяжелее, чем Эйвену, и он злился - тихо, сквозь зубы, и его перо скрипело по пергаменту с такой яростью, словно вело личную войну.
  
  На третий вечер он оторвался от свитка и уставился на Эйвена.
  
  - Как ты это делаешь? - спросил он.
  
  - Что именно?
  
  - Это, - Альден ткнул пером в его лист. - Пишешь, как монах в скриптории. Каждая буква идеальна. У тебя рука не устаёт?
  
  - Устаёт. - Эйвен разогнул пальцы, потёр ладонь. - Но я привык. В замке я записывал заклинания каждое утро. Если записать руну неточно...
  
  - ...можно вместо щита получить катапульту. Знаю. - Альден вздохнул, рассматривая свой лист, на котором последняя строчка заметно поплыла вправо. - У Кристиана почерк ещё хуже моего. Он всегда говорил, что почерк мага - последнее, на что нужно обращать внимание.
  
  - Придворный маг с плохим почерком, - заметил Эйвен с тенью улыбки. - Представляю, что думает о нём королевский архивариус.
  
  - Архивариус его ненавидит, - сказал Альден с неожиданной искренностью. - Кристиан однажды подписал дипломатический документ так, что посол Северного Предела решил, что его имя - "Кривсиан Валенон", и обращался к нему так весь приём.
  
  Эйвен фыркнул. Потом засмеялся - тихо, сдавленно, прикрыв рот ладонью, потому что они были в библиотеке. Альден посмотрел на него - и его губы дрогнули, и он отвернулся, уткнувшись в свиток, но плечи его подозрительно тряслись.
  
  С того вечера они начали разговаривать.
  
  Разговоры рождались сами - из свитков, из усталости, из той особенной откровенности, которую дарят поздние часы и тусклый свет свечей. Днём они были Тенвальд и Валерон - глава рода и наследник дома, чёрный маг и белый, лучшие ученики, которых ставили в пример и давали совместные задания. Днём у них были роли, маски, репутации. А ночью, в библиотеке, за свитками, они были просто двумя уставшими мальчишками, у которых болели пальцы и слипались глаза.
  
  Альден рассказывал о брате.
  
  Не сразу. Не всё. Кусками, обрывками, как человек, который привык держать всё при себе, но обнаружил, что крышка больше не держится.
  
  - Кристиан... он не злой. - Альден макал перо в чернила и не смотрел на Эйвена, и его голос был нарочито лёгким, как будто речь шла о чём-то незначительном. - Он просто... его никогда не было рядом. Он получил известие о гибели наших родителей на последнем курсе академии. Вернулся, принял дом, принял меня. Мне было шесть. Он... ну, растил как мог. Нанимал учителей. Следил, чтобы я ел и учился. Проверял оценки. Иногда разговаривал со мной за ужином, если не был слишком занят. Он всегда был занят.
  
  Перо скрипнуло по пергаменту. Альден поморщился - клякса, - промокнул, продолжил.
  
  - Он блестящий маг. Лучший. Я видел, как он колдует, и это... - он замолчал, подбирая слово, и не нашёл, и махнул рукой. - Неважно. Он блестящий маг и очень плохой... - Ещё одна пауза, длиннее. - Он просто не умеет. Быть рядом. Разговаривать не о магии. Он пытался, наверное. Но он был совсем молодой, когда ему пришлось стать мне и братом, и родителем, и наставником. И у него не получилось. Ну вот и... что выросло, то выросло.
  
  Он произнёс последнюю фразу с такой привычной горечью, что было ясно: он говорил её себе не раз. Мантра. Заклинание. Щит, за которым можно спрятать то, что на самом деле болит.
  
  Эйвен слушал. Не перебивал. Не утешал. Просто слушал, и его перо двигалось по пергаменту - ровно, спокойно, - и этот тихий звук был как метроном, как стук сердца, как ритм, к которому можно привязать слова, которые иначе не произнесёшь.
  
  - У меня тоже нет матери, - сказал Эйвен, когда Альден замолчал. Тихо, без нажима. - То есть она есть. Она жива. Но она... она не может видеть меня. Она видит тьму и кричит.
  
  Скрип пера напротив прекратился. Альден поднял голову.
  
  - Каждый раз, когда я заходил к ней, - продолжал Эйвен, и его голос был ровным, только чуть тише обычного, - она кричала. Даже во сне отшатывалась, если я касался её руки. Мой дядя говорит, что это не её вина. Я знаю. Но знать и чувствовать - разные вещи.
  
  Тишина. Свечи потрескивали. Где-то в глубине библиотеки скрипнула половица - библиотекарь совершал свой вечерний обход.
  
  - Почему ты мне это рассказываешь? - спросил Альден. Не грубо - растерянно.
  
  - Потому что ты рассказал мне о Кристиане.
  
  - Я не рассказывал. Я просто...
  
  - Рассказал.
  
  Альден опустил взгляд. Перо в его пальцах повернулось - раз, другой.
  
  - У тебя хотя бы был дядя, - сказал он наконец. - И тётя. И братья. И эти твои ведьмы с травами. У тебя был целый замок, полный людей, которые...
  
  Он не договорил. Но Эйвен услышал то, что не было произнесено: А у меня не было никого, кроме человека, который не умел быть рядом.
  
  - Теперь у тебя есть мы, - сказал Эйвен. Просто. Без пафоса. Как факт.
  
  Альден смотрел на него долго. Синие глаза - яркие, пронзительные, незащищённые, потому что час был поздний, усталость - настоящей, а стены - низкими.
  
  - Ты невозможный, - сказал он.
  
  - Знаю.
  
  - Давай работать. У нас ещё семьдесят три свитка.
  
  - Семьдесят четыре. Библиотекарь забраковал мой вчерашний.
  
  - Что?! Твой?! У тебя же идеальный почерк!
  
  - Оказывается, я неправильно воспроизвёл руну тервас. Перепутал длину верхнего штриха.
  
  - Один штрих? Он забраковал целый свиток из-за одного штриха?!
  
  - Он сказал, что разница между руной защиты и руной "козёл" - именно в длине этого штриха, и что он не намерен хранить в архиве академии свиток, в котором вместо "да пребудет с тобой сила щита" написано "да пребудет с тобой козёл".
  
  Альден уставился на него. Эйвен смотрел в ответ с совершенно серьёзным лицом.
  
  Потом Альден засмеялся. Не фыркнул, не усмехнулся - засмеялся, запрокинув голову, открыто, громко, так, что из глубины стеллажей донеслось сердитое шиканье библиотекаря. Он зажал рот ладонью, но плечи тряслись, и глаза блестели, и это было - Эйвен подумал об этом мимолётно, как думают о вещах, которые замечаешь, но не анализируешь, - красиво. Альден Валерон, смеющийся по-настоящему, без маски и без расчёта, был совсем другим человеком.
  
  - "Да пребудет с тобой козёл", - повторил он, задыхаясь. - Это должно стать девизом нашего рода.
  
  - Вашего или моего?
  
  - Обоих. Совместный герб. Козёл на фоне расколотой звезды.
  
  Они хихикали, как пятилетние, уткнувшись в свитки, и библиотекарь трижды шикал на них из темноты, и свечи горели, и ночь за окном была холодной, но Эйвену - в тёплой мантии чёрного мага, с горящими от смеха щеками, напротив мальчишки, которого два месяца назад он ударил кулаком в скулу, - Эйвену впервые за долгое время было хорошо. По-настоящему, без оговорок, без "но" и "если". Просто - хорошо.
  
  В ту ночь он заснул быстро.
  
  Мантия чёрного мага лежала поверх тонкого одеяла, добавляя к нему своё магическое тепло, и второе одеяло Кейрана было свёрнуто в ногах, и впервые за два месяца Эйвен лёг, закрыл глаза и не стал ждать, пока усталость победит холод. Тело расслабилось - медленно, недоверчиво, как зверь, которого так долго держали в клетке, что он разучился ложиться свободно, - и сон пришёл мягко, как приливная волна.
  
  И с ним пришла Чёрная Госпожа.
  
  Она ждала его на утёсе - их утёсе, над бескрайним ночным океаном, где волны были из жидкого серебра. Небо над ними было таким, каким не бывает в мире живых, - глубоким, бархатным, усыпанным звёздами так густо, что казалось, будто кто-то просыпал алмазную пыль на чёрный бархат и забыл собрать. Каждая звезда горела своим цветом - белым, голубым, золотым, алым, - и вместе они складывались в созвездия, которых нет ни на одной карте, потому что эти созвездия существуют только здесь, в снах, дарованных Госпожой.
  
  Она сидела на краю утёса, и её плащ стекал по камням и дальше, вниз, в пустоту, и сливался с океаном, и было невозможно сказать, где кончается плащ и начинается ночь. Звёзды на нём горели - те самые, знакомые, родные, - и Эйвен, подойдя, увидел среди них новые, которых не было раньше. Плащ менялся, как менялось небо, - живой, дышащий, бесконечный.
  
  - Здравствуй, маленький мой, - сказала она, и голос её был как всегда - тёплый, единственное по-настоящему тёплое, что он знал. Тёплый, как огонь, но без жара. Тёплый, как руки матери, которых он не помнил. Тёплый, как дом, куда возвращаешься после долгой дороги.
  
  Он сел рядом. Привычно, естественно, как садятся рядом с тем, кого любят, - не задумываясь, не примеряясь, просто рядом. Она обняла его за плечи, и её прикосновение было прохладным, но не холодным - иной холод, не тот, от которого сводит зубы, а тот, от которого становится тихо внутри, как бывает тихо в горах после снегопада.
  
  - Ты плакал, - сказала она. Не спросила - сказала. Она знала. Она всегда знала.
  
  - Немного, - ответил он.
  
  - Не нужно стыдиться.
  
  - Я не стыжусь. Я просто...
  
  - Устал, - закончила она за него, и в её голосе была такая точность понимания, что он прикрыл глаза. - Ты устал от холода, от чужих взглядов, от необходимости быть сильным каждую минуту. Я знаю, маленький мой. Я всё вижу.
  
  Серебряные волны набегали на подножие утёса и откатывались, и их шум был как дыхание - ровное, бесконечное, успокаивающее.
  
  - Госпожа, - сказал Эйвен, и его голос был совсем детским - таким, каким он говорил только здесь, только с ней, позволяя себе быть тем, кем был на самом деле: двенадцатилетним мальчиком, которому слишком рано пришлось стать взрослым. - У меня теперь есть друг. Мне кажется - друг. Он... странный. Он белый маг. Он бесит меня. Но он... он назвал меня другом. Ночью, на ступенях. Он...
  
  - Альден, - сказала Чёрная Госпожа, и на её бледных губах тронулась улыбка. - Я знаю о нём. Золотой мальчик с колючками вместо кожи и пустотой там, где должно быть тепло. Он похож на тебя больше, чем вы оба думаете.
  
  - Похож? - Эйвен удивился. - Он совсем другой. Он яркий, громкий, уверенный в себе...
  
  - И одинокий, - мягко сказала Госпожа. - Как ты. По-другому, но так же сильно. У тебя были люди, которые тебя любили, но ты потерял родителей. У него были родители, но он их не помнит, а тот, кто его вырастил, не сумел дать ему то, в чём он нуждался. Вы оба несёте в себе пустоту, маленький мой. Просто заполняете её по-разному. Ты - молчанием и терпением. Он - гордостью и шипами. Но пустота - одна и та же.
  
  Эйвен молчал, глядя на серебряный океан. Слова Госпожи опускались в него, как камешки в воду, - медленно, глубоко, оставляя круги на поверхности.
  
  - Он будет важен для тебя. Больше, чем ты сейчас можешь представить. - сказала Госпожа.
  
  - Он белый маг, - сказал Эйвен, и сам не знал, почему это прозвучало как возражение.
  
  Чёрная Госпожа рассмеялась. Тихо, мелодично, как звенят хрустальные колокольчики на ветру.
  
  - А моя сестра - Белая Госпожа, - сказала она. - И мы любим друг друга. Свет и тьма - не враги, маленький мой. Они - две руки одного тела. Две стороны одной монеты. Две половины одного сердца. Запомни это.
  
  Она повернулась к нему и взяла его лицо в свои прохладные ладони. Её глаза - бездонные, звёздные, древние - смотрели на него с такой нежностью, что у него перехватило дыхание.
  
  - А теперь, - сказала она, - хочешь сказку?
  
  - Хочу, - ответил он. И улыбнулся - по-настоящему, свободно, как улыбался только здесь. - Про чёрную кошку?
  
  - Снова? - Госпожа покачала головой, но глаза её смеялись. - Я рассказывала её тебе тридцать семь раз.
  
  - Тридцать восемь. И каждый раз по-другому.
  
  - Хорошо. Тридцать восьмой раз. Но на этот раз кошка будет не одна.
  
  - А с кем?
  
  - С глупым золотым котом, который думал, что он лучше всех, и ходил с задранным хвостом, пока не свалился в колодец.
  
  Эйвен засмеялся - во сне, в объятиях богини, на утёсе над серебряным океаном, под небом, полным невозможных звёзд, - засмеялся тем чистым, звонким, детским смехом, который так редко звучал наяву.
  
  И Чёрная Госпожа начала рассказывать.
  
  О чёрной кошке, хитрой и бесстрашной, которая однажды встретила золотого кота - надменного, великолепного, сияющего так, что слепило глаза. Кот задирал нос, фыркал на всех и считал, что весь мир создан для его удовольствия. Кошка посмотрела на него, прищурив зелёные глаза, и сказала: "Ты самый глупый кот, которого я встречала". А кот ответил: "А ты самая невоспитанная кошка на свете". И они подрались. А потом подрались ещё раз. А потом ещё. А потом оказалось, что они сидят на одной крыше, смотрят на одну луну, и ни один из них не хочет уходить первым.
  
  - А потом? - спросил Эйвен сонно. Его голова лежала на плече Госпожи, и звёзды на её плаще мерцали всё медленнее, как глаза, которые закрываются.
  
  - А потом они отправились в путешествие, - сказала Госпожа, и её голос стал колыбельной, стал ветром, стал серебряным шумом волн. - Вместе. Потому что дорога, пройденная вдвоём, вдвое короче и вдвое длиннее одновременно. Вдвое короче - потому что не скучно. Вдвое длиннее - потому что не хочется, чтобы она заканчивалась.
  
  Эйвен улыбнулся.
  
  И уснул внутри сна - глубоко, спокойно, так, как не спал уже давно. А Чёрная Госпожа сидела неподвижно, держа его на своём плече, и смотрела на океан, и звёзды на её плаще перестраивались, складываясь в новое созвездие.
  
  Два силуэта. Чёрный и золотой. Бок о бок. Неразделимы.
  
  Она улыбнулась. Погладила мальчика по волосам. И запела - без слов, одну мелодию, сотканную из тишины и звёздного света, и мелодия эта была старше мира и моложе рассвета, и в ней было всё - и печаль, и радость, и обещание, что всё будет хорошо.
  
  Хотя бы сейчас.
  
  Хотя бы здесь.
  
  Хотя бы во сне.
  
  Утром Эйвен проснулся с улыбкой. Тёплый - впервые по-настоящему тёплый, от мантии, от одеяла Кейрана, от сна, - он лежал, глядя в потолок, и слушал привычные утренние звуки: ворчание Альдена, плеск воды, сонное бормотание Рована, тихие шаги Финна.
  
  - Ты чего улыбаешься? - Альден, проходя мимо, бросил на него подозрительный взгляд. - Приснилось что-то хорошее?
  
  - Мне приснился глупый золотой кот, - ответил Эйвен.
  
  - Что?
  
  - Ничего. Доброе утро, Альден.
  
  Альден посмотрел на него долго - с тем особенным, изучающим выражением, которое появлялось на его лице, когда он не мог чего-то понять.
  
  - Доброе утро, безумный чёрный маг, - сказал он наконец. И отвернулся, и Эйвен мог бы поклясться, что видел, как дрогнули уголки его губ.
  
  Семьдесят четыре свитка ждали их вечером. Перья и чернила, тусклые свечи и тихий смех, и разговоры, которые рождаются только ночью, при свечах, когда стены - низкие, а сердца - открытые.
  
  Эйвен Тенвальд, двенадцати лет, глава дома, чёрный маг, избранник Чёрной Госпожи, обладатель повреждённого сердца, тёплой мантии и одного невозможного друга, встал с кровати и пошёл умываться.
  
  Вода была холодной.
  
  Но это было уже не так страшно.
  
  Глава 12. Перед бурей
  
  Год пролетел - не быстро и не медленно, а так, как пролетают годы, наполненные до краёв: незаметно по дням, ощутимо по итогу. Оглянувшись назад, Эйвен не мог бы назвать момент, когда холодная комната с шестью кроватями перестала быть чужой и стала - не домом, нет, дом был в горах, - но чем-то привычным, обжитым, своим. Когда шестеро мальчишек перестали быть случайными соседями и стали... тем, чем стали.
  
  Но оглядываться было некогда. Экзамены стояли на пороге.
  
  Вечер перед неделей экзаменов комната шесть напоминала осаждённую крепость.
  
  Гарет сидел на полу - на полу, потому что на кровати уже не помещались его тетради, конспекты, выписки из учебников и три справочника по теории потоков, которые он разложил веером, как карточный игрок, пытающийся собрать выигрышную комбинацию. Его обычно спокойное лицо было сосредоточенным до боли, между бровей залегла складка, и губы беззвучно шевелились, повторяя формулы. Гарет учился так, как делал всё, - основательно, методично, тяжело. Он не был блестящим учеником, но был упорным, и за год эта упорность принесла плоды: из середины потока он поднялся к первой четверти. Но экзамены - экзамены были другим зверем, и Гарет знал это.
  
  - Циркуляция потоков третьего порядка, - бормотал он, водя пальцем по странице. - При увеличении давления в точке бифуркации поток разделяется на... на... - Палец остановился. - На сколько он разделяется?
  
  - На два русла с коэффициентом распределения, зависящим от ёмкости принимающих каналов, - автоматически ответил Эйвен, не отрываясь от своих записей.
  
  - Точно. Спасибо. А при обратном...
  
  - При обратном потоке коэффициент инвертируется, но не зеркально, а с поправкой на сопротивление канала.
  
  - Как ты это всё помнишь?
  
  - У меня хорошая память, - сказал Эйвен. И, помолчав, добавил: - И тётушка Марет, которая заставляла меня повторять каждое зелье семь раз, пока я не начинал бормотать рецепты во сне.
  
  Рован лежал на кровати лицом вниз, и из подушки доносилось приглушённое мычание, которое при некотором воображении можно было принять за латинские спряжения. Его рыжие волосы торчали во все стороны, а на спине лежала раскрытая книга по истории магии - видимо, в надежде, что знания просочатся через позвоночник.
  
  - Рован, - сказал Гарет, - ты не выучишь историю таким образом.
  
  - Не мешай, - отозвался Рован, не поднимая головы. - Я применяю метод осмотического впитывания знаний. Очень перспективная методика. Я сам её изобрёл.
  
  - Ты провалишь экзамен.
  
  - Гарет. Друг мой. Свет очей моих. Если я провалю экзамен по истории, это будет не потому, что книга лежала на мне, а потому, что магистр Хёльм преподаёт так, что даже мертвые засыпают. А мертвые и так спят, так что это, по сути, физически невозможный уровень скуки.
  
  - Рован!
  
  - Ладно, ладно. - Он перевернулся, сел и уставился в книгу с выражением человека, которого заставляют есть варёную репу. - Битва при Каменном Перевале. Год... год... какой-то год. Кто-то с кем-то сражался. Кто-то победил. Последствия были значительными. Можно мне поставить за это хотя бы тройку?
  
  Финн сидел в углу, свернувшись в клубок, как ёжик перед опасностью, и его огромные серые глаза метались по строчкам конспекта с такой скоростью, что казалось - они сейчас вылетят из орбит. За год он окреп - не физически, нет, он по-прежнему был самым маленьким и тонким из всех, - но внутренне. Он больше не вздрагивал от каждого окрика, не вжимал голову в плечи при виде наставника, не пытался стать невидимым. Он всё ещё был тихим, всё ещё робким, но за этой робостью появилось нечто - стержень, тонкий, как ивовый прут, но гибкий и неломкий. Его оценки были средними, но стабильными, и он больше не боялся задавать вопросы. Почти не боялся.
  
  Но экзамены пугали его до дрожи.
  
  - Эйвен, - прошептал он, - а что, если я забуду всё? Прямо на экзамене? Я читаю, и мне кажется, что я знаю, а потом закрываю книгу - и пустота. Как будто кто-то стёр всё.
  
  - Это нормально, - ответил Эйвен мягко. - Это волнение. Когда сядешь за экзамен, начни с того, что знаешь лучше всего. Первый правильный ответ успокоит тебя, и остальное вспомнится.
  
  - А если не вспомнится?
  
  - Вспомнится, Финн. Я уверен.
  
  Кейран готовился молча - как делал всё. Он сидел на кровати, скрестив ноги, с книгой на коленях, и его тёмные глаза двигались по строчкам с методичностью хорошо отлаженного механизма. За год Кейран раскрылся - нет, неправильное слово, он не раскрылся, он чуть приоткрыл дверь, за которой прятался, - ровно настолько, чтобы остальные могли заглянуть внутрь. Он по-прежнему говорил мало, но его молчание перестало быть стеной - оно стало привычкой, особенностью, частью того, кем он был. Он помогал - по-своему, без слов: записка с формулами на подушке Рована, закладка в нужной странице учебника Финна, тихое "страница сто двенадцать, третий абзац", брошенное Гарету в нужный момент. Его оценки были хорошими - не блестящими, но ровными, без провалов, и наставники отмечали его точность и вдумчивость.
  
  Он не волновался. Или не показывал этого, что для Кейрана было одно и то же.
  
  А в центре этого хаоса, как два полюса одного магнита, сидели Эйвен и Альден.
  
  Они не готовились. Вернее - не готовились так, как остальные, судорожно и панически. Их подготовка происходила иначе: спокойно, точечно, с хирургической точностью людей, которые точно знают, что знают, и точно знают, чего не знают, и работают только со вторым.
  
  Эйвен перечитывал собственные записи - те самые тетради, которые он вёл с первого дня, аккуратные, подробные, с пометками на полях и перекрёстными ссылками. Его рука лежала на развороте, пальцы рассеянно постукивали по бумаге - привычка, которая появилась в академии и которую он не замечал за собой.
  
  Альден сидел на своей кровати у окна, закинув ногу на ногу, с таким видом, будто экзамены - досадная формальность, которую мир почему-то считает необходимой. Перед ним лежал единственный листок - список тем с галочками напротив каждой. Все галочки стояли.
  
  - Тенвальд, - сказал Альден, и в его голосе была та особенная, игривая провокационность, которая появлялась, когда ему было скучно, а скучно ему было всегда, когда он не решал задачу, достойную его ума. - Спорим?
  
  - На что?
  
  - На то, кто будет лучшим учеником по итогам экзаменов.
  
  Эйвен поднял голову. Посмотрел на Альдена. Тёмные глаза встретились с синими, и между ними пробежала та мгновенная искра, которая за год стала привычной, - не вражды, не соперничества даже, а чего-то более сложного. Понимания, что они равны, и наслаждения этим равенством.
  
  - Спорим, - сказал Эйвен. - Что ставишь?
  
  - Проигравший неделю носит победителю учебники.
  
  - Мелко. Проигравший публично признаёт, что второй - лучший.
  
  - Публично? - Альден приподнял бровь. - Перед всем потоком?
  
  - Перед всей комнатой. Я не настолько жесток.
  
  - Ты - самый жестокий человек из всех, кого я знаю, Тенвальд. Принимаю.
  
  Они обменялись рукопожатием - крепким, коротким, - и вернулись к своим записям, и оба знали, что на самом деле ни один из них не волнуется об экзаменах. Теория потоков, математика, история, химия, травоведение, латынь, каллиграфия - всё это они сдадут. Сдадут с блеском, оба, и разница между ними будет измеряться десятыми долями балла, и это будет предметом споров до конца семестра.
  
  Но был один экзамен, который не давал покоя обоим.
  
  Поединок на мечах.
  
  Эйвен думал об этом постоянно - не с паникой, а с тем холодным, ясным беспокойством, которое бывает, когда точно знаешь, в чём проблема, и точно знаешь, что решения нет. За год он проделал под руководством Сторма огромную работу. Лёгкий клинок стал продолжением его руки - нет, продолжением его мысли. Он выучил приёмы, которых не знал ни один другой первогодок: быстрые, экономные, рассчитанные на одно или два движения. Сторм называл это "стилем змеи": не бей дважды, если можешь убить одним укусом.
  
  Но экзамен был поединком. Настоящим поединком, с настоящим противником, на арене, перед наставниками и всей академией. И противник определялся жребием.
  
  Если ему попадётся кто-то ловкий и быстрый - Рован, например, или одна из девочек из соседнего крыла, тонкая, как тростинка, но проворная, как кошка, - он справится. Быстрый бой, точный удар, победа до того, как сердце начнёт сбиваться.
  
  Но если попадётся кто-то тяжёлый, крепкий, из тех, кто берёт не мастерством, а массой и выносливостью, - кто-то, кто выдержит первый удар и навяжет затяжной бой...
  
  Эйвен не думал об этом. Старался не думать. Получалось плохо.
  
  - Меня волнует только поединок, - сказал он Альдену тем вечером, когда остальные наконец угомонились и в комнате стало тихо.
  
  - Я знаю, - ответил Альден. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Его голос был спокойным, но Эйвен, за год научившийся читать его не хуже книги, слышал под этим спокойствием натянутую струну. - Меня тоже.
  
  - Тебя? - Эйвен удивился. - Ты фехтуешь лучше всех на потоке.
  
  - Не за себя, идиот, - Альден повернул голову и посмотрел на него. - За тебя. Противники по жеребьёвке, и если тебе попадётся какой-нибудь... - он поискал слово.
  
  - Дуболом? - подсказал Рован сонно с соседней кровати. Они думали, что он спит.
  
  - Именно. Если тебе попадётся какой-нибудь бугай из западного крыла, который размахивает мечом, как оглоблей, и которого нужно бить десять раз, прежде чем он заметит, что с ним дерутся, - и ты опять...
  
  Он не договорил. Но "опять" висело в воздухе, и оба знали, что оно означает. Опять побледнеет. Опять схватится за грудь. Опять рухнет. Опять лазарет, целители, испуганные лица.
  
  - Это не главный экзамен, - сказал Альден, и в его голосе звучало нечто, подозрительно похожее на мольбу, хотя Альден Валерон скорее откусил бы себе язык, чем признал, что умеет молить. - Это фехтование. Один предмет из десяти. Даже если ты его провалишь, это не повлияет на...
  
  - Я не провалю.
  
  - Если ты не сможешь победить быстро - сдавайся. Просто сдавайся. Подними руку и...
  
  Эйвен повернулся к нему.
  
  Он ничего не сказал. Просто посмотрел. Тёмные глаза, бледное лицо, лёгкая, почти незаметная тень улыбки - не насмешливой, не дерзкой, а спокойной. Улыбка человека, который всё решил, и решил давно, и переубеждать его бесполезно, как бесполезно переубеждать горы стоять на месте.
  
  Альден смотрел на него. Секунду. Две. Три.
  
  Потом схватился за голову обеими руками.
  
  - Сумасшедший, - простонал он в ладони. - Сумасшедший чёрный маг. Безумный, невозможный, упрямый... Ты понимаешь, что ты можешь... что твоё сердце...
  
  - Понимаю.
  
  - И тебе всё равно?!
  
  - Нет. Мне не всё равно. Но я - Тенвальд. И Тенвальды не сдаются.
  
  - Тенвальды - самоубийцы! Весь ваш род - клинические самоубийцы с манией величия и полным отсутствием инстинкта самосохранения!
  
  - Это говорит Валерон, который наложил запрещённое заклинание посреди академии, потому что его друг замёрз.
  
  - Это совсем другое!
  
  - Это то же самое.
  
  Альден уронил руки и уставился на Эйвена с выражением человека, осознавшего, что спорить бесполезно, - но не готового с этим смириться. Не сейчас. Возможно, не когда-нибудь.
  
  - Если ты потеряешь сознание на арене, - сказал он тихо, и его голос был таким серьёзным, каким Эйвен слышал его лишь однажды - ночью, на ступенях, - я выбегу и вытащу тебя оттуда. Мне плевать на правила. Мне плевать на экзамен. Мне плевать на всё. Ты понимаешь?
  
  - Понимаю, - сказал Эйвен. И добавил, тише: - Спасибо.
  
  Молчание. Долгое, тяжёлое, наполненное всем тем, что мальчишки двенадцати лет не умеют сказать вслух, но умеют чувствовать - остро, болезненно, до звона в ушах.
  
  - Ну вот, - подал голос Рован из-под одеяла, - теперь я точно не усну. Спасибо, что напомнили про арену. Я, между прочим, тоже фехтую, и мне может попасться Сторм-младший из восточного крыла, который весит как лошадь и фехтует как мясник.
  
  - Тебе не попадётся Сторм-младший, - сказал Кейран из темноты. - Он на год старше.
  
  - Откуда ты знаешь?
  
  - Я прочитал списки.
  
  - Ты прочитал... конечно ты прочитал. - Рован перевернулся, сел на кровати и обвёл комнату взглядом загнанного зверя. - Так, всё. Кто-нибудь, проверьте меня по истории. Пожалуйста. Я даже скажу "пожалуйста" дважды. Пожалуйста.
  
  - Битва при Каменном Перевале, - сказал Эйвен. - Год?
  
  - Год... - Рован зажмурился. - Год... какой-то важный год... в котором произошла битва...
  
  - Триста двенадцатый от Пробуждения, - тихо подсказал Финн со своей кровати.
  
  Все повернулись к нему.
  
  - Что? - Финн покраснел. - Я... я как раз это учил...
  
  - Финн, - сказал Рован торжественно, - я никогда не говорил тебе этого, но ты - лучший из нас.
  
  - Это неправда, - одновременно сказали Эйвен и Альден, переглянулись и одинаково фыркнули.
  
  И комната шесть - холодная, тесная, с тонкими одеялами и сальными свечами, с шестью кроватями и шестью мальчишками, которые год назад были чужаками, - наполнилась смехом.
  
  Негромким, усталым, нервным смехом людей, стоящих перед чем-то большим, - но смехом.
  
  Глава 13. Неделя испытаний
  
  Экзаменационная неделя началась с дождя.
  
  Не с лёгкого осеннего дождика, а с настоящего ливня - свинцового, тяжёлого, хлещущего по стенам академии так, словно небо решило проверить на прочность и здание, и его обитателей. Вода стекала по витражам, превращая мир за окнами в размытое серо-зелёное пятно. В коридорах стоял запах сырого камня и мокрой шерсти, и форменные мантии, промокшие по дороге из жилого корпуса в учебный, липли к спинам и не успевали просохнуть до следующего перехода.
  
  Настроение среди первогодок было под стать погоде.
  
  Они собрались в большой экзаменационной зале - все группы, все крылья, весь поток. Около восьмидесяти двенадцати-тринадцатилетних мальчиков и девочек, рассаженных за отдельными столами на расстоянии вытянутой руки друг от друга, чтобы исключить возможность списывания. Столы были одинаковыми - простое дерево, без ящиков, без полок, - и на каждом лежали только перо, чернильница и стопка чистого пергамента. Ничего больше. Ни книг, ни конспектов, ни талисманов на удачу. Руны на стенах и потолке мерцали приглушённым серебром - следящие чары, настроенные на любое проявление магии, любой шёпот, любую попытку обмана.
  
  Магистр Хёльм - история магии - стояла у кафедры, прямая, как копьё, и её лицо выражало ровно столько теплоты, сколько выражает зимний рассвет.
  
  - У вас три часа, - сказала она. - Вопросы на пергаменте перед вами. Перевернёте по моему сигналу. Покидать зал до окончания экзамена запрещено. Разговоры запрещены. Те, кого поймают за списыванием, получают ноль баллов и карцер. Вопросы?
  
  Тишина. Восемьдесят пар глаз, в которых плескался ужас различной степени интенсивности.
  
  - Начинайте.
  
  Зашелестел пергамент. Восемьдесят листов перевернулись одновременно - как стая белых птиц, расправивших крылья.
  
  Эйвен прочитал вопросы. Двенадцать пунктов, от простых - даты, имена, последовательность событий - до сложных, требующих анализа, сопоставления, собственных выводов. Последний вопрос был открытым: "Опишите роль чёрных магов в становлении Тройственного Союза и оцените, как изменился бы ход истории без их участия". Он мысленно поблагодарил тётушку Марет, которая заставляла его читать не только магические, но и исторические трактаты, и начал писать.
  
  Перо двигалось ровно. Мысли ложились на бумагу так, как ложились всегда, - упорядоченно, последовательно, без суеты. Даты он помнил. События - помнил. Связи между ними - видел, потому что история, если смотреть на неё достаточно внимательно, была не набором разрозненных фактов, а рекой, в которой каждый поворот был следствием предыдущего. Он писал, и время исчезло, как исчезает всегда, когда делаешь то, что умеешь.
  
  Два стола правее сидел Альден. Его поза была безупречной - прямая спина, чуть склонённая голова, перо зажато между пальцами с той небрежной элегантностью, которая была так же естественна для него, как дыхание. Он писал быстро - размашисто, уверенно, не останавливаясь, не задумываясь, не перечитывая. Его перо летело по пергаменту, как стрела, выпущенная лучником, который точно знает, куда целиться. Иногда он поднимал голову - на долю секунды, рефлекторно, - и его взгляд встречался со взглядом Эйвена, и между ними проскакивала молния: ты как? - нормально, а ты? - разумеется - и оба возвращались к работе.
  
  Гарет писал медленно. Каждый ответ давался ему трудом - не потому что он не знал, а потому что знал слишком много и не мог выбрать, что из этого главное. Он хмурился, зачёркивал, начинал заново, хмурился снова. Его пальцы были в чернилах до второй фаланги, и на лбу выступила испарина. Но он не паниковал. Гарет вообще не умел паниковать - его природа не позволяла. Он просто работал, как пахарь пашет поле, - борозда за бороздой, упрямо, честно, без оглядки на часы.
  
  Рован не писал. Точнее - он сидел перед листом и смотрел на него с тем выражением, с каким кот смотрит на закрытую дверь: с надеждой, что она откроется сама. Первые пять минут ушли на то, чтобы прочитать вопросы. Следующие пять - на то, чтобы осознать масштаб бедствия. Потом он глубоко вздохнул, почесал нос кончиком пера, оставив чернильное пятно, и начал писать. Его метод был уникален: он начинал с того вопроса, ответ на который помнил лучше всего, и двигался по убывающей, надеясь, что к тому времени, как доберётся до того, чего не знает вовсе, на него снизойдёт озарение. Или время закончится. Что наступит раньше.
  
  Впрочем, Рован был хитрее, чем казался. Его ответы - те, что он знал - были живыми, остроумными, написанными тем особенным лёгким слогом, который невозможно подделать и который некоторые наставники ценили выше безупречной точности. Где Гарет давал сухой, правильный ответ, Рован выдавал историю - с деталями, с характерами, с тем чутьём рассказчика, которое превращало сражение в драму, а политический кризис - в интригу. Магистр Хёльм, при всей своей суровости, однажды обмолвилась, что эссе Рована она читает с интересом, хотя и вынуждена снижать баллы за фактические неточности. Рован воспринял это как комплимент и с тех пор неточности не исправлял.
  
  Финн дрожал.
  
  Он сидел за своим столом, и его перо подрагивало в пальцах, и буквы получались неровными, пляшущими, как пьяные солдаты на параде. Первый вопрос - дата Великого Раскола - он помнил. Второй - имена участников Совета Трёх - помнил. Третий - причины Войны Пепла - помнил тоже, потому что Эйвен объяснял ему это четырежды, с примерами, с метафорами, с терпением, которое граничило со святостью. Но помнить и писать, когда руки дрожат, а в голове стучит кровь, а по залу расхаживает магистр Хёльм, и её каблуки щёлкают по камню, как удары метронома, - это разные вещи.
  
  На четвёртом вопросе он остановился. Знал ведь. Знал. Вчера вечером, перед сном, повторял. Но сейчас - пустота, белая, гудящая, как зимний ветер в трубе.
  
  Начни с того, что знаешь лучше всего, - голос Эйвена в памяти, спокойный, ровный. - Первый правильный ответ успокоит тебя.
  
  Финн закрыл глаза. Открыл. Перескочил на шестой вопрос - там было про алхимические открытия третьего века, это он знал, потому что это было связано с зельеварением, а зельеварение ему нравилось. Написал ответ. Руки перестали дрожать. Вернулся к четвёртому вопросу - и вспомнил.
  
  Кейран писал так же, как жил, - бесшумно, точно, без единого лишнего движения. Его почерк был мелким и плотным, как ряды солдат в строю, и каждый ответ занимал ровно столько места, сколько требовалось - ни строчкой больше, ни строчкой меньше. Он не хмурился, не потел, не чесал нос. Он просто работал, и его тёмные глаза были такими же непроницаемыми, как в первый день, когда он вошёл в комнату шесть и сказал "Кейран, дом Морвен" тоном человека, закрывающего дверь.
  
  Но Эйвен - и только Эйвен - заметил, как в середине экзамена Кейран на мгновение остановился. Замер, прикрыл глаза, беззвучно пошевелил губами - и продолжил писать. Что это было - молитва? Формула? Ругательство? Эйвен не знал. Но он узнал этот жест, потому что сам делал так же: секундная пауза, глубокий вдох, и дальше.
  
  Три часа прошли.
  
  - Перья на стол, - сказала магистр Хёльм, и её голос отсёк тишину, как нож отсекает нить.
  
  Восемьдесят перьев легли на столы - с облегчением, с отчаянием, с тем особым чувством пустоты, которое наступает, когда уже ничего нельзя изменить.
  
  Рован уронил голову на стол и издал звук, отдалённо напоминающий предсмертный хрип.
  
  - Я мёртв, - сообщил он пергаменту. - Пожалуйста, на моём надгробии напишите: "Он пытался".
  
  Теория магических потоков - на следующий день.
  
  Магистр Ленар, в отличие от Хёльм, экзамен превратил в событие. Его зала была подготовлена иначе - столы расставлены полукругом, на каждом, помимо письменных принадлежностей, стояли миниатюрные модели потоков - хрустальные сферы, внутри которых медленно вращались светящиеся нити. Белые и чёрные, переплетённые и раздельные, - наглядные пособия, к которым можно было обращаться при ответе на вопросы.
  
  - Экзамен состоит из двух частей, - объявил Ленар, расхаживая по зале с той нервной энергией, которая отличала его от всех остальных наставников и которая делала его уроки одновременно увлекательными и утомительными. - Письменная - час. Практико-теоретическая - каждый из вас подойдёт ко мне и ответит на три вопроса устно, используя модель для демонстрации.
  
  Устная часть. У Финна побелели губы.
  
  Письменная часть прошла по знакомому сценарию. Эйвен писал сосредоточенно, с удовольствием - теория потоков была его стихией, в ней соединялись математическая точность и интуитивное понимание магии, и он чувствовал себя в ней как рыба в воде. Его ответы были подробными, с формулами и схемами, вычерченными так аккуратно, что их можно было вставить в учебник. Альден, два стола правее, писал с такой скоростью, что, казалось, перо дымится. Его ответы были блестящими, но иными - там, где Эйвен строил системы, Альден выдвигал гипотезы: дерзкие, нестандартные, иногда на грани допустимого, но неизменно логичные.
  
  Потом настала устная часть.
  
  Альдена вызвали третьим. Он подошёл к кафедре, взял модель - хрустальную сферу с белыми нитями, - и ответил на три вопроса так, словно объяснял очевидное скучающей аудитории. Каждый ответ был точен, каждая демонстрация - безупречна. Он вращал нити внутри сферы пальцами - не магией, физически, показывая точки разветвления, зоны турбулентности, области резонанса. Ленар кивал, и кивал, и кивал, и на его лице было выражение учителя, слушающего ученика, которого нечему учить.
  
  - Превосходно, Валерон, - сказал он.
  
  - Благодарю, магистр, - ответил Альден и вернулся на место с видом человека, для которого слово "превосходно" - единственная приемлемая оценка.
  
  Эйвена вызвали восьмым. Ему досталась сфера с чёрными нитями, и он взял её бережно, как берут живое существо, потому что чёрные потоки в хрустале вели себя иначе, чем белые, - они двигались рывками, импульсами, и их нельзя было направить, только предугадать. Он отвечал тише, чем Альден, - без показного блеска, но с глубиной, которая заставила Ленара задать четвёртый вопрос вместо трёх. Потом пятый. Они проговорили двенадцать минут вместо положенных пяти, и когда Эйвен вернулся на место, Ленар долго смотрел ему вслед с тем выражением, которое бывает у людей, обнаруживших золотую жилу там, где ожидали найти медь.
  
  Финн шёл к кафедре, как идут на эшафот. Ноги подкашивались, пальцы тряслись, и хрустальная сфера, которую он взял, едва не выскользнула из рук. Ленар смотрел на него спокойно, терпеливо - он был из тех наставников, что умеют ждать, - и задал первый вопрос мягко, почти ласково.
  
  Финн открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
  
  - Б-базовый п-поток, - начал он, и заикание, которое появлялось только в минуты сильного волнения, дало о себе знать, - п-проходя через к-канал первого п-порядка, разд-деляется...
  
  Он запнулся. Замер. Сфера в его руках дрогнула.
  
  И вдруг - посмотрел в зал. Его взгляд нашёл Эйвена. Тёмные глаза, спокойные, уверенные, без тени сомнения. И Эйвен - едва заметно, так, что видел только Финн, - кивнул.
  
  Финн сглотнул. Повернулся к Ленару.
  
  - Базовый поток, проходя через канал первого порядка, разделяется в точке бифуркации на два русла, - сказал он, и голос его был тихим, но ровным. - Левый рукав - основной канал, правый - производная. Коэффициент распределения зависит от ёмкости принимающих каналов.
  
  Ленар улыбнулся.
  
  - Верно. Продолжайте.
  
  Финн продолжил. И ответил на все три вопроса. Не блестяще, не идеально, с паузами и запинками, - но ответил. И когда вернулся на место, его руки всё ещё дрожали, но на его бледном лице было выражение человека, который только что перешёл пропасть по верёвочному мосту и обнаружил, что жив.
  
  Рован подошёл к Ленару.
  
  - Магистр, - сказал он, беря сферу и подбрасывая её на ладони, как яблоко, - можно я начну с того, что знаю?
  
  - А есть что-то, чего ты не знаешь, Рован? - спросил Ленар с улыбкой, которая говорила, что он прекрасно осведомлён о том, что есть.
  
  - Магистр. Я знаю многое. Просто не всё из этого имеет отношение к теории потоков.
  
  Зал тихо хмыкнул. Ленар покачал головой и задал вопрос.
  
  Рован ответил - по-своему, с отступлениями, с шутками, с такой живостью, что создавалось впечатление, будто он не сдаёт экзамен, а рассказывает захватывающую историю. Половина того, что он говорил, было верным. Четверть - приблизительно верным. Оставшаяся четверть - чистой импровизацией, настолько уверенной, что отличить её от знания мог только специалист. Ленар, к счастью, был специалистом.
  
  - Удовлетворительно, - сказал он. - С натяжкой.
  
  - Я приму это как комплимент, - ответил Рован и поклонился.
  
  Кейран ответил коротко, точно и абсолютно правильно. Три вопроса - три ответа, каждый в три предложения, ни словом больше. Ленар выглядел слегка разочарованным - он привык к развёрнутым ответам, к дискуссиям, к интеллектуальной игре, - но придраться было не к чему. Кейран знал то, что знал, и не считал нужным демонстрировать это ярче, чем требовалось.
  
  Гарет отвечал долго, обстоятельно, иногда путаясь в терминах, но всегда выбираясь обратно на верную дорогу, как человек, который заблудился в лесу, но знает, где север. Ленар терпеливо ждал, направлял, подсказывал - и в итоге поставил ему твёрдую оценку, которая была заслужена не блеском, а потом.
  
  Математика стала полем битвы.
  
  Магистр Торсен раздал листы с задачами - тридцать штук, по возрастающей сложности, три часа, - и сел за кафедру, скрестив руки, как судья на турнире.
  
  Первые пятнадцать задач были простыми - арифметика, базовая алгебра, геометрия. Их решили все, или почти все. Следующие десять были сложнее - уравнения с несколькими неизвестными, задачи на логику, построение доказательств. Здесь начался отсев. Рован застрял на восемнадцатой и написал на полях: "Если ответ - 7, то я гений. Если нет - я хотя бы попытался". Ответ был не 7. Гарет бился с двадцать второй, как бык с забором, - методично, упрямо, подбираясь к решению с разных сторон, пока наконец не пробил.
  
  Последние пять задач были из тех, что магистр Торсен называл "для особо одарённых или особо безумных". Их не обязательно было решать - они давали дополнительные баллы, но их сложность выходила за рамки программы первого года.
  
  Эйвен решил все пять. Альден решил все пять. Они закончили с разницей в три минуты - Эйвен первым, что было, если честно, неожиданностью для обоих.
  
  Альден, сдавая работу, бросил на Эйвена взгляд, в котором смешались раздражение и уважение - пропорция была примерно пятьдесят на пятьдесят.
  
  Химия. Травоведение. Каллиграфия. Латынь. Риторика.
  
  Экзамен сменялся экзаменом, как волна сменяет волну, и к середине недели первогодки были выжаты, как тряпки, - усталые, бледные, с чернильными пальцами и красными от недосыпания глазами.
  
  На химии Эйвен обнаружил преимущество своего воспитания - тётушки-ведьмы учили его работать с веществами с пяти лет, и то, что другие изучали теоретически, он знал на ощупь, на запах, на вкус. Задание - описать процесс создания базового укрепляющего зелья с указанием реакций на каждом этапе - он выполнил с такой детальностью, что чёрный маг-наставник, проверявший работы, вызвал его после экзамена и спросил, кто учил его зельеварению.
  
  - Мои тётушки-ведьмы, магистр, - ответил Эйвен.
  
  - Передай им мои комплименты, - сказал наставник. - Они научили тебя лучше, чем иные академии.
  
  Альден на химии получил высший балл. Разумеется. Его теоретическая подготовка была безупречной - формулы, уравнения, классификации. Но в описании практической части - в том, как пахнет кора ивы при нагревании, как меняется цвет настоя зверобоя при добавлении серебряной пыли, как на ощупь отличить правильно растёртый корень от неправильного - он уступил Эйвену. И знал это. И это его бесило.
  
  На травоведении ситуация повторилась. Эйвен описывал растения так, словно они росли у него на ладони, - потому что, в сущности, так и было. Годы в горах, годы рядом с Марет и Бригит, годы в лесах, где каждая травинка имела имя и назначение. Альден знал латинские названия, классификации, лечебные свойства - из книг. Эйвен знал, как они выглядят в рассветном тумане, как пахнут после дождя, как чувствуются между пальцами. Разница была незаметна на бумаге, но наставница-ведьма - та самая, тихая, с землистыми руками - видела её и ставила баллы соответственно.
  
  На каллиграфии - сотни свитков дали результат. Эйвен и Альден сдали работы, которые библиотекарь, узнав об этом, потребовал показать ему лично и потом долго рассматривал с лупой, пытаясь найти хоть одну ошибку. Не нашёл. У обоих.
  
  - Наказание пошло на пользу, - заключил он ворчливо, и это было, по его меркам, высшей похвалой.
  
  На риторике - экзамен был устным - Альден блистал. Он говорил так, как фехтовал: точно, красиво, разительно. Его речь - на заданную тему "Почему магия должна служить королевству" - была такой, что несколько наставников, забыв о своей судейской роли, заслушались. Эйвен выступил тише, спокойнее, без театральности Альдена, - но его аргументы были глубже, весомее, и его тихий голос обладал тем особым качеством, которое заставляет людей не просто слушать, а слышать. Наставник по риторике - старый придворный, видавший на своём веку десятки ораторов, - долго смотрел на них обоих, а потом написал в ведомости одинаковый высший балл и, говорят, пробормотал себе под нос: "Из этих двоих выйдет толк. Или война. Или и то, и другое".
  
  К последнему дню теоретических экзаменов комната шесть представляла собой поле после битвы.
  
  Тетради, конспекты, выписки, огрызки перьев, пустые чернильницы, крошки от хлеба, который они ели прямо за учёбой, - всё это было разбросано по кроватям, по полу, по подоконнику с таким живописным хаосом, что магистр-наставник, заглянувший с проверкой, постоял на пороге, молча окинул комнату взглядом, развернулся и ушёл, не сказав ни слова.
  
  Рован лежал на кровати, раскинув руки, и его рыжие волосы свисали с края, как огненный водопад.
  
  - Всё, - сказал он в потолок. - Я кончился. Меня больше нет. Остались только тлеющие руины.
  
  - Тлеющие руины ещё могут убрать за собой, - заметил Гарет, который даже после недели экзаменов умудрялся содержать свою часть комнаты в относительном порядке.
  
  - Жестокий человек. Бессердечный.
  
  Финн сидел на своей кровати, обхватив колени, - привычная поза, - но выражение его лица было другим. Не испуганным. Не затравленным. Он выглядел как человек, переплывший реку и не поверивший, что добрался до берега.
  
  - Я сдал, - сказал он тихо. Почти про себя. - Я сдал все.
  
  - Конечно, ты сдал, - ответил Эйвен, и его голос был полон того тёплого, спокойного убеждения, которое действовало на Финна лучше любого зелья.
  
  - Завтра - поединок, - сказал Кейран.
  
  Одно слово. Одно предложение. И тишина, наступившая после него, была такой, что слышно было, как дождь стучит по стеклу.
  
  Эйвен посмотрел на Альдена. Альден посмотрел на Эйвена.
  
  - Я не буду сдаваться, - сказал Эйвен.
  
  - Я знаю, - ответил Альден. И его голос был усталым. - Чтоб тебя, Тенвальд. Я знаю.
  
  Глава 14. Клинки
  
  Арена для состязаний была старейшим сооружением академии - старше библиотеки, старше Зала Посвящения, старше самих стен. Говорили, что она стояла здесь ещё до того, как первый ректор заложил первый камень, - круглая, вырезанная в скальном основании холма, с каменными трибунами, поднимающимися ярусами, как лепестки гигантского цветка. Камень был тёмным, отполированным тысячами ног и тысячами лет, и в нём, если присмотреться, виднелись вкрапления - белые и чёрные прожилки, переплетённые так тесно, что невозможно было определить, где кончается одно и начинается другое.
  
  По кромке арены шла полоса рун - защитных, сдерживающих, гасящих. Они были вырезаны глубоко, и время не стёрло их, а лишь отшлифовало, и в утреннем свете они мерцали - приглушённо, ровно, как тлеющие угли.
  
  День поединков выдался ясным. Ни облачка. Солнце стояло в выбеленном осеннем небе, холодное и яркое, и его лучи заливали арену светом, от которого щурились глаза и блестела сталь.
  
  Весь первый курс был здесь - на трибунах, в форменных мантиях, гудящий ульем взволнованных голосов. Среди них - наставники. Ульрик Сторм стоял у входа на арену, скрестив руки на груди, и его лицо со шрамом было непроницаемым, как всегда, но глаза - серые, жёсткие - были внимательнее обычного. Рядом с ним - целители в белых мантиях, наготове, с сумками, полными зелий и инструментов. Обязательная предосторожность. Деревянные мечи могли оставить синяки и ссадины, но учебные стальные клинки, которые выдавали лучшим ученикам, - те могли и покалечить, если рука дрогнет.
  
  Жеребьёвка проходила у всех на глазах.
  
  Медный кубок с деревянными жетонами, на каждом - имя. Сторм доставал по два, зачитывал, пары расходились, готовились. Первые бои прошли быстро - неловкие, суетливые поединки мальчишек и девчонок, которые год учились держать меч, но ещё не научились забывать, что они дети. Гарет бился с парнем из восточного крыла - крепким, но медлительным - и победил за четыре минуты, честно, без хитростей, задавив массой и упорством. Рован - живой, непредсказуемый - измотал свою противницу обманными движениями и финтами, которых не было ни в одном учебнике, и которые, по правде говоря, были ближе к ярмарочному жонглированию, чем к фехтованию, но работали. Финн проиграл - быстро, чисто, без позора, - и его лицо, когда он поднял руки в знак сдачи, выражало скорее облегчение, чем разочарование. Кейран выиграл - молча, бесшумно, тремя точными ударами, после которых его противник обнаружил, что стоит без меча и не понимает, как это произошло. Сторм одобрительно кивнул.
  
  А потом Сторм опустил руку в кубок, достал два жетона и посмотрел на них.
  
  И на его каменном лице - впервые за весь день - мелькнуло нечто. Не тревога. Не удивление. Скорее - мрачное предвкушение человека, который понял, что судьба обладает тем же чувством юмора, что и он сам.
  
  - Эйвен Тенвальд, - прочитал он. Пауза. - Альден Валерон.
  
  Трибуны замерли.
  
  Потом - шёпот, нарастающий, как ветер перед бурей. Все знали. Вся академия знала - о Тенвальде и Валероне, о чёрном и золотом, о лучших учениках потока, которые то ли друзья, то ли соперники, то ли всё одновременно. О больном сердце одного. О блестящем клинке другого.
  
  Эйвен сидел на трибуне - прямой, неподвижный, - и его лицо не выражало ничего. Совсем ничего. Та самая непроницаемость, которой он научился в восемь лет, стоя перед обезумевшей матерью, - глухая стена, за которой всё, что угодно: страх, азарт, решимость, отчаяние. Он услышал своё имя. Услышал имя Альдена. И внутри него - там, где жила тьма и жил холод и жило повреждённое, надломленное сердце, - что-то сжалось и тут же разжалось, как кулак, который стиснули и раскрыли.
  
  Альден сидел через три места от него. Эйвен не повернулся к нему. Не нужно было. Он чувствовал его взгляд - горячий, пронзительный, как луч солнца сквозь лупу.
  
  Секунда. Две. Три.
  
  Потом Альден встал. Легко, плавно, с той небрежной грацией, которая давно перестала казаться показной и стала просто частью его, как золотые волосы и синие глаза. Он снял верхнюю мантию, аккуратно сложил её и положил на скамью. Под мантией - тренировочная рубашка, облегающая, белая. Он потянулся за мечом - учебным, стальным, стандартного веса, к которому привыкла его рука, - и его пальцы легли на рукоять с той уверенностью, с какой ложатся на знакомую вещь.
  
  Эйвен встал следом. Снял мантию - тёплую, чёрную, подаренную магом-наставником, ставшую за эти месяцы второй кожей. Без неё холод немедленно впился в плечи, в спину, но он не обратил внимания. Потянулся к своему клинку - лёгкому, узкому, тому самому, который вложил в его руку Сторм в первый месяц учёбы. Оружие змеи.
  
  Они спустились на арену с противоположных сторон.
  
  Каменный круг был шагов двадцать в поперечнике. Достаточно, чтобы маневрировать. Недостаточно, чтобы убежать. Руны по краям мерцали чуть ярче - реагировали на присутствие бойцов, на энергию, которую те несли в себе, белую и чёрную, живую и опасную.
  
  Они встали друг против друга. Десять шагов. Расстояние, которое можно преодолеть за три удара сердца.
  
  Эйвен смотрел на Альдена. Видел его - всего, целиком, как видят человека, которого знают: каждый жест, каждую привычку, каждую слабость. Видел стойку - идеальную, учебниковую, правая нога чуть впереди, вес на задней, клинок в среднем положении. Видел напряжение в плечах - Альден волновался, хотя скорее умер бы, чем признал это. Видел синие глаза - сосредоточенные, яркие, горящие той особой смесью азарта и тревоги, которая была только его, только Альдена.
  
  Альден смотрел на Эйвена. Видел бледное лицо, чёрные глаза, худые плечи, тонкие запястья. Видел лёгкий клинок в длинных пальцах - расслабленных, живых, готовых к мгновенному движению. Видел то, чего не видели другие. Чуть учащённое дыхание - от холода или от волнения, не разберёшь. И осанку, прямую, упрямую, непреклонную, - осанку человека, который не сдастся. Никогда.
  
  Он не сдастся, - подумал Альден. - Я знаю его. Он будет драться, пока стоит на ногах. Или пока не стоит.
  
  Значит, я должен закончить это быстро.
  
  Победить быстро. Положить его на лопатки до того, как его проклятое сердце решит, что с него хватит. До того, как он побледнеет, схватится за грудь, упадёт. До того, как мне придётся бросить меч и подхватить его, как тогда, в первый месяц, когда он рухнул мне в руки и был таким холодным, таким лёгким, таким...
  
  Быстро. Я закончу это быстро.
  
  Эйвен стоял, и его сердце билось ровно. Пока - ровно. Он знал свой запас. Знал, сколько у него есть. Сторм вбил в него это знание - не словами, а десятками тренировок, каждая из которых заканчивалась одинаково: "Сколько?" - "Три минуты интенсивного боя, магистр". - "Значит, побеждай за две".
  
  Две минуты. Сто двадцать ударов сердца. Не больше.
  
  Но напротив стоял не деревенский увалень и не нервный первогодок. Напротив стоял Альден Валерон. Лучший фехтовальщик потока. Сильнее, быстрее, выносливее. С белой энергией, питающей тело, дающей силу и ловкость, которых у Эйвена не было и не будет никогда.
  
  Значит, нужно быть умнее, - подумал Эйвен. - Быстрее. Точнее. Неожиданнее.
  
  Один удар.
  
  Стиль змеи.
  
  Ульрик Сторм вышел на край арены. Посмотрел на обоих. Его серые глаза на мгновение задержались на Эйвене - долгий, тяжёлый взгляд, в котором было всё то, что он никогда не говорил вслух и никогда не скажет.
  
  - Бой до чистого поражения, - объявил он. - Касание клинком корпуса, обезоруживание или сдача. Удары в голову запрещены. Магия запрещена. Начало - по моей команде.
  
  Он поднял руку.
  
  Трибуны затихли. Полная, абсолютная тишина, в которой слышен был только ветер, гуляющий по каменным ярусам, и мерцание рун.
  
  - Начинайте.
  
  Первую секунду ни один из них не двинулся.
  
  Они стояли - замершие, напряжённые, как два хищника перед прыжком, - и читали друг друга. Год совместной жизни, год совместных тренировок, десятки вечеров бок о бок - всё это было сейчас и оружием, и слабостью, потому что они знали друг друга так, как не знал их никто. Каждую привычку, каждый рефлекс, каждый излюбленный приём.
  
  Альден знал, что Эйвен начнёт с обманного движения - коротким выпадом влево, чтобы открыть правый бок противника. Это был его любимый дебют, отточенный сотнями повторений.
  
  Эйвен знал, что Альден знает. И знал, что Альден будет ждать именно этого.
  
  Вторая секунда.
  
  Альден атаковал первым.
  
  Это было неожиданно - Альден обычно ждал, контратаковал, использовал чужую инерцию. Но не сегодня. Сегодня он не мог ждать, потому что каждая секунда ожидания была секундой, которую Эйвен не мог себе позволить. Он атаковал - стремительно, мощно, с таким напором, что воздух свистнул, рассечённый клинком, и трибуны ахнули.
  
  Прямой удар в корпус. Быстрый, точный, убийственный в своей простоте. Если бы Эйвен стоял на месте - бой закончился бы, не начавшись.
  
  Но Эйвен не стоял на месте.
  
  Он ушёл - не отступил, не отпрыгнул, а именно ушёл, скользнул в сторону, как тень скользит по стене, - и клинок Альдена рассёк воздух там, где мгновение назад было его тело. Движение было таким плавным, таким экономным, что казалось: он не двигался вовсе, это мир сдвинулся вокруг него.
  
  Сторм на краю арены чуть прищурился. Эту технику он вбивал в мальчишку месяцами - не парируй, если можешь уклониться. Не трать силу на блок, если можешь просто не быть там, куда бьют.
  
  Альден развернулся - мгновенно, перетекая из атаки в защиту, как вода перетекает из одной формы в другую. Его клинок вернулся в позицию раньше, чем Эйвен успел контратаковать.
  
  Они закружили.
  
  Быстро, на коротких, рваных дистанциях, сближаясь и расходясь, как две звезды, пойманные гравитацией друг друга. Клинки сталкивались - коротко, звонко, - и разлетались, и снова сходились. Альден давил - не грубой силой, а мастерством, навязывая темп, который для него был комфортным, а для Эйвена - на пределе. Каждый его удар был рассчитан: не слишком сильный, чтобы не потерять равновесие, не слишком слабый, чтобы нельзя было отмахнуться. Он фехтовал, как шахматист играет в шахматы, - на три хода вперёд, загоняя противника в позицию, из которой нет хорошего выхода.
  
  Эйвен уходил. Ускользал. Тёк между ударами, как вода между пальцами. Его лёгкий клинок мелькал - отклоняя, отводя, направляя чужую сталь мимо, мимо, мимо. Он не блокировал - он перенаправлял, используя силу Альдена против него самого, и каждое такое перенаправление стоило ему крошечного усилия, а Альдену - потерянного мгновения на восстановление баланса.
  
  Тридцать секунд.
  
  Альден атаковал серией - три удара подряд, быстрых, как удары молота: справа, слева, снизу. Классическая комбинация, наработанная до автоматизма. Эйвен ушёл от первого, отвёл второй, а третий - нижний, самый опасный - принял на клинок и провернул, используя рычаг. Клинки сцепились, скрестились, мальчишки оказались лицом к лицу - так близко, что каждый видел отражение в глазах другого.
  
  Чёрные глаза. Синие глаза. Мгновение - бесконечно долгое, как падение.
  
  - Сдайся, - прошептал Альден. Только для него. Только им двоим.
  
  - Нет, - ответил Эйвен.
  
  Они оттолкнулись друг от друга. Разошлись. Снова закружили.
  
  Минута.
  
  Сердце Эйвена стучало - быстро, но ровно. Пока ровно. Тело слушалось - пока слушалось. Холод в жилах, обычно враг, сейчас помогал: адреналин гнал кровь быстрее, и сияющая тьма, отзываясь на его волю, текла по обожжённым каналам, как ледяная река, и каналы горели, и это было больно, но боль означала, что он жив и что сила с ним.
  
  Минута. Осталось шестьдесят секунд. Может, меньше.
  
  Он должен был атаковать. Не ждать, не уклоняться, не тянуть. Атаковать - один раз, точно, неотразимо.
  
  Но Альден не давал ему шанса. Валерон фехтовал безупречно - каждая стойка закрыта, каждый переход выверен, ни одного зазора, ни одной бреши. Он двигался так, словно знал, что делает Эйвен, раньше, чем тот решал это сделать. Потому что знал. Год. Они знали друг друга год.
  
  Он ждёт мою атаку, - понял Эйвен. - Он знает, что я должен атаковать. Знает, что у меня нет времени. И он готов к любому моему приёму, потому что видел их все.
  
  Все.
  
  Кроме одного.
  
  Полторы минуты. Сердце начало спотыкаться - мягко, едва заметно, как нога, задевающая камешек на ровной дороге. Эйвен почувствовал это - знакомое, ненавистное предупреждение - и понял: сейчас или никогда.
  
  Он атаковал.
  
  Но не так, как учил его Сторм.
  
  Он атаковал, как учила его Чёрная Госпожа.
  
  Во сне - в одном из тех снов, где она показывала ему вещи, которых нет в учебниках и не будет, - она однажды сказала: Тьма не движется по прямой, маленький мой. Тьма течёт. Она огибает препятствия. Она находит путь там, где его нет. Будь как тьма.
  
  Эйвен перестал двигаться как фехтовальщик.
  
  Он сделал шаг вперёд - не к Альдену, а мимо него, вбок, туда, где не было цели и не было смысла, - и этот шаг был неправильным, невозможным с точки зрения фехтования. Альден среагировал - мгновенно, рефлекторно, - развернулся к нему, поднял клинок для защиты от атаки, которая должна была прийти слева.
  
  Но атаки слева не было.
  
  Эйвен перетёк - иначе не скажешь, не шагнул, не прыгнул, а именно перетёк, как вода, как тень, как сама тьма - из шага в разворот, из разворота в низкий, стелящийся выпад, которого не было ни в одном учебнике мастера Сторма, потому что это был не приём фехтования. Это было движение тьмы - текучее, неуловимое, обходящее защиту не силой и не скоростью, а самой своей природой, как ночь обходит стены и проникает в каждую щель.
  
  Его клинок скользнул мимо защиты Альдена - мимо, вдоль, почти лаская, - и кончик лёгкого лезвия коснулся его груди. Слева. Над сердцем.
  
  Замер.
  
  Касание. Чистое. Неоспоримое.
  
  Мир остановился.
  
  Арена молчала. Трибуны молчали. Ветер и тот, казалось, затих.
  
  Они стояли - Эйвен и Альден - замершие в финальной позиции, как статуи, как герои на барельефе. Клинок Эйвена упирался в грудь Альдена, тонкий, лёгкий, точный. Клинок Альдена был поднят для удара, который не состоялся, - завис в воздухе, бесполезный, опоздавший на долю секунды.
  
  Альден смотрел вниз - на кончик стали у своего сердца. Потом поднял глаза.
  
  Эйвен стоял перед ним, и его лицо было белым - не бледным, а именно белым, как мрамор, как снег, как лунный свет. Его рука, держащая клинок, не дрожала - но это стоило ему всего, что у него было. Сердце за рёбрами стучало неровно - тук... тук-тук... тук... - и он знал, что у него есть секунды, может быть, десять, может быть, меньше, прежде чем оно собьётся окончательно и мир начнёт кружиться.
  
  Но он стоял. И клинок не дрожал.
  
  Альден медленно опустил меч.
  
  - Поражение, - сказал он. Тихо. Ровно. Глядя Эйвену в глаза. - Чистое касание. Я проиграл.
  
  И арена взорвалась.
  
  Крик - не враждебный, не разочарованный, а тот первобытный, восторженный рёв, который вырывается из людей, ставших свидетелями чего-то настоящего. Кто-то хлопал. Кто-то стучал ногами по каменным ступеням. Рован орал что-то нечленораздельное. Гарет стоял, широко раскрыв глаза. Финн прижал ладони ко рту. Кейран - Кейран улыбался, и это было, пожалуй, удивительнее всего остального.
  
  Эйвен убрал клинок. Медленно. Осторожно. Каждое движение давалось ему всё труднее, и он знал - чувствовал, - что секунды заканчиваются. Сердце стучало всё более рвано, и края зрения начинали темнеть.
  
  Он поклонился Альдену. Коротко. Как предписывал этикет поединка. И в поклоне - спрятал лицо, и то, что было на этом лице.
  
  - Хороший бой, Валерон, - сказал он, и только Альден слышал, как хрипло звучит его голос.
  
  - Невозможный бой, Тенвальд, - ответил Альден. И шагнул вперёд. Быстро. Одним движением сократив расстояние между ними до ладони.
  
  Потому что он видел.
  
  Видел, как белеет лицо. Как стекленеют глаза. Как дрожит - едва-едва, почти незаметно - рука, опустившая клинок. Он знал эти признаки. Видел их раньше. И в этот раз он был готов.
  
  - Идём, - сказал он. Тихо, только для двоих. Его рука легла на плечо Эйвена - крепко, уверенно, как стена, о которую можно опереться. - Идём, герой. Ты доказал всё, что хотел. Теперь идём.
  
  Он вёл его - нет, нёс, почти нёс, потому что ноги Эйвена уже подкашивались, - к выходу с арены. Со стороны это выглядело так, будто один мальчик обнимает другого за плечи - жест дружеский, поздравительный, нормальный. Никто на трибунах не видел, как крепко сжаты пальцы Альдена, как он принимает на себя вес друга, как его шаг подстраивается под шаг Эйвена - короче, медленнее, осторожнее.
  
  - Не падай, - шептал Альден сквозь зубы, и его улыбка - та, что была обращена к трибунам, - была ослепительной, победной, парадной. А голос - голос был другим. - Слышишь, Тенвальд? Не смей. Не здесь. Дотерпи.
  
  - Терплю, - прошептал Эйвен, и его пальцы вцепились в рукав Альдена с силой, которой в них, казалось, не должно было остаться.
  
  Они свернули за угол трибуны - туда, где не было глаз, - и Эйвен осел. Не упал - осел, мягко, как оседает подтаявший снег, - и Альден опустился рядом, удерживая его, прижимая к себе, и его тёплые руки - руки белого мага, в которых текла энергия света и жизни - обхватили худое, ледяное тело друга.
  
  - Дыши, - сказал Альден. - Медленно. Считай. Вдох - раз, два, три. Выдох - раз, два, три.
  
  - С каких пор... ты знаешь... как помогать... при приступе? - прошептал Эйвен между вдохами, и даже сейчас, с серым лицом и синими губами, в его голосе слышалась тень улыбки.
  
  - С тех пор, как мой друг - сумасшедший чёрный маг с больным сердцем и суицидальными наклонностями. - Альден не улыбался. Его лицо было таким серьёзным, каким Эйвен видел его всего несколько раз - ночью на ступенях, перед советом наставников, и сейчас. - Я спросил у целителей. В первую неделю. Они объяснили.
  
  - В первую неделю?
  
  - В первую неделю.
  
  Эйвен закрыл глаза. Сердце постепенно находило ритм - медленно, неохотно, как заблудившийся путник, нащупывающий тропу в темноте. Тепло Альдена - живое, настоящее, человеческое - просачивалось сквозь ткань, сквозь кожу, и тьма в жилах отступала, съёживалась, уступая место чему-то, чему Эйвен не знал названия.
  
  - Я победил, - сказал он.
  
  - Ты победил, - согласился Альден. И после паузы: - Что это было? Этот последний приём. Это был не Сторм.
  
  - Нет.
  
  - Тогда кто?
  
  Эйвен открыл глаза. Посмотрел в осеннее небо - ясное, высокое, бесконечное.
  
  - Чёрная Госпожа, - сказал он тихо. - Она учит меня во снах. Она сказала: будь как тьма. Тьма не бьёт. Она обтекает.
  
  Альден молчал. Долго.
  
  - Это нечестно, - сказал он наконец, и в его голосе было столько чувств одновременно, что они наслаивались друг на друга, как краски на палитре: досада, восхищение, нежность, злость, страх, гордость. - У меня нет богини, которая учит меня во снах. Я требую пересмотра результатов.
  
  - Отклонено, - сказал Эйвен.
  
  - Чёртов Тенвальд.
  
  - Золотой принц.
  
  Они сидели на холодном камне за трибуной, двое мальчишек - один бледный, другой золотой, один ледяной, другой тёплый, - и из-за угла доносились звон клинков и крики зрителей, и жизнь продолжалась, и мир был огромным, и впереди было так много всего, что голова кружилась.
  
  Но прямо сейчас - прямо здесь, в этом маленьком закутке между трибунами, где пахло камнем и осенью, - было тихо. И хорошо. И правильно.
  
  - Спасибо, - сказал Эйвен.
  
  - За что?
  
  - За то, что поймал. Опять.
  
  Альден ничего не ответил. Только его рука, лежавшая на плече Эйвена, сжалась чуть крепче.
  
  Глава 15. Награды и возвращения
  
  Церемония награждения состоялась на третий день после окончания экзаменов - время, необходимое наставникам для подсчёта баллов, обсуждений и тех долгих, негромких споров за закрытыми дверями, о которых ученики могли только догадываться. Три дня ожидания, которые для первогодок тянулись, как три года.
  
  Рован не выдержал первым.
  
  - Я не могу больше ждать, - заявил он на второе утро, расхаживая по комнате с видом тигра в клетке. - Это бесчеловечно. Это пытка. Это хуже, чем экзамены. Во время экзаменов хотя бы можно было что-то делать, а сейчас - сиди и жди, пока тебе скажут, что ты ничтожество.
  
  - Ты не ничтожество, - сказал Гарет.
  
  - Откуда тебе знать?
  
  - Потому что ничтожества не сдают все экзамены, пусть и не блестяще.
  
  - "Не блестяще" - это мягкий способ сказать "посредственно", а "посредственно" - это вежливый способ сказать "ужасно", а "ужасно" - это...
  
  - Рован.
  
  - Что?
  
  - Замолчи.
  
  На третий день их собрали в Зале Посвящения.
  
  Том самом - с колоннами в три обхвата, с фронтоном, на котором две богини протягивали руки друг другу, с рунами, мерцающими в вечном, неугасимом ритме сердцебиения. Но теперь зал выглядел иначе, чем в день их прибытия. Тогда он был торжественным и строгим. Сейчас - праздничным. Вдоль стен горели светильники - не зачарованные огни, а настоящие свечи, сотни свечей, оплывающих тёплым воском, наполняющих зал живым, дрожащим, золотым светом. На колоннах висели знамёна - белые и чёрные, с гербом академии: раскрытая книга, над которой переплетались два луча. Каменный пол был чист, отполирован до зеркального блеска, и в нём отражались огни, как звёзды в тихом озере.
  
  Первогодки стояли рядами - все восемьдесят, в чистых форменных мантиях, с лицами, на которых смешивались гордость, тревога и то особое нетерпение, которое бывает у людей, стоящих на пороге чего-то, что определит их жизнь на ближайшие годы. Они провели в академии год. Год холодных комнат, ранних подъёмов, ледяной воды и бесконечных уроков. Год, который превратил их из испуганных двенадцатилетних детей в - что? Ещё не магов. Ещё не воинов. Но уже не детей.
  
  На возвышении перед входом в зал стояли наставники - все, полным составом. И впервые за год среди них был ректор.
  
  Арвид Сольберг стоял в центре, и венец света на его лбу горел ровным, спокойным сиянием, от которого воздух вокруг него, казалось, светился. Его белая мантия была парадной - с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, с гербом академии на груди. Он выглядел старше, чем в день церемонии посвящения, - или, может быть, это свет свечей так ложился на морщины. Но глаза - голубые, пронзительные, неугасимые - были теми же.
  
  Рядом с ректором - Серена Нокс, старший наставник тёмных искусств. Тёмная мантия, строгий узел волос, глаза-звёзды. И тот чёрный маг, что отдал Эйвену свою мантию - невысокий, неприметный, с тихой улыбкой.
  
  Рядом - Сторм. Без парадной мантии - в тренировочной одежде, скрестив руки, как всегда. Шрам на его лице казался глубже в свете свечей.
  
  Ректор поднял руку, и зал затих.
  
  - Год назад, - сказал он, и его голос, усиленный магией, наполнил зал до последнего камня, - вы стояли на площади перед этим залом и слушали мои слова. Я говорил вам, что будет трудно. Я не обещал лёгкости. Некоторые из вас, - его взгляд скользнул по рядам, задерживаясь на лицах, - помнят тот день. Помнят свой страх. Свои сомнения. Помнят, как хотели вернуться домой.
  
  Тишина. Несколько человек в рядах опустили глаза.
  
  - Вы не вернулись. Вы остались. Вы учились, работали, падали и поднимались. И сегодня я стою перед вами и говорю то, что говорю каждому потоку в этот день, но что от повторения не становится менее истинным: я горжусь вами. Всеми. Без исключения.
  
  Он опустил руку, и из-за его спины вышел магистр Ленар, неся перед собой пергаментный свиток, перевязанный серебряной и чёрной лентами.
  
  - Сейчас, - продолжил ректор, - будут объявлены итоги вашего первого года. Оценки по каждому предмету. Общий рейтинг. И - особые отличия для тех, кто проявил себя исключительно.
  
  Он кивнул Ленару. Тот развернул свиток и начал читать.
  
  Имена звучали одно за другим - алфавитным порядком, с оценками по каждому предмету. Теория потоков, история магии, математика, химия, травоведение, каллиграфия, латынь, риторика, фехтование. Девять предметов, девять оценок, общий балл. Некоторые имена встречались аплодисментами - когда баллы были высоки. Некоторые - сочувственным молчанием. Большинство - ровным, нейтральным вниманием.
  
  Рован получил свои оценки и выдохнул - шумно, на весь зал.
  
  - Жив, - прошептал он. - Я жив. Клянусь всеми богинями, я никогда больше не засну на истории.
  
  Его баллы были неровными - блестящая риторика, хорошая теория потоков, позорная математика, средняя история, неожиданно высокий балл по фехтованию. В сумме - верхняя половина потока. Не позор. Не триумф. Рован.
  
  Гарет - ровно, стабильно, без провалов и без взлётов. Твёрдая верхняя четверть. Лучший балл - фехтование. Его рукопожатие с Эйвеном после объявления было крепким и долгим.
  
  Финн - и зал, казалось, задержал дыхание, потому что все знали маленького светловолосого мальчика, который боялся всего и всех, - Финн сдал все экзамены. Не просто сдал. Его балл по травоведению оказался пятым на потоке. Пятым. Когда Ленар зачитал это, Финн побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел и, кажется, забыл, как дышать. Рован хлопнул его по спине с такой силой, что тот шатнулся вперёд, и вдох вернулся.
  
  Кейран - высокие, ровные баллы по всем предметам, без единого провала. Седьмой в общем рейтинге. Он принял это тем же лицом, каким принимал всё, - непроницаемым, спокойным. Но Эйвен, стоявший рядом, заметил, как на мгновение расслабились его плечи.
  
  А потом Ленар добрался до конца свитка, и его голос зазвучал иначе - торжественнее, весомее.
  
  - Итоговый рейтинг потока, - объявил он. - Первые три места.
  
  Зал затих окончательно. Восемьдесят пар глаз устремились на свиток.
  
  - Третье место. Общий балл - девяносто один из ста. Кейран Морвен.
  
  Тишина. Потом - аплодисменты, искренние, уважительные. Кейран не вышел вперёд, не поклонился, не улыбнулся. Просто кивнул - коротко, сдержанно. Но его тёмные глаза на мгновение блеснули.
  
  - Второе место, - продолжил Ленар, и по его лицу было видно, что он наслаждается моментом, как дирижёр наслаждается кульминацией симфонии. - Общий балл - девяносто семь из ста.
  
  Пауза. Намеренная, театральная, мучительная.
  
  - Альден Валерон.
  
  Альден стоял неподвижно. Его лицо не изменилось - ни единой тенью, ни единым дрожанием мускула. Второе место. Не первое. Второе. Для любого другого ученика это было бы триумфом. Для Альдена Валерона, который привык быть первым, который всю жизнь был первым, для которого "второй" было синонимом "проигравший", - это было...
  
  Он повернул голову. Посмотрел на Эйвена.
  
  Эйвен стоял рядом, и его лицо было таким же непроницаемым, как у Альдена, но в глубине тёмных глаз горело нечто - не торжество, не злорадство, а тихое, сдержанное, почти болезненное ожидание.
  
  - Первое место, - голос Ленара зазвенел. - Общий балл - девяносто восемь из ста. Лучший результат на потоке и лучший результат среди первогодок за последние двенадцать лет.
  
  Он поднял глаза от свитка.
  
  - Эйвен Тенвальд.
  
  Аплодисменты обрушились, как горная лавина. Не единодушные - нет, в зале были и те, кто хлопал с неохотой, и те, кто не хлопал вовсе, потому что первое место чёрного мага в академии, где белые составляли подавляющее большинство, было чем-то, к чему не все были готовы. Но большинство хлопало - искренне, громко, с тем уважением, которое рождается не из симпатии, а из признания.
  
  Эйвен шагнул вперёд. К возвышению, к ректору, к свету свечей и мерцанию рун. Его шаги были ровными, спина - прямой, лицо - спокойным. Бранд учил его: иди так, словно площадь принадлежит тебе. И он шёл.
  
  Ректор Сольберг смотрел на него - сверху вниз, из-под венца света, и в его голубых глазах было то выражение, которое бывает у старых садовников, увидевших, как зерно, посаженное в каменистую почву, пробилось и расцвело.
  
  - Эйвен Тенвальд, - сказал он. - Глава дома. Чёрный маг. Инициирован в восемь лет. Прибыл в академию с девятью сундуками.
  
  Лёгкий смешок прошелестел по залу. Эйвен моргнул. Ректор знал про сундуки?
  
  - За год обучения, - продолжил ректор, - вы показали выдающиеся результаты по всем дисциплинам без исключения. Вы - первый чёрный маг за двадцать три года, занявший первое место в рейтинге первогодок.
  
  Он протянул руку - и в ней оказался свиток, перевязанный чёрной лентой с серебряной печатью академии.
  
  - Примите это как знак того, что академия видит вас, ценит вас и ждёт от вас многого.
  
  Эйвен принял свиток. Поклонился - глубоко, от сердца, как кланяются не по этикету, а по чувству.
  
  - Благодарю вас, ректор, - сказал он. И голос его был тихим, но в тишине зала он прозвучал ясно, как колокол.
  
  Он вернулся в строй. Альден стоял на том же месте, где и стоял, и его лицо было... странным. Не злым. Не обиженным. Не холодным. Странным - как лицо человека, который одновременно чувствует слишком много и не знает, какому чувству дать волю.
  
  Эйвен встал рядом с ним. Плечо к плечу. Как всегда.
  
  - Один балл, - сказал Альден. Не глядя на него. Голос ровный, тихий. - Один. Балл.
  
  - Да.
  
  - Фехтование.
  
  - Да.
  
  Потому что это было так. Один балл разницы - тот самый балл, который Эйвен получил за победу в поединке. Поединке с Альденом. По всем остальным предметам они шли вровень - балл в балл, с разницей в десятые доли, которые округлялись то в одну, то в другую сторону. Но фехтование решило всё.
  
  Альден молчал. Долго. Эйвен ждал - терпеливо, готовый к чему угодно.
  
  Потом Альден повернулся к нему.
  
  - В следующем году, - сказал он, и в его синих глазах горело пламя - не гнева, не обиды, а того чистого, яростного огня, который зажигается только у людей, нашедших равного, - в следующем году я буду первым. И тебе придётся произнести речь о том, какой я великолепный, перед всей комнатой.
  
  - Мы так не договаривались.
  
  - Договаривались. Проигравший публично признаёт, что второй - лучший. Я признаю. Ты - лучший. В этом году. Наслаждайся, Тенвальд. Это будет единственный раз.
  
  И он протянул руку.
  
  Эйвен взял её. Крепко. Тепло.
  
  - Договорились, Валерон.
  
  Но ректор ещё не закончил.
  
  - Есть ещё одно объявление, - сказал он, и зал, начавший было гудеть, снова затих. - Касающееся всех первогодок.
  
  Он обвёл их взглядом - медленно, как тогда, на церемонии посвящения.
  
  - Вы провели год в общих комнатах. Без личных вещей. В условиях, которые были намеренно суровыми. Это - традиция академии, и у неё есть смысл. Первый год учит вас дисциплине, стойкости и умению жить рядом с теми, кого вы не выбирали. Некоторым из вас, - его взгляд на мгновение задержался на Эйвене, и в нём мелькнула тень сочувствия, - это далось труднее, чем другим. Но вы справились. Все. Со следующей недели вы переезжаете. Каждый из вас получит отдельную комнату в новом жилом корпусе. Ваши личные вещи будут возвращены из хранилища. И - ваши семьи приглашены навестить вас в день переезда.
  
  Если бы арена обрушилась, шума было бы меньше.
  
  Зал загудел, зашумел, заволновался - как море перед бурей. Отдельная комната. Личные вещи. Семья. Три слова, каждое из которых было подарком, а все вместе - чудом.
  
  Рован подпрыгнул на месте - буквально, оторвавшись от пола обеими ногами. Гарет сжал кулаки и прижал их к груди, и на его широком лице расцвела улыбка такой мощности, что рядом стоящие невольно улыбнулись в ответ. Финн - Финн заплакал. Тихо, беззвучно, как плакал Эйвен на ступенях, - и никто не стал его за это стыдить.
  
  Кейран стоял неподвижно. Но его тёмные глаза блестели.
  
  Эйвен думал о девяти сундуках. О шерстяных свитерах и меховых плащах. О засахаренных вишнях Бригит. О чаях в льняных мешочках - "от бессонницы", "от тревоги", "когда грустно", "просто так, для радости". О пучке травы от крыс, который Мирена сунула ему в руки целую вечность назад.
  
  И о людях. О Бранде и Хельге, о Торвине и Лейфе, о Марет и Бригит и рыжей ведьмочке, которая обещала отравить его обидчиков.
  
  Год. Целый год.
  
  Он повернулся к Альдену.
  
  Альден стоял, скрестив руки, и его лицо было - странным. Опять странным. На нём была улыбка - та самая, парадная, ослепительная, - но за ней, если знать, куда смотреть, было что-то другое. Что-то тихое и пустое.
  
  - Альден, - сказал Эйвен.
  
  - Да?
  
  - Твой брат приедет?
  
  Пауза. Короткая. Почти незаметная.
  
  - Кристиан - придворный маг, - ответил Альден ровно. - Он очень занят.
  
  И больше ничего не сказал.
  
  ***
  
  День переезда был солнечным - ярким, холодным, с тем хрустальным осенним светом, в котором каждая деталь видна с болезненной чёткостью.
  
  Новый жилой корпус стоял ближе к центру академии - двухэтажное здание из тёплого песочного камня, с черепичной крышей и окнами, в которых - Эйвен не поверил своим глазам - были витражи. Не такие, как в замке Тенвальдов, не сказочные, не разноцветные, - простые, с геометрическим узором из синего и золотого стекла, - но витражи. Когда солнце проходило сквозь них, по стенам комнат бежали цветные пятна, и Эйвен стоял в своей - своей! - комнате и смотрел на них, и что-то внутри него, натянутое, как струна, целый год, ослабло.
  
  Комната была маленькой - но своей. Кровать - одна, широкая, с настоящим матрасом и двумя одеялами. Стол - письменный, с ящиками, с подсвечником. Шкаф для одежды. Полка для книг. И - камин. Маленький, скромный, но камин, с настоящим зачарованным огнём, который горел без дыма и давал ровное, ласковое тепло.
  
  Эйвен стоял перед камином и грел руки, и его глаза были закрыты, и на его лице было выражение такого простого, такого чистого, такого абсолютного блаженства, что Альден, заглянувший в дверь, остановился на пороге и несколько секунд просто смотрел.
  
  - Ты так стоишь уже десять минут, - сказал он наконец.
  
  - Двенадцать, - поправил Эйвен, не открывая глаз. - Уходи. Мы с камином наедине.
  
  Альден фыркнул и ушёл - в свою комнату, которая была напротив, через коридор. Не случайно, разумеется, - наставники расселяли по результатам рейтинга, и первый с вторым оказались соседями.
  
  А потом привезли вещи.
  
  Девять сундуков Эйвена Тенвальда прибыли на тележке, и слуга, который вёз их, выглядел так, словно доставил осадное орудие. Сундуки были тяжёлыми, запылёнными, пахнущими хранилищем и - Эйвен открыл первый и замер - и домом. Шерсть Хельги пахла замком. Травы Марет пахли горами. Засахаренные вишни Бригит - те самые, с заклинанием сохранности - были целы, не испортились, и когда Эйвен положил одну в рот, вкус был таким, что пришлось сесть на кровать и несколько минут просто дышать.
  
  Он достал тёплые свитера и надел один прямо поверх формы. Развесил в шкафу мантии - шёлковые, парадные, горские. Расставил на полке склянки с зельями Марет. Разложил на столе книги. Повесил на стену - на единственный гвоздь - маленький вышитый гобелен, который Хельга спрятала на дно девятого сундука, - горный пейзаж, с замком на скале и звёздным небом.
  
  Положил под кровать пучок травы от крыс.
  
  И замер - посреди своей комнаты, в тёплом свитере, перед камином, в окружении вещей, которые были домом, - и почувствовал себя целым. Впервые за год - целым, без трещин, без недостающих кусочков.
  
  В дверь постучали.
  
  - Тенвальд, - голос Альдена, приглушённый деревом. - Там внизу... кажется, к тебе приехали.
  
  Он сбежал по лестнице - буквально сбежал, забыв о сердце, о достоинстве главы рода, обо всём, - и вылетел во двор.
  
  Они стояли у ворот корпуса.
  
  Бранд - такой же, как год назад, как всегда: широкоплечий, основательный, с тяжёлыми руками и спокойным лицом, в дорожном плаще, забрызганном грязью, потому что дорога из гор была долгой, а Бранд никогда не тратил время на то, чтобы привести себя в порядок, когда можно было потратить его на что-то полезное.
  
  Хельга - рядом, в лучшем платье, с корзиной, из которой пахло так, что у Эйвена свело желудок: пироги, свежие, горячие, она пекла их в дорожной печке, которую, судя по всему, везла с собой.
  
  Торвин - повзрослевший, вытянувшийся, серьёзный, в новом плаще, с мечом на поясе - настоящим, не учебным.
  
  Лейф - загорелый, шумный, с новым шрамом на подбородке, происхождение которого, без сомнений, составляло отдельную историю.
  
  Марет - сухонькая, прямая, с пронзительными серыми глазами, в которых - Эйвен увидел это мгновенно - стояли слёзы. Марет. Слёзы. Это было невозможно. Это было, как если бы горы заплакали.
  
  Бригит - мягкая, улыбающаяся, с руками, которые уже тянулись к нему, и он знал - знал всем телом, - что прикосновение этих рук снимет боль, которую он даже не осознавал, пока она не ушла.
  
  И Мирена. Рыжий вихрь. Ведьмочка. Выросшая за год, но ничуть не изменившаяся - те же огненные волосы, те же веснушки, тот же лихорадочный блеск в глазах, обещающий неприятности всему живому.
  
  - ЭЙВЕН! - завопила она, и это, вероятно, было слышно в другом конце академии.
  
  Она бросилась к нему первой - налетела, обхватила руками, чуть не сбила с ног. За ней - Бригит, мягко, осторожно, её ладони легли на его виски, и он почувствовал тепло - не магическое, живое, человеческое, от которого защипало в глазах. Хельга - с корзиной, которую она не выпустила даже обнимая его, так что пироги оказались прижаты к его спине, тёплые, как грелка. Лейф - шумно, крепко, подняв его на мгновение над землёй, потому что Лейф всё ещё был значительно крупнее. Торвин - коротко, крепко, одной рукой, второй сжав его плечо так, что осталась бы отметина, если бы Эйвен обращал внимание на такие мелочи.
  
  Марет подошла последней. Остановилась на шаг перед ним, окинула его пронзительным взглядом - с ног до головы, оценивающим, профессиональным, ведьмовским, - и её тонкие губы поджались.
  
  - Худой, - констатировала она. - Бледный. Под глазами тени. Ты пьёшь укрепляющее зелье?
  
  - Каждое утро, тётушка.
  
  - Врёшь.
  
  - Почти каждое утро.
  
  - Мальчишка, - сказала она, и это слово прозвучало как "я скучала". Потом шагнула вперёд и обняла его - коротко, сухо, по-своему, но Эйвен почувствовал, как дрожат её руки, и закрыл глаза.
  
  А потом перед ним встал Бранд.
  
  Они смотрели друг на друга - дядя и племянник, мужчина и мальчик, - и Бранд видел то, чего не видели другие, потому что смотрел не глазами любящего родственника, а глазами человека, который принял на себя ответственность за этого ребёнка пять лет назад и нёс её каждый день, каждую минуту, даже на расстоянии.
  
  Он видел, что мальчик вырос. Не просто стал выше - вытянулся, раздался в плечах, хотя и остался худым. Его лицо изменилось - детская мягкость ушла, уступив место чему-то более определённому, более резкому. Скулы обозначились чётче, подбородок стал твёрже, глаза - глубже. Он всё ещё был бледен, всё ещё нёс на себе печать сияющей тьмы, но нёс её иначе - не как бремя, а как часть себя.
  
  - Ну, - сказал Бранд. - Показывай.
  
  Эйвен достал свиток - с чёрной лентой и серебряной печатью - и протянул дяде. Бранд развернул его, прочитал. Лицо его не изменилось. Он свернул свиток, убрал его за пазуху - спокойно, аккуратно, как убирают вещь, которую будут хранить, - и посмотрел на Эйвена.
  
  - Первый, - сказал он.
  
  - Первый.
  
  Бранд кивнул. Положил руку ему на голову - тяжёлую, тёплую, знакомую. Ту самую руку, которая легла на его плечо в самый страшный день его жизни и с тех пор не отпускала.
  
  - Хорошо, - сказал он. - Хорошо, мальчик.
  
  И это было всё. И этого было достаточно.
  
  Он водил их по академии - по коридорам, залам, дворам, садам, показывая свой мир, в котором жил год и который стал - пусть не домом, но чем-то близким. Хельга ахала при виде библиотеки. Марет немедленно нашла академический травник и вступила в учёный спор с наставницей-ведьмой, который грозил затянуться до ночи. Лейф вертел головой во все стороны и комментировал всё подряд, а Мирена задавала вопросы с такой скоростью, что Эйвен не успевал отвечать.
  
  - А это что за башня? А почему она светится? А там что внутри? А можно зайти? А почему нельзя? А если очень хочется? А арена - это где вы дерётесь? А можно посмотреть? А ты правда победил лучшего фехтовальщика? Как? Покажи!
  
  - Мирена, - сказал Торвин.
  
  - Что?
  
  - Дыши.
  
  В какой-то момент - они проходили мимо учебного корпуса - Эйвен заметил Альдена. Тот стоял у окна второго этажа и смотрел вниз, во двор, где Эйвен шёл в окружении своей семьи. Его золотые волосы были распущены - он не стянул их в хвост, что бывало только когда он был один и не ждал чужих глаз. Его лицо в оконном проёме было... неподвижным. Не холодным. Не надменным. Просто неподвижным, как лицо человека, смотрящего на что-то, чего у него нет и никогда не было.
  
  Эйвен остановился.
  
  - Подождите, - сказал он родным. - Один момент.
  
  Он поднял голову и посмотрел на Альдена. Прямо, открыто. И махнул рукой - вниз, к себе.
  
  Альден отступил от окна. Исчез.
  
  Прошла минута. Дверь корпуса открылась, и Альден вышел - в чистой мантии, с волосами, уже стянутыми в безупречный хвост, с лицом, на котором была привычная маска спокойного превосходства. Но Эйвен видел - только он, только потому, что знал, куда смотреть - как быстро он спускался по лестнице. Как тщательно пригладил волосы. Как прямо выпрямил спину.
  
  - Дядя Бранд, - сказал Эйвен, - это Альден Валерон. Мой друг. Второй ученик потока. Лучший фехтовальщик академии.
  
  Альден поклонился - безупречно, как придворный.
  
  - Честь для меня, мастер Тенвальд, - сказал он, и его голос был ровным, вежливым, идеально модулированным.
  
  Бранд смотрел на него - долго, тяжело, тем самым взглядом, которым когда-то смотрел на Вариана. Потом протянул руку.
  
  - Так это ты наложил на моего племянника запрещённое заклинание и заработал сто свитков? - спросил он.
  
  Альден на мгновение потерял контроль над лицом.
  
  - Он... написал вам об этом?
  
  - Он написал мне обо всём, - сказал Бранд, и в его голосе - впервые за всё время - мелькнуло нечто, похожее на тепло. - Спасибо.
  
  - За что?
  
  - За то, что не прошёл мимо.
  
  Альден смотрел на его протянутую руку. На широкую, мозолистую ладонь. На человека, стоящего за ней, - простого, неодарённого, не знающего ни заклинаний, ни придворного этикета. Человека, который вырастил мальчика, ставшего лучшим учеником академии.
  
  Он взял его руку. Пожал - крепко, как научился за год в одной комнате с Гаретом.
  
  - Не за что, мастер Тенвальд, - сказал он.
  
  - Бранд, - поправил дядя. - Просто Бранд.
  
  Хельга, не дожидаясь приглашения, уже доставала из корзины пирог.
  
  - Ты слишком худой, - заявила она, оглядев Альдена с ног до головы с той материнской безапелляционностью, которая не признаёт ни титулов, ни происхождения. - Ешь.
  
  - Я... благодарю, госпожа, но...
  
  - Ешь, - повторила Хельга, и пирог оказался у него в руках прежде, чем он успел возразить.
  
  Альден посмотрел на пирог. Посмотрел на Хельгу. Посмотрел на Эйвена - и в его синих глазах было выражение человека, ступившего на незнакомую землю и не знающего, какой ногой сделать следующий шаг.
  
  Эйвен улыбнулся ему. Тихо. Тепло.
  
  Ешь, - говорила эта улыбка. - Это моя семья. И они уже решили, что ты - тоже.
  
  Альден откусил пирог.
  
  И на его лице - на этом прекрасном, надменном, тщательно контролируемом лице - появилось выражение, которого Эйвен не видел на нём ни разу за целый год.
  
  Изумление. Чистое, детское, незащищённое изумление.
  
  - Это... - он посмотрел на пирог, потом на Хельгу, потом снова на пирог. - Это лучшее, что я ел в жизни.
  
  - Конечно, - сказала Хельга, и её глаза были влажными, хотя она улыбалась. - Конечно, дорогой. Ещё?
  
  - Да, - сказал Альден Валерон, наследник славного рода, второй ученик потока, мальчик, выросший в пустом доме, где никто не пёк пирогов. - Да, пожалуйста.
  
  Мирена подошла к нему, встала напротив и уставилась снизу вверх - рыжая макушка едва доставала ему до плеча.
  
  - Так это ты - золотой принц? - спросила она.
  
  - Мирена! - ахнул Эйвен.
  
  - Что? Ты сам так его называешь в письмах.
  
  Альден посмотрел на неё. Посмотрел на Эйвена. Медленно поднял бровь.
  
  - Золотой принц, - повторил он. - В письмах.
  
  - Я... - начал Эйвен.
  
  - Вот, значит, как, Тенвальд.
  
  - Я могу объяснить.
  
  - Не нужно. Золотой принц. Мне нравится. Звучит достойно.
  
  - Ты не обижаешься?
  
  - На правду не обижаются.
  
  Мирена расхохоталась, и её смех - звонкий, бесстрашный, заразительный - разнёсся по двору академии, и Бригит улыбнулась, и Лейф захохотал следом, и даже Торвин позволил себе усмешку, и Бранд покачал головой.
  
  Они стояли во дворе академии - горная семья и золотой мальчик, пирог и смех, осеннее солнце и витражные тени на камне. И если бы кто-нибудь посмотрел на них со стороны, он увидел бы обычную картину: родные приехали навестить ученика. Ничего особенного. Ничего великого.
  
  Но для двух мальчишек - чёрного и золотого, стоящих рядом, плечом к плечу, с пирогами в руках и крошками на мантиях - это было всем.
  
  Глава 16. Вторая ступень
  
  Расписание второй ступени появилось на доске объявлений в первый же день после каникул - длинный, убористо исписанный свиток, от которого у половины потока вытянулись лица, а у второй половины подогнулись колени.
  
  Рован прочитал его первым - он всегда просыпался раньше остальных, когда дело касалось новостей, сплетен или чего-то, что можно было обсудить за завтраком, - и вернулся в коридор жилого корпуса с видом человека, получившего приговор.
  
  - Мы все умрём, - объявил он, привалившись к дверному косяку комнаты Эйвена. - Красивой, мучительной, академической смертью.
  
  - Что там? - Эйвен вышел в коридор - в тёплом горском свитере поверх формы, с кружкой чая из запасов Бригит, - и по его лицу было видно, что утро в отдельной комнате с камином стало для него чем-то, от чего он ещё не перестал получать удовольствие.
  
  - Практика магического контроля, - начал перечислять Рован, загибая пальцы. - Введение в прикладную магию. Магическая этика и контроль над состоянием, что бы это ни значило. И - старые предметы, но, цитирую, "в углублённой форме". Что на человеческом языке означает "в два раза больше и в три раза страшнее".
  
  Дверь напротив открылась, и Альден вышел - свежий, безупречный, с уже стянутыми в хвост волосами, словно родился в таком виде.
  
  - Практика магического контроля, - повторил он, и в его синих глазах вспыхнул огонь. Не страха - предвкушения. - Наконец-то.
  
  Потому что это было главное. Это было то, чего они ждали целый год, - разрешение колдовать.
  
  Практика магического контроля проходила в Восточной башне - той самой, с чёрным огнём на шпиле, которую Эйвен заметил ещё в день приезда. Башня была не просто высокой - она была глубокой, уходя под землю на столько же ярусов, сколько поднималась над ней. Внизу располагались тренировочные залы - круглые, с каменными стенами, покрытыми рунами защиты в три слоя. Здесь можно было ошибаться. Здесь ошибки поглощались камнем, гасились рунами, растворялись в толще скалы, не причиняя вреда.
  
  Вёл занятия тот самый чёрный маг - невысокий, неприметный, тот, что создал звёздную ночь на церемонии и отдал Эйвену свою мантию. Его звали магистр Ирвин Дейл, и за год Эйвен узнал о нём немного, но достаточно: тихий, точный, требовательный, с юмором настолько сухим, что не сразу понимаешь - шутит он или ставит диагноз.
  
  Вторым наставником была Серена Нокс - для чёрных магов. Её присутствие на занятиях меняло воздух в зале, делало его гуще, значительнее, как меняется комната, когда в неё входит человек, привыкший к власти.
  
  - Правила просты, - сказал Дейл в первый день, стоя в центре тренировочного зала и обводя учеников взглядом. - Вы будете учиться направлять потоки. Не атаковать. Не защищаться. Направлять. Чувствовать свою силу и управлять ею. Это скучнее, чем вы думаете, тяжелее, чем вы ожидаете, и важнее, чем вы можете себе представить.
  
  Он поднял руку - и на его ладони вспыхнул шарик тьмы. Маленький, с лесной орех, идеально круглый, мерцающий тем сияющим чёрным светом, который чёрные маги называли своим.
  
  - Вот это, - сказал он, - базовое упражнение. Создать сферу контролируемой энергии и удержать её. Белые - свет. Чёрные - тьму. Без взрывов, без всплесков, без сюрпризов. Просто - удержать.
  
  Он сказал "просто". Это было, пожалуй, самое обманчивое слово в истории магического образования.
  
  Белые маги начали первыми. Их было больше, их сила была естественнее для тела, их контроль - интуитивнее. Гарет вытянул руку, сосредоточился, и на его ладони вспыхнул шарик света - тёплый, золотистый, чуть больше ореха. Он дрожал, мерцал, его края размывались, как очертания свечи на ветру, - но он был. Гарет улыбнулся - широко, по-детски.
  
  Рован создал свой шарик за тридцать секунд - маленький, яркий, пульсирующий с такой неровностью, что казалось, он вот-вот лопнет. Но не лопнул. Рован удерживал его с тем же выражением, с каким жонглёр удерживает на носу тарелку, - весело, отчаянно и с полным осознанием, что в любой момент всё может пойти не так.
  
  Финн - Финн сидел на каменном полу, скрестив ноги, с закрытыми глазами, и его лицо было таким сосредоточенным, что казалось: он решает задачу по математике, а не призывает магию. Его ладони были сложены лодочкой, и между ними - тонко, робко, как первый луч рассвета - затеплился свет. Бледный, нежный, едва видимый. Но он был. И он не дрожал.
  
  - Эрлинг, - тихо сказала целительница, наблюдавшая за учениками. - У тебя необычайно ровный контроль для новичка.
  
  Финн открыл глаза, увидел свой крошечный огонёк и просиял - буквально, физически, и его белая энергия вспыхнула чуть ярче, отзываясь на радость.
  
  Альден создал сферу одним движением - так небрежно, словно делал это всю жизнь. Может, и делал. Шарик был ярким, белым, идеально круглым, неподвижным, как драгоценный камень, висящий в воздухе над его ладонью. Ни дрожи, ни мерцания, ни единого намёка на нестабильность. Чистый, контролируемый, совершенный.
  
  Дейл посмотрел на него и хмыкнул.
  
  - Валерон. Впечатляет. А теперь сделай его меньше.
  
  Альден сузил глаза - и сфера сжалась, уменьшившись вдвое.
  
  - Ещё меньше.
  
  Ещё меньше. С горошину.
  
  - Ещё.
  
  С булавочную головку. Альден нахмурился - впервые, - и его пальцы дрогнули. Крошечная точка света вспыхнула и погасла.
  
  - Вот видишь, - сказал Дейл без тени злорадства. - Сила - это не размер. Это точность. Большой шар создать легко. Маленький - трудно. Невидимый - почти невозможно. Работай.
  
  Альден стиснул зубы. Эйвен, наблюдавший со стороны, мысленно улыбнулся - он знал это выражение. Оно означало: Альден Валерон принял вызов, и горе тому, кто встанет на его пути.
  
  Потом настала очередь чёрных магов.
  
  Их было мало - в потоке всего семеро, включая Эйвена и Кейрана. Серена Нокс отвела их в отдельную часть зала, за дополнительный руническый контур, и её глаза-звёзды были серьёзнее, чем обычно.
  
  - Чёрная энергия, - сказала она, - не белая. Вы это знаете. Белые маги приручают свою силу. Вы - договариваетесь со своей. Она не подчиняется воле напрямую. Она подчиняется намерению. Разница - огромна.
  
  Она подняла руку, и на её ладони возникла сфера тьмы - но не такая, как у Дейла. Эта была больше, сложнее, и внутри неё двигались тени, складываясь в узоры, - спирали, звёзды, руны, - постоянно меняющиеся, ни на мгновение не повторяющиеся.
  
  - Тьма - живая, - сказала Нокс. - Не в метафорическом смысле. Она реагирует на ваши эмоции, на ваши мысли, на ваш страх. Если вы боитесь её - она вырвется. Если вы пытаетесь подавить её - она взбунтуется. Если вы пытаетесь обмануть её - она обманет вас. Единственный способ управлять тьмой - принять её. Полностью. Без страха и без фальши.
  
  Она посмотрела на Эйвена.
  
  - Тенвальд. Начинай.
  
  Эйвен вышел в центр рунического круга. Встал. Закрыл глаза.
  
  Он знал это. Чёрная Госпожа учила его этому четыре года - во снах, на утёсе над серебряным океаном, в мирах из чёрного хрусталя. Она говорила: Не зови тьму. Позволь ей прийти. Не сжимай. Позволь ей течь. Ты - не хозяин. Ты - русло.
  
  Он позволил.
  
  Сияющая тьма поднялась из глубины - из жил, из каналов, из того места в груди, где билось его повреждённое сердце. Она текла медленно, тяжело, с тем ледяным давлением, к которому он привык за четыре года, но которое никогда не становилось лёгким. Холод разлился по рукам, по пальцам, и между его ладонями - сложенными лодочкой, как у Финна, - зародилась тьма.
  
  Не шарик. Не сфера. Нечто - текучее, подвижное, меняющее форму, как ртуть на стекле. Оно пульсировало - в ритме его сердца, неровном, спотыкающемся, - и в его глубине мерцали искры. Звёзды. Крошечные, далёкие, живые.
  
  Зал замер. Даже белые маги на другой стороне обернулись - чувствуя, ощущая, как изменился воздух.
  
  Эйвен открыл глаза. Посмотрел на тьму в своих руках - на эту маленькую, укрощённую частицу той самой силы, что убила его отца и сломала его мать. Она была холодной. Она была красивой. Она была его.
  
  - Хорошо, - сказала Серена Нокс, и её голос был тихим, почти нежным. - Очень хорошо, Тенвальд. Теперь - удержи.
  
  Он удерживал. Минуту. Две. Пять. Тьма в его ладонях жила, дышала, менялась - но не вырывалась, не бунтовала. Она была послушна, как река, нашедшая своё русло.
  
  Когда он наконец позволил ей уйти - втянул обратно, растворил в потоке, вернул в жилы, - его руки дрожали от холода и усталости, но на его бледном лице была тихая, глубокая удовлетворённость.
  
  Кейран подошёл к нему после занятия. Молча. Просто встал рядом и стоял. Потом сказал - тихо, одними губами:
  
  - Покажешь как?
  
  - Конечно, - ответил Эйвен.
  
  Кейран кивнул. И ушёл. Но что-то в его обычно закрытом лице стало чуть более открытым, как ставня, сдвинутая на полвершка.
  
  ***
  
  Введение в прикладную магию вёл магистр, которого никто не ожидал, - кузнец.
  
  Не маг-кузнец, не артефактор с академическими титулами, - а настоящий кузнец, огромный, рыжебородый, с руками, которые, казалось, могли согнуть подкову, и глазами, прищуренными от многолетнего смотрения в огонь. Его звали мастер Бьорн, и он был единственным неодарённым среди преподавателей академии. Это обстоятельство вызывало у некоторых учеников недоумение, а у Бьорна - мрачное удовольствие.
  
  - Магия, - сказал он в первый день, стоя перед ними в кожаном фартуке, испещрённом подпалинами, - это инструмент. А инструмент без умелых рук - железка. Вы будете учиться создавать простейшие артефакты. Не заклинания. Не иллюзии. Вещи. Предметы. То, что можно взять в руку, положить на полку, подарить королю или стукнуть соседа по голове.
  
  Он положил на стол перед ними набор: стеклянные шарики, медные пластины, серебряную проволоку, кусочки кварца.
  
  - Ваша первая задача - вплести каплю своей энергии в стеклянный шарик. Белые - свет. Чёрные - тьму. Шарик должен светиться. Не ярко, не долго. Просто - светиться. Это основа артефакторики: научиться отдавать часть своей силы предмету. Кто взорвёт шарик - убирает мастерскую.
  
  Звучало просто. Было - невероятно трудно.
  
  Вплести энергию в предмет - не выпустить, не швырнуть, а вплести, аккуратно, по нитке, вложить в стекло, как вкладывают нить в ткань - требовало такого тонкого контроля, что большинство учеников промучились два занятия, не добившись ничего, кроме горки стеклянных осколков.
  
  Альден разбил семь шариков, прежде чем восьмой слабо засветился. Его лицо к этому моменту выражало такую концентрированную ярость, что Рован, сидевший рядом, осторожно отодвинулся.
  
  Эйвен сидел перед своим шариком, держа его в ладонях, и думал о Чёрной Госпоже. О том, как она во сне вкладывала в его руки сияющий чёрный шар силы. Не швыряла, не вдавливала - вкладывала. Нежно. Как вкладывают подарок.
  
  Он позволил тьме просочиться - каплей, тонкой, как паутинка, - из пальцев в стекло. Медленно. Мягко.
  
  Шарик вспыхнул. Чёрным светом - тихим, ровным, с мерцающей звёздочкой внутри. И не погас.
  
  Бьорн подошёл, взял шарик, повертел в огромных пальцах, посмотрел на свет.
  
  - Чисто, - сказал он. - Ровно. С первого раза. Кто учил?
  
  - Чёрная Госпожа, - ответил Эйвен, и в его голосе не было ни бахвальства, ни смущения. Просто правда.
  
  Бьорн хмыкнул.
  
  - Передай ей, что у неё хорошая методика.
  
  Но самым неожиданным предметом оказалась Магическая этика и контроль над состоянием.
  
  Вела её Серена Нокс - и это само по себе было удивительным, потому что этика, казалось бы, была территорией белых магов, с их созидательной философией и моральными кодексами. Но Нокс вела её по-своему - жёстко, нестандартно, с тем холодным огнём, который заставлял слушать даже тех, кто не хотел.
  
  Занятия начинались с медитации. Двадцать минут тишины, в круглом зале без окон, при свечах. Ученики сидели на каменном полу - скрестив ноги, закрыв глаза, дыша ровно, считая вдохи и выдохи. Нокс ходила между ними, и её шаги были бесшумными, и её голос - когда она говорила - был тихим, как шёпот ветра.
  
  - Дышите, - говорила она. - Чувствуйте свою силу. Не трогайте её. Просто чувствуйте. Она - часть вас. Как сердце. Как лёгкие. Она бьётся в вас, дышит в вас. Научитесь слышать её, прежде чем пытаться ею управлять.
  
  Для Эйвена это было знакомо - Чёрная Госпожа учила его подобному. Для Альдена - раздражающе бессмысленно, по крайней мере в первые недели. Он сидел с закрытыми глазами и выражением человека, считающего секунды до конца пытки.
  
  Но Нокс знала, что делала. Медитация была только фундаментом. На нём она строила нечто другое.
  
  Дыхательные техники - сложные, многоступенчатые, связывающие ритм дыхания с ритмом магических потоков. Вдох - потоки расширяются. Выдох - сжимаются. Задержка - стабилизация. Это было физически, почти телесно - не абстракция, не теория, а ощущение, которое можно было почувствовать в мышцах, в костях, в крови.
  
  И - вопросы.
  
  Нокс задавала их внезапно, без предупреждения, посреди медитации или дыхательного упражнения, и они были такими, что сбивали с толку, как пощёчина.
  
  - Ольмир. Ты медитируешь. Ты спокоен. Ты контролируешь свой поток. И в этот момент тебе сообщают, что твой дом в огне. Что ты чувствуешь?
  
  Гарет вздрогнул. Его поток - видимый в свете специальных рун на стенах - дрогнул, всколыхнулся.
  
  - Страх, - сказал он. - Ярость. Желание бежать, помочь, спасти.
  
  - И что произошло с твоим контролем?
  
  Гарет посмотрел на свои руки. Шарик света, который он удерживал, потускнел и дрожал.
  
  - Он... сломался.
  
  - Верно. Эмоции разрушают контроль. Это аксиома. Вопрос - как восстановить его, не подавляя эмоции? Подавление - ложь. А ложь тьма не прощает, и свет - тоже. Думай. Ищи ответ. Не сейчас - ответ придёт позже. Но ищи.
  
  Она поворачивалась к следующему.
  
  - Рован. Ты делаешь артефакт. Сложный, важный. На середине работы к тебе подходит друг и говорит: "У тебя ничего не получится". Что ты делаешь?
  
  - Бью его по голове артефактом, - мгновенно ответил Рован.
  
  Нокс не улыбнулась.
  
  - А если друг - это твой собственный голос в голове?
  
  Рован замолчал.
  
  - Валерон. Ты сильнейший белый маг в комнате. Ты знаешь это. Все знают это. Ты привык быть лучшим. Но сейчас - сейчас рядом с тобой стоит человек, который лучше тебя. Не немного - значительно. Что ты чувствуешь?
  
  Альден открыл глаза. Его лицо было каменным.
  
  - Я знаю, к чему вы ведёте, магистр.
  
  - Ответь на вопрос.
  
  Долгая пауза. Альден смотрел перед собой, и его скулы были сжаты так, что белели.
  
  - Злость, - сказал он наконец. Тихо. Честно. - И... желание стать лучше.
  
  - Первое разрушает контроль. Второе - строит его. Научись отличать одно от другого. Это и есть этика мага - не свод правил, а способность в момент выбора слышать себя ясно.
  
  Она повернулась к Эйвену.
  
  - Тенвальд.
  
  - Да, магистр.
  
  - Ты удерживаешь тьму. Она послушна тебе. Ты спокоен, сосредоточен, уверен. И в этот момент ты вспоминаешь лицо своей матери - как она смотрит на тебя и кричит.
  
  Тишина. Абсолютная, ледяная тишина.
  
  Тьма в ладонях Эйвена дрогнула. Не вспыхнула, не вырвалась - дрогнула, как дрожит пламя свечи, когда мимо проходят. Мгновенный всплеск - боли, горечи, той старой, глубокой, зарубцевавшейся, но живой раны, которая никогда не заживёт полностью.
  
  Он закрыл глаза. Вдох - раз, два, три. Выдох - раз, два, три.
  
  Тьма не любит спешки, - голос Чёрной Госпожи, тёплый, единственный тёплый. - Она любит точность.
  
  Тьма успокоилась. Легла обратно в русло. Стала ровной, послушной, тихой.
  
  Эйвен открыл глаза.
  
  - Контроль восстановлен, - сказал он. И его голос был ровным. Почти.
  
  Нокс смотрела на него долго. В её тёмных глазах - в этих глазах-звёздах - было нечто, чего Эйвен не видел в них раньше. Не сочувствие. Не одобрение. Узнавание. Она знала. Она понимала. Она, может быть, чувствовала то же самое - или чувствовала когда-то.
  
  - Хорошо, - сказала она. Тихо. - Хорошо, Тенвальд. Запомни этот момент. Ты только что сделал самое трудное, что может сделать маг, - удержал силу, когда сердце разбивалось. Запомни, как это ощущается. Тебе это пригодится.
  
  Старые предметы вернулись - но в таком виде, что первый год казался детской прогулкой.
  
  Химия превратилась из теории в практику. Теперь они стояли за длинными каменными столами, уставленными ретортами, горелками, тиглями и склянками, и работали с настоящими веществами - с реальными реакциями, реальными температурами и реальной опасностью. Чёрный маг-наставник, ведущий предмет, ходил между столами с невозмутимостью человека, привыкшего к взрывам, и его комментарии были столь же лаконичными, сколь и пугающими.
  
  - Морвен, температура слишком высокая. Убавь. Если эта смесь закипит, мы потеряем западную стену.
  
  - Рован, это не тот порошок. Отставь. Нет, не нюхай. Рован. Не нюхай. Рован!
  
  - Валерон, превосходно. Кристаллизация идеальна. Теперь повтори это с закрытыми глазами. Я не шучу. В полевых условиях ты не всегда будешь видеть, что делаешь.
  
  Эйвен обнаружил, что годы с тётушками-ведьмами дали ему не просто знания, а чутьё. Он чувствовал вещества - не магией, а чем-то более древним, более тонким, - знал, когда смесь готова, по запаху, по цвету, по тому, как она себя ведёт. Его зелья были безупречны, и наставник, проверив очередную работу, однажды сказал:
  
  - Тенвальд, если магия не сложится, иди в аптекари. Разбогатеешь.
  
  Язык глифов заменил каллиграфию - и это было как замена прогулки по саду на восхождение по отвесной скале. Глифы - магические символы, более сложные, чем руны, - нужно было не просто рисовать, а выжигать. На стекле. Огнём. Белые маги использовали пламя своей энергии - горячее, послушное, точное. Чёрные - холодный огонь тьмы, который не жёг, а вытравливал, выедал стекло изнутри, оставляя линии, мерцающие чёрным светом.
  
  Это требовало ювелирного контроля. Одно неверное движение - и стеклянная пластина лопалась, и осколки разлетались по мастерской, и мастер Бьорн, который вёл и этот предмет тоже, произносил одно из своих коронных ругательств, от которых краснели уши даже у каменных стен.
  
  Альден овладел глифами быстро - его природная точность и привычка к совершенству давали преимущество. Его пластины были чистыми, ровными, с линиями такой тонкости, что казались нарисованными лучом света. Эйвен работал медленнее - холодный огонь тьмы был капризнее обычного пламени, он не слушался воли напрямую, как предупреждала Нокс, а подчинялся намерению, и намерение нужно было удерживать ровным, чистым, без единого колебания. Но его глифы - когда они получались - были особенными. Тёмные линии на стекле мерцали, как звёзды, и в них было движение, глубина, жизнь, которой не было в белых.
  
  - Это потому что чёрная энергия - живая, - объяснял Эйвен Кейрану, когда тот сидел перед разбитой пластиной и смотрел на неё с тем выражением тихого отчаяния, которое было для него эквивалентом бурной истерики. - Она не подчиняется шаблону. Каждый раз - чуть иначе. Нужно не заставлять её, а направлять. Как воду в русло.
  
  - Ты всё время говоришь о воде, - заметил Кейран. - О руслах и реках. Кто тебя учил так думать?
  
  - Моя Госпожа, - ответил Эйвен.
  
  Кейран посмотрел на него долго. В его тёмных глазах было что-то - не зависть, нет, но тоска. Тоска человека, стоящего перед закрытой дверью и слышащего музыку за ней.
  
  - Она не приходит ко мне, - сказал он. Тихо. Почти шёпотом. - Во снах. Я жду. Каждую ночь. Но она не приходит.
  
  Эйвен положил руку ему на плечо.
  
  - Она придёт, - сказал он. - Когда ты будешь готов. Она всегда приходит.
  
  Он не знал, правда ли это. Но он знал, что Кейрану нужно было это услышать.
  
  История магии - в углублённой форме - перестала быть набором дат и имён. Магистр Хёльм, сменив тактику, от хронологии перешла к анализу. Теперь они не заучивали события, а разбирали их - мотивы, причины, последствия, альтернативы. Древние конфликты между белыми и чёрными магами. Войны, в которых магия решала судьбу королевств. Случаи, когда маги сходили с ума - и что это означало для окружающих.
  
  - Война Пепла, - говорила Хёльм, расхаживая перед классом, и её обычно монотонный голос обретал неожиданную глубину. - Длилась семь лет. Началась из-за спора между двумя магическими домами - белым и чёрным. Закончилась уничтожением обоих домов и опустошением трёх провинций. Вопрос: можно ли было предотвратить конфликт, и если да - на каком этапе?
  
  Она смотрела на класс. Класс смотрел на неё.
  
  - Валерон.
  
  - На первом, - мгновенно ответил Альден. - Спор о праве наследования мог быть решён через королевский суд. Оба дома обратились к оружию вместо закона. Это ошибка - стратегическая и моральная.
  
  - Тенвальд.
  
  - На третьем, - сказал Эйвен, и его ответ был тише, медленнее, обдуманнее. - Первый этап был неизбежен - обиды копились поколениями. Второй - тоже, потому что суд был пристрастен. Но на третьем этапе, когда чёрный маг дома Верен предложил перемирие, белые могли принять его. Они отказались - из гордости. И это решило всё.
  
  Хёльм посмотрела на него - пристально, с тем вниманием, которое она обычно приберегала для древних рукописей.
  
  - Почему вы считаете перемирие реальной точкой поворота?
  
  - Потому что глава дома Верен предложил не просто прекращение огня. Он предложил брак между наследниками домов. Союз. Объединение. Это было... - Эйвен помолчал, подбирая слова. - Это было единственное предложение за всю войну, которое обращалось к будущему, а не к прошлому. Все остальные - требовали возмещения за прошлые обиды. А он предложил - вместе строить что-то новое.
  
  - И белые отказались, - сказал Альден. Тихо. Не как спор - как признание.
  
  - И белые отказались, - подтвердил Эйвен. - Из гордости.
  
  Их глаза встретились - чёрные и синие, - и в этом взгляде было больше, чем обсуждение древней войны. Было что-то личное, узнаваемое, живое.
  
  Хёльм наблюдала за ними. И на её суровом лице - впервые за два года - появилась тень улыбки.
  
  - Прекрасный анализ, - сказала она. - Оба. Запишите выводы. И подумайте над вопросом, который я задам на следующем занятии: что произошло бы, если бы белые приняли предложение?
  
  Она вернулась к кафедре, и Рован, сидящий позади Эйвена, тихо прошептал:
  
  - Когда вы вдвоём начинаете разговаривать о магии и истории, у меня такое чувство, что я подслушиваю разговор двух стариков в библиотеке.
  
  - Заткнись, Рован, - одновременно сказали Эйвен и Альден, не оборачиваясь.
  
  Гарет тихо хмыкнул. Финн улыбнулся. Кейран перевернул страницу.
  
  Второй год набирал ход - быстрее, сложнее, глубже. И шестеро мальчишек из комнаты шесть, которой больше не существовало, но которая жила в них - в их памяти, в их привычках, в том, как они садились за один стол в трапезной и как шли по коридорам плечом к плечу, - шестеро мальчишек шли по этому пути вместе.
  
  Как и должно было быть.
  
  Глава 17. Инициация
  
  Это случилось в середине зимы, когда академию засыпало снегом по самые окна, а ветер выл в башнях так, что казалось - само небо жалуется на холод.
  
  Кейран пришёл к нему ночью.
  
  Эйвен не спал - он редко засыпал рано, привыкнув к долгим вечерам за книгами и записями, а зимой, когда темнело в четыре пополудни, вечера становились бесконечными. Он сидел за столом, при свече, перечитывая конспект по теории потоков, когда в дверь постучали. Тихо, едва слышно - так, как стучал только один человек в академии.
  
  Эйвен открыл. Кейран стоял в коридоре - в ночной рубашке, босой.
  
  - Кейран? - Эйвен отступил, впуская его. - Что случилось?
  
  Кейран вошёл. Не сел - встал посреди комнаты, обхватив себя руками, и его тёмные глаза - обычно непроницаемые, закрытые, как ставни, - были распахнуты, и в них жил страх. Настоящий, живой, неприкрытый страх, который Кейран Морвен, молчаливый, замкнутый Кейран, прятал от всего мира и принёс сюда, к единственному человеку, перед которым мог не прятать.
  
  - Она зовёт, - сказал он.
  
  Два слова. Хриплый шёпот. И Эйвен понял всё.
  
  Он встал, подошёл к Кейрану, взял его за плечи - осторожно, как берут в руки птицу со сломанным крылом. Плечи под его ладонями были ледяными и дрожали - мелкой, частой дрожью, которую невозможно контролировать.
  
  - Когда? - спросил Эйвен.
  
  - Сейчас. Во сне. Я... засыпал, и вдруг - она. Голос. Не слова - просто... присутствие. Как будто кто-то стоит за дверью и ждёт, когда ты откроешь. - Кейран сглотнул. - Я проснулся. Я не могу... я не...
  
  - Сядь, - сказал Эйвен. Мягко, но твёрдо. - Сядь, Кейран. Дыши.
  
  Он усадил его в кресло у камина - единственное кресло, притащенное из общей комнаты и ставшее любимым местом, потому что тепло камина грело в нём особенно хорошо. Накинул на плечи Кейрана одеяло - тёплое, шерстяное, из сундуков Хельги. Подвинул кресло ближе к огню.
  
  Кейран сидел, стиснув руки между коленями, и дрожал. Не от холода - от того, что было больше холода, глубже холода, древнее холода.
  
  - Я не готов, - прошептал он. - Эйвен, я не готов. Я знаю, что должен принять тьму, я знаю, что пора, но я... - Его голос сломался. Не на слове - между словами, как ломается лёд на реке, тихо и безвозвратно. - Я видел, что с тобой случилось. Все видели. Ты принял её в восемь лет, и она... она чуть не убила тебя. Твоё сердце. Твои каналы. Ты каждый день живёшь с этим. Каждый день. И я...
  
  Он замолчал. Его тёмные глаза блестели - не от слёз, от чего-то более жгучего.
  
  - Я боюсь, - сказал он. Тихо. Просто. Как признание, которое стоило ему больше, чем всё остальное, вместе взятое.
  
  Эйвен сел на пол рядом с креслом, скрестив ноги, подтянув колени. Так, чтобы его глаза были ниже глаз Кейрана, - не над ним, не напротив, а чуть ниже, как садятся рядом с испуганным ребёнком, чтобы не давить, не нависать.
  
  - Кейран, - сказал он. - Послушай меня. Я расскажу тебе то, чего не рассказывал никому, кроме Альдена. Даже родным не рассказывал - не так, не этими словами. Можно?
  
  Кейран кивнул - едва заметно.
  
  Эйвен помолчал, собирая мысли. Огонь в камине потрескивал. За окном выл ветер, и снежные хлопья бились в стекло, как мотыльки в фонарь.
  
  - Мне было восемь, - начал он. - Ты знаешь историю. Все знают. Отец потерял контроль, я обратился к Госпоже, она дала мне силу, я усмирил вихрь. Звучит как сказка. Коротко, красиво. Но это не сказка, Кейран. В сказках не говорят о том, каково это - когда ледяной поток заполняет тебя до краёв, когда каждая жилка горит, как будто по ней провели раскалённым... нет, ледяным клинком. В сказках не говорят, что ты кричишь, но не слышишь своего крика, потому что мир сузился до одной точки - точки, где ты и тьма, и больше ничего нет.
  
  Кейран смотрел на него не отрываясь. Его дрожь не прекратилась, но стала тише, как стихает волна, нашедшая берег.
  
  - Но я расскажу тебе то, чего не рассказывают в историях, - продолжал Эйвен. - Я расскажу тебе о ней. О Чёрной Госпоже.
  
  Он закрыл глаза на мгновение. Когда открыл - в них было то выражение, которое появлялось только при разговорах о ней: мягкое, тёплое, бесконечно нежное.
  
  - Она не такая, какой её представляют. Люди думают - тёмная богиня, значит, что-то страшное. Холодное. Жестокое. Нечто, чему нужно подчиниться, потому что выбора нет, или нечто, от чего нужно защищаться, даже принимая дар. - Он покачал головой. - Это неправда. Это... это так далеко от правды, как земля далека от звёзд.
  
  Он помолчал, подбирая слова. Они были важны - каждое, - потому что Кейран шёл туда, куда Эйвен пришёл четыре года назад, и от этих слов зависело, с чем он туда придёт. Со страхом - или с чем-то другим.
  
  - Когда она пришла ко мне в первый раз - там, в замке, когда всё горело и рушилось, - я ждал чего-то грозного. Я ведь звал её в отчаянии, как зовут... не знаю... как зовут бурю, чтобы она смела врагов. Я ждал силу. Мощь. Удар. - Он тихо усмехнулся. - А пришла тишина. Мир замолчал. И в этой тишине - она. Не гром, не молния. Просто... присутствие. Как если бы кто-то взял тебя за руку в темноте. Ты не видишь, кто это, но ты знаешь - знаешь всем телом, всем сердцем - что эта рука не причинит тебе зла. Что она здесь, чтобы помочь.
  
  Кейран слушал. Его дрожь почти прекратилась.
  
  - Она... красивая, - продолжал Эйвен, и его голос стал тише, мягче, как голос человека, говорящего о том, что любит больше всего. - Но не так, как бывают красивы люди. Не лицо, не фигура - хотя и это тоже. Она красива, как красива ночь. Как звёздное небо. Как тишина в горах после снегопада. Её плащ - ты знаешь, все чёрные маги знают о плаще, усыпанном звёздами, - он живой, Кейран. Звёзды на нём горят, и каждый раз они складываются в новые созвездия, и если ты смотришь на них достаточно долго, ты начинаешь понимать, что каждая звезда - это чья-то история. Чья-то судьба. Чья-то маленькая, мерцающая жизнь.
  
  Он подтянул колени ближе к груди, обхватил их руками - привычный жест, жест мальчишки, а не главы рода.
  
  - Она приходит ко мне во снах. Каждую ночь - или почти каждую. Иногда учит. Иногда просто сидит рядом. У неё есть любимое место - утёс над океаном. Океан серебряный, а небо... небо такое, какого не бывает. В нём столько звёзд, что кажется - протяни руку и зачерпнёшь их горстью. Мы сидим на краю утёса, и она обнимает меня за плечи, и от её прикосновения... - он замолчал, пытаясь описать то, для чего нет слов. - Боль уходит. Не исчезает - уходит, как уходит вода, обнажая дно. И на дне - тишина. Покой. Знание, что ты не один. Что ты никогда не будешь один.
  
  Кейран сидел неподвижно. Его руки, стиснутые между коленями, расслабились.
  
  - Она рассказывает мне сказки, - сказал Эйвен, и на его лице появилась улыбка - тёплая, детская, такая, какой он улыбался только во сне. - Про чёрную кошку, которая перехитрила смерть. Про драконов, которые спят в сердцевинах гор. Про звёзды, которые рождаются и умирают. Каждый раз - чуть иначе, с новыми подробностями, и я прошу пересказать снова, и она пересказывает, и ей не надоедает, потому что она... у неё бесконечное терпение, Кейран. Не человеческое. Звёздное. Терпение того, для кого тысяча лет - как один вечер.
  
  Он посмотрел на Кейрана - прямо, открыто, и в его чёрных глазах горели отражённые огоньки камина.
  
  - А иногда она поёт. Без слов. Мелодия, сотканная из тишины. И от этой мелодии моё сердце - моё повреждённое, обожжённое сердце - бьётся ровнее. Каналы перестают болеть. Холод отступает. Не потому что она исцеляет меня - она не может, чёрная магия не исцеляет. А потому что она напоминает моему телу, каково это - быть в покое. Быть в безопасности. Быть... любимым.
  
  Последнее слово повисло в воздухе - лёгкое, простое, неуязвимое.
  
  - Она любит нас, Кейран, - сказал Эйвен. - Всех своих магов. Каждого. Но не так, как любят люди - с условиями, с ожиданиями, с "если ты будешь хорошим". Она любит, как любит ночь - всё, что в ней. Звёзды и тени. Тишину и ветер. Без разбора, без суда, без счёта. Она дала нам свою силу не потому, что мы заслужили. А потому, что мы - её. С рождения. Она ждала нас. Каждого из нас.
  
  Он помолчал.
  
  - Вариан - мой дальний родственник, высший маг - однажды сказал мне: быть любимцем Чёрной Госпожи - это не только дар, это ноша. И он прав. Тьма... она забирает тепло из тела. Она обжигает каналы. Она может свести с ума, если ты потеряешь контроль. Она опасна, Кейран. Я не буду лгать тебе. Она опасна, и то, что произошло с моим отцом, произошло именно потому, что он не совладал с ней.
  
  Кейран вздрогнул.
  
  - Но, - продолжал Эйвен, и его голос стал твёрже, - то, что произошло со мной - произошло потому, что я был слишком мал. Мне было восемь. Мои каналы не были готовы. Моё сердце не было готово. Мне пришлось принять тьму в чрезвычайных обстоятельствах, без подготовки, без выбора. Тебе - тринадцать. Ты учился два года. Твои каналы готовы. Твоё тело готово. И главное - Госпожа зовёт тебя. Она не приходит к тем, кто не готов. Если она стоит за дверью и ждёт - значит, она знает, что ты можешь.
  
  - А если я не смогу? - прошептал Кейран, и его голос был тонким, хрупким, детским.
  
  - Сможешь, - сказал Эйвен. - Потому что она будет с тобой. Как была со мной. Она возьмёт тебя за руку и проведёт. Она покажет, как дышать, когда холод заполнит тебя. Она скажет: потерпи. И ты потерпишь. Потому что её голос - это единственное тёплое, что будет у тебя в тот момент, и ты будешь держаться за него, как за канат над пропастью.
  
  Он протянул руку и положил ладонь на руку Кейрана. Его пальцы были прохладными - как всегда, как у всех, в чьих жилах текла тьма. Но прохладными, не ледяными.
  
  - И ещё, - сказал он тихо. - Ты не будешь один. Не так, как был я. Я был один, в замке, без чёрных магов, без наставников, с тётушками-ведьмами, которые делали всё, что могли, но не понимали, что со мной происходит. А ты - ты в академии. Здесь Серена Нокс. Здесь Дейл. Здесь целители. И здесь - я.
  
  Он сжал руку Кейрана.
  
  - Когда ты примешь тьму и холод затопит тебя, я буду рядом. Я знаю, каково это чувствовать, как ледяная река заполняет тебя до краёв, и думать, что ты не выдержишь. Я выдержал. И ты выдержишь. И когда ты очнёшься - а ты очнёшься, Кейран, я обещаю тебе, - я буду здесь. С горячим чаем Бригит и одеялами Хельги. И ты согреешься. И тьма станет частью тебя - не врагом, не бременем, а частью. Как дыхание. Как сердцебиение. Как ты сам.
  
  Тишина.
  
  Камин потрескивал. Снег бился в окно. Ветер выл за стенами.
  
  Кейран сидел неподвижно. Его лицо - обычно закрытое, непроницаемое, защищённое молчанием, как крепость защищена стенами, - было открытым. Впервые за два года Эйвен видел его настоящее лицо. Лицо мальчишки. Испуганного, одинокого мальчишки, который всю жизнь прятал свой страх за молчанием и сейчас позволил себе не прятать.
  
  - Ты правда будешь рядом? - спросил он.
  
  - Буду.
  
  - Обещаешь?
  
  - Обещаю, Кейран. Слово Тенвальда.
  
  Кейран кивнул. Медленно. И что-то в его лице изменилось - не ушёл страх, нет, страх был слишком большим, чтобы уйти от одного разговора. Но рядом со страхом появилось другое. Решимость. Тихая, упрямая - та самая, которая двигает горы. Или, по крайней мере, заставляет людей идти навстречу тому, чего они боятся.
  
  - Расскажи мне ещё, - попросил он. - Про сказки. Про кошку, которая перехитрила смерть.
  
  И Эйвен рассказал.
  
  Он рассказывал долго - тихим голосом, при свете камина, пока снег засыпал мир за окном. Рассказывал про чёрную кошку - хитрую, бесстрашную, с зелёными глазами и бархатными лапами. Про то, как она бродила по ночным дорогам и находила тех, кто заблудился, и выводила их к свету. Про то, как она однажды встретила смерть - не грозную старуху с косой, а тихую женщину в сером плаще, уставшую и печальную, - и вместо того чтобы бежать, села рядом и замурлыкала. И смерть - впервые за тысячу лет - улыбнулась.
  
  Кейран слушал. И его дрожь утихла. И его руки согрелись. И когда Эйвен закончил, Кейран спал - в кресле, у камина, под одеялом Хельги, с лицом, на котором не было ни страха, ни тревоги, только тишина.
  
  Эйвен не стал его будить. Подбросил дров в камин, подоткнул одеяло - осторожно, как это делала Бригит, когда он был маленьким, - и сел рядом, на пол, привалившись спиной к креслу.
  
  Он не знал, когда Кейран примет тьму. Завтра, послезавтра, через неделю - Госпожа решит сама. Но когда это произойдёт - он будет рядом. Как обещал.
  
  Слово Тенвальда.
  
  ***
  
  Инициация Кейрана произошла три дня спустя.
  
  Он пришёл к Эйвену утром - бледный, с тёмными кругами под глазами, но спокойный. Спокойнее, чем Эйвен ожидал.
  
  - Она приходила, - сказал он. - Ночью. Во сне. Не так, как ты описывал - не утёс, не океан. Лес. Тёмный, зимний, с деревьями, чьи ветви были как руки. И она стояла между деревьями, и звёзды на её плаще горели, и она сказала... - Он замолчал. Сглотнул. - Она сказала: "Я давно тебя жду, тихий мальчик".
  
  - Тихий мальчик, - повторил Эйвен, и его губы тронула улыбка. - Она всегда находит правильные слова.
  
  - Она сказала - сегодня.
  
  - Тогда - сегодня.
  
  Серена Нокс, когда они пришли к ней, не удивилась. Она посмотрела на Кейрана, посмотрела на Эйвена, стоящего рядом, и кивнула - коротко, как человек, который давно ожидал этого момента.
  
  - В Восточную башню, - сказала она. - Нижний зал. Тенвальд - ты можешь присутствовать, но за руническим кругом. Если что-то пойдёт не так - не вмешивайся. Ни при каких обстоятельствах. Ясно?
  
  - Ясно, магистр.
  
  - Нет, Тенвальд. Ты не понял. Ни при каких обстоятельствах. Даже если он будет кричать. Даже если тебе покажется, что он умирает. Я буду рядом. Я сделаю всё. Но ты - не вмешиваешься. Твоя тьма может войти в резонанс с его, и тогда вместо одного мальчика с инициацией у нас будет два мальчика в лазарете. Понял?
  
  - Понял.
  
  Нижний зал Восточной башни был глубоко под землёй - круглый, с низким потолком, освещённый только мерцанием рун на стенах. Руны здесь были другими - не защитными, а поглощающими. Они не отталкивали энергию, а впитывали её, как губка впитывает воду. Если что-то пойдёт не так, стены поглотят выброс. В теории.
  
  Серена Нокс стояла в центре зала, и её присутствие заполняло пространство, как вода заполняет сосуд. Рядом - Ирвин Дейл и двое целителей. У стены, за руническим контуром, - Эйвен. Неподвижный, прямой, с лицом, на котором не было ничего, кроме сосредоточенности.
  
  Кейран вошёл в круг.
  
  Он был бос - традиция, древняя, как сама магия. Босые ноги на холодном камне, тонкая рубашка, ничего лишнего, ничего между телом и силой. Он стоял в центре зала - маленький, тёмноволосый, худой - и его лицо было таким, каким Эйвен видел его в ту ночь у камина: открытым, живым, испуганным.
  
  Но не только испуганным. В его глазах горело ещё кое-что - то, что родилось из рассказа о чёрной кошке и серебряном океане. Доверие.
  
  - Готов? - спросила Нокс.
  
  Кейран посмотрел на Эйвена. Через зал, через руны, через расстояние. Их глаза встретились - тёмные и тёмные, одна тьма узнавая другую.
  
  Эйвен кивнул. Один раз. Медленно. Я здесь. Как обещал.
  
  Кейран повернулся к Нокс.
  
  - Готов.
  
  - Тогда закрой глаза, - сказала Нокс. - И позволь ей войти.
  
  Кейран закрыл глаза.
  
  И мир изменился.
  
  Эйвен почувствовал это мгновенно - тьма в его собственных жилах дрогнула, отзываясь на то, что происходило в нескольких шагах от него, как струна отзывается на звук родственной ноты. Воздух в зале стал тяжелее. Плотнее. Руны на стенах вспыхнули ярче, впитывая первые волны энергии.
  
  Кейран стоял неподвижно. Его лицо было спокойным - несколько секунд. Пять. Десять.
  
  А потом его тело содрогнулось.
  
  Не резко, не судорожно - медленно, как дрожит дерево, когда ветер только начинает крепчать. Его руки, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки. Его дыхание, ровное мгновение назад, стало рваным, хриплым. И на его коже - на лбу, на шее, на запястьях - проступили линии. Тёмные, пульсирующие, как вены, несущие не кровь - тьму. Сияющая тьма текла по его каналам, заполняя их, раздвигая, переделывая, превращая из обычных человеческих каналов в русла для силы, которая была больше, чем человек.
  
  Кейран закричал.
  
  Не от боли - или не только от боли. Это был крик узнавания, крик человека, впервые увидевшего бесконечность и не сумевшего вместить её. Его голос эхом заметался по круглому залу, отражаясь от стен, от рун, от низкого потолка, - и в этом крике Эйвен услышал... себя. Восьмилетнего, стоящего в кабинете отца, сжимающего чёрный шар.
  
  Его тело дёрнулось - вперёд, к кругу, к Кейрану. Инстинкт, рефлекс, память тела.
  
  - Нет, - сказала Нокс. Не ему - но он услышал. Её голос был тихим и твёрдым, как рука, удерживающая на краю. - Стой, Тенвальд.
  
  Он стоял. Стиснув зубы, вцепившись пальцами в каменную стену за спиной, впиваясь ногтями в швы между камнями. Стоял и смотрел.
  
  Кейран упал на колени. Его тело сотрясалось, и от него шёл холод - волнами, как от глыбы льда, - и Эйвен чувствовал этот холод даже за руническим контуром, чувствовал кожей, костями, тьмой в собственных жилах.
  
  Но Нокс была рядом. Она опустилась на колени перед ним - изящно, точно, - и её руки легли на его плечи. Тьма в ней - старшая, укрощённая, мудрая - потянулась к тьме в нём и обняла её. Не подавляя, не сражаясь - обнимая. Направляя. Как русло направляет реку.
  
  - Дыши, - сказала Нокс, и её голос был похож на голос Чёрной Госпожи - или, может быть, так казалось Эйвену, потому что в нём была та же спокойная, непоколебимая уверенность. - Дыши, мальчик. Она с тобой. Чувствуешь? Она держит тебя. Не борись. Позволь ей течь.
  
  Кейран хрипел. Его лицо было серым, губы - синими, и на его щеках блестели слёзы - или пот, или то и другое. Но он дышал. Вдох - рваный, судорожный. Выдох - чуть ровнее. Ещё вдох. Ещё выдох.
  
  Тьма в нём бушевала - Эйвен видел это, чувствовал, как чувствуют грозу за горизонтом. Она металась по каналам, ища выход, ища слабое место, ища брешь. Но каналы Кейрана держали. Тринадцать лет. Два года подготовки. Тело, готовое принять то, что в него вливалось.
  
  Потерпи, - думал Эйвен, и его мысль была не молитвой, а уверенностью. - Потерпи, Кейран. Ты справишься. Она с тобой. Она всегда приходит.
  
  Минута. Две. Вечность.
  
  А потом - тишина.
  
  Не постепенная, не плавная - мгновенная, как обрыв. Тьма перестала бушевать. Перестала биться. Она легла - вдруг, разом, как дикий зверь, который наконец признал хозяина. Легла в каналы Кейрана и затихла, и его тело перестало дрожать, и его дыхание выровнялось, и его лицо - серое, мокрое, измученное - расслабилось.
  
  Он открыл глаза.
  
  Тёмные. Но другие. Глубже. С тем особым мерцанием на самом дне, которое Эйвен видел каждое утро в зеркале. Тьма - не гостья, не захватчица. Часть. Навсегда.
  
  - Здравствуй, тихий мальчик, - прошептал Кейран, и его голос был хриплым, слабым, но в нём было что-то новое: удивление. Тёплое, ошеломлённое удивление человека, который ожидал удара и получил объятие. - Она... она действительно...
  
  Он не закончил. Его глаза закрылись, и он начал заваливаться набок - медленно, мягко, как свеча, догорающая до основания. Нокс подхватила его, уложила на камень, и целители шагнули вперёд, и свет их заклинаний - белый, тёплый, целительный - обнял его.
  
  - Контур снят, - сказала Нокс, не оборачиваясь.
  
  Эйвен был рядом с Кейраном в три шага.
  
  Он опустился на колени, стянул с плеч свитер - тёплый, горский, пахнущий домом и шерстью - и накрыл им Кейрана. Его руки нашли руки друга - ледяные, как камень, как мрамор, как сама зима, - и сжали их.
  
  - Я здесь, - сказал он. - Как обещал. Слово Тенвальда.
  
  Кейран не ответил. Он был без сознания, и его дыхание было слабым, но ровным, и целители кивали друг другу - спокойно, профессионально, без паники, - и Нокс стояла в стороне, и на её лице-маске, на этом вечно контролируемом лице, было нечто, подозрительно похожее на облегчение.
  
  Кейран очнулся через шесть часов.
  
  Эйвен сидел рядом с его кроватью в лазарете - сидел всё это время, не двигаясь, не уходя, - и когда тёмные глаза Кейрана открылись и уставились в потолок с тем особым, расфокусированным взглядом человека, возвращающегося из далёкого путешествия, первое, что он увидел, повернув голову, - было лицо Эйвена.
  
  - Чай, - прохрипел Кейран. - Ты обещал чай.
  
  Эйвен засмеялся. Тихо, сдавленно, уткнувшись лбом в край кровати, - и смех его был мокрым, потому что он плакал, и смеялся, и не мог остановить ни то, ни другое.
  
  - Сейчас, - сказал он, вытирая глаза. - Сейчас. Чай Бригит. "Просто так, для радости". Подожди.
  
  Он достал из сумки - он принёс её с собой, заранее, потому что слово Тенвальда - это слово Тенвальда - льняной мешочек с чаем и глиняную кружку, и попросил у целителей горячей воды, и заварил, и вложил кружку в ледяные руки Кейрана, обхватив его пальцы своими, чтобы он не уронил.
  
  Кейран пил. Медленно, маленькими глотками, и тепло - чайное, простое, бригитино тепло - текло в него, и его синие губы начинали розоветь, и его руки переставали дрожать.
  
  - Она красивая, - сказал Кейран, глядя в кружку. - Ты был прав. Она... я не ожидал, что она будет такой.
  
  - Какой?
  
  - Доброй.
  
  Эйвен улыбнулся. И не нашёл, что сказать, потому что это было правильное слово - единственное правильное слово, то самое, которое он искал столько лет, пытаясь описать Чёрную Госпожу, и не находил.
  
  Добрая. Она была добрая.
  
  Кейран допил чай. Поставил кружку. И сделал то, чего не делал ни разу за два года, - протянул руку и сжал руку Эйвена. Крепко. Молча.
  
  Спасибо.
  
  Ему не нужно было говорить это вслух. Кейран Морвен не говорил лишних слов. Но его рука - ледяная, слабая, дрожащая - говорила всё.
  
  Эйвен сжал в ответ.
  
  Не за что.
  
  Они сидели так - два чёрных мага, два мальчишки, два русла одной реки - в тишине лазарета, пока за окном падал снег и зимнее солнце садилось за башни академии.
  
  И где-то далеко - на утёсе над серебряным океаном, под небом, полным невозможных звёзд - Чёрная Госпожа улыбалась.
  
  Глава 18. Четыре года
  
  Время в академии текло странно - не так, как дома, где дни нанизывались один на другой, похожие, как бусины на нитке. Здесь каждый семестр был иным, каждый год - ступенью, и оглядываясь назад, невозможно было поверить, что мальчишки, стоявшие в холодной комнате с тонкими одеялами, и юноши, сидящие сейчас на каменной скамье во дворе в последний вечер перед экзаменами, - одни и те же люди.
  
  Но они были. И три года между ними - три года, набитые до отказа уроками, поединками, смехом, ссорами, открытиями и тихими вечерами - оставили на каждом свой след.
  
  Второй год научил их контролю. Третий - мастерству. Четвёртый - пониманию того, что мастерство - лишь начало.
  
  На третьем году им разрешили боевую магию.
  
  Не сразу - постепенно, как открывают шлюз по одной заслонке. Сначала - щиты. Базовые, простые: стена энергии между собой и ударом. Белые маги создавали щиты из света - плотные, сияющие, как вторые стены. Чёрные - из тьмы, и тёмные щиты были иными: не стены, а водовороты, поглощающие удар, втягивающие его в себя, как омут втягивает воду.
  
  Эйвен помнил свой первый боевой щит - как тьма развернулась перед ним веером, густая, мерцающая звёздами, и атакующее заклинание Серены Нокс - лёгкое, учебное, но ощутимое - ударилось в него и исчезло. Просто - исчезло, как камень, брошенный в бездонный колодец.
  
  - Хорошо, - сказала Нокс. - Теперь - атака.
  
  Атака оказалась сложнее щита в десять раз. Щит - это "не пускай". Атака - это "направь, рассчитай, дозируй и пусти - но ровно столько, сколько нужно, не больше и не меньше, потому что больше - это разрушение, а меньше - это промах". Белые маги учились создавать снаряды из света - яркие, точные, обжигающие. Чёрные - сгустки тьмы, которые не обжигали, а разрушали, растворяли, обращали в ничто.
  
  Альден освоил боевую магию с пугающей естественностью. Его заклинания были такими же, как он сам: точными, мощными, красивыми. Сияющие копья света вылетали из его ладоней с убийственной грацией, и даже Нокс, наблюдавшая за ним, однажды обронила: "Валерон родился воином. Жаль, что он этого пока не понял".
  
  Эйвен учился медленнее. Боевая тьма требовала того, чего Чёрная Госпожа просила от него всегда: не силы, а намерения. Тьма не летела, как стрела, - она текла, обтекала, находила слабое место и просачивалась. Его атаки были непохожи на атаки других чёрных магов - не прямые удары, а нечто иное, змеиное, обволакивающее. Наставники наблюдали с интересом. Сторм, увидев однажды, как Эйвен обошёл щит противника тёмным потоком, зашедшим сбоку и снизу одновременно, сказал: "Если бы ты мог так фехтовать, тебе бы цены не было". Эйвен мог. И фехтовал - всё тем же лёгким клинком, всё тем же стилем змеи, только теперь к клинку добавились заклинания, и его бои стали не просто поединками, а чем-то похожим на танец - смертельный, красивый, невозможно быстрый.
  
  На третьем году случилась история с башней.
  
  Рован - потому что, разумеется, Рован - обнаружил, что заброшенная Северная башня, закрытая на ремонт (третий год подряд, что наводило на мысли о том, что ремонт - понятие философское), имеет незапертое окно на втором этаже, до которого можно добраться по водосточной трубе.
  
  - Там, - сказал он однажды вечером, влетев в комнату Эйвена с горящими глазами и ссадиной на подбородке, - целый этаж. Пустой. С камином. И видом на горы. И никого.
  
  - Нет, - сказали Эйвен и Альден одновременно.
  
  - Вы даже не знаете, что я хочу предложить!
  
  - Мы знаем, - сказал Альден. - Ты хочешь превратить заброшенную башню в наше тайное убежище, где мы будем собираться по вечерам, и это закончится очередным наказанием, и мне снова придётся переписывать свитки.
  
  - Ты переписывал свитки один раз, - заметил Рован.
  
  - Сто свитков. Сто, Рован. Я помню каждый.
  
  Они, разумеется, полезли.
  
  Все шестеро - потому что к четвёртому году их шестёрка была единым целым, и если один лез в авантюру, остальные лезли следом, ворча и ругаясь, но лезли. Даже Кейран, который обычно выражал несогласие молчанием, на этот раз выразил его, молча поднявшись по водосточной трубе первым.
  
  Башня оказалась всем, что обещал Рован, и даже больше. Круглая комната на третьем этаже - с камином (Эйвен зажёг его чёрным огнём, бездымным, ровным), с каменными скамьями вдоль стен, с узкими окнами, из которых открывался вид на всю долину. Они притащили сюда подушки, одеяла, свечи, запасы еды из посылок Хельги. Гарет, обнаруживший в себе талант к бытовой магии, наложил на окна заглушающие чары, чтобы их разговоры не были слышны снаружи. Финн, чей дар к зельеварению расцвёл за эти годы, наварил мазь, отпугивающую мышей и тараканов.
  
  Башня стала их местом. Местом, где не было наставников и расписания, где можно было просто быть - шестерым, без масок и без ролей. Здесь Рован рассказывал свои бесконечные истории - всё более сложные, всё более смешные, с деталями, которые он выдумывал с такой убедительностью, что отличить правду от вымысла было невозможно. Здесь Гарет, обнимая кружку с чаем Бригит (Эйвен делился запасами щедро), говорил о доме - о родительском поместье, о младших сёстрах, которых он обожал, о матери, которая писала ему каждую неделю длинные, полные любви и орфографических ошибок письма. Здесь Финн - не робкий, не запинающийся, а настоящий Финн, каким он становился только среди своих, - рассказывал о травах с такой страстью, что даже Альден слушал, забыв изображать скуку. Здесь Кейран иногда - редко, по особым случаям, как подарок - рассказывал о своих снах с Чёрной Госпожой, и его тихий голос в полутьме башни звучал как музыка.
  
  Здесь Альден однажды рассказал о родителях.
  
  Не о Кристиане - о нём они знали, о нём говорили часто. А о тех, кого не стало, когда Альден был слишком мал, чтобы помнить. О матери, от которой осталось только имя - Элеонора - и портрет в доме Валеронов, на котором женщина с золотыми волосами и синими глазами улыбалась так, что казалось - она вот-вот заговорит. Об отце - боевом маге, герое, чьё имя было в учебниках истории, но чьего голоса Альден не помнил.
  
  Он рассказывал это ровным голосом, глядя в огонь, и его лицо было спокойным, и только Эйвен - сидящий рядом, плечом к плечу, как всегда - чувствовал, как напряжено его тело. Как сжаты кулаки. Как трудно ему даётся каждое слово.
  
  Никто не утешал. Не потому что не хотели - потому что понимали: Альдену Валерону не нужно утешение. Ему нужно, чтобы его услышали. Просто услышали.
  
  Когда он замолчал, Рован - Рован, который всегда знал, что сказать и когда - негромко произнёс:
  
  - Твоя мать была красавицей, судя по тому, что получилось.
  
  Альден фыркнул. Потом засмеялся. И напряжение ушло, как уходит гроза, - быстро, без следа, оставляя после себя чистый воздух.
  
  К пятнадцати годам они изменились.
  
  Эйвен вытянулся - но не вширь, а вверх, став ещё более худым и длинным, отчего его фигура в чёрной мантии приобрела ту особую графичность, которая свойственна чёрным магам: силуэт, словно вырезанный из тени. Его волосы, по-прежнему чёрные как ночь, отросли до середины спины, и он носил их убранными в низкий хвост, перехваченный простым кожаным ремешком. Лицо стало определённее, резче - скулы обозначились чётко, подбородок заострился, и в сочетании с бледной кожей и тёмными глазами это делало его старше своих лет. Он по-прежнему был бледен - по-прежнему мёрз, по-прежнему носил тёплые свитера под мантией, по-прежнему грел руки о кружку с чаем, - но бледность эта стала не болезненной, а естественной, частью того, кем он был. Мантия магистра Дейла давно была возвращена - с благодарностью, с поклоном, - а на её месте появилась собственная, пошитая Хельгой по меркам, присланным в письме, подбитая горским мехом, зачарованная от холода Марет. Она была не такой сильной, как мантия мага, но достаточной, чтобы зимы не превращались в пытку.
  
  Его магия росла - неуклонно, мощно, как растёт дерево, пустившее корни в скалу. Чёрная Госпожа приходила к нему каждую ночь, и уроки во сне становились всё сложнее, всё глубже, уходя в такие области тёмного искусства, о которых не писали в учебниках. Серена Нокс, принявшая над ним личное наставничество на третьем году, говорила мало, но однажды обмолвилась Дейлу - Эйвен не должен был слышать, но слух у него был острый: "Мальчик обгоняет программу на два года. К выпуску он будет сильнее любого из нас. Кроме, может быть, Вариана."
  
  Его сердце оставалось прежним. Повреждённое, обожжённое, несущее на себе шрам той ночи. Целители осматривали его каждый семестр и каждый семестр качали головами. "Стабильно, - говорили они. - Но не улучшается. Будь осторожен с нагрузками. Будь осторожен с боевой магией. Будь осторожен." Эйвен кивал, благодарил, улыбался. И продолжал тренироваться - осторожно, да, но не меньше остальных. Сторм давно перестал пытаться его остановить и вместо этого просто следил - молча, внимательно, с готовностью, - и его присутствие на каждой тренировке Эйвена было негласным обещанием: если что - я здесь.
  
  Альден в пятнадцать был - ослепителен. Другого слова не подобрать. Он вырос в юношу такой красоты, что первокурсницы замирали, когда он проходил по коридору, и даже некоторые первокурсники. Золотые волосы, стянутые в хвост синей лентой - всегда синей, в цвет глаз, - падали до лопаток. Черты лица стали точнее, определённее, и в них проступило то, что на первом году было лишь намёком: порода. Поколения Валеронов смотрели из этих синих глаз, говорили этим голосом, двигались этим телом.
  
  Но внутри золотой оболочки жил другой Альден - тот, которого знали только шестеро. Всё ещё резкий, всё ещё нетерпеливый, всё ещё способный сказать вещь, от которой хотелось его стукнуть. Но - мягче. Не по краям, а по сути. Четыре года в комнате с пятью мальчишками, четыре года рядом с Эйвеном - терпеливым, упрямым, невозможным Эйвеном, который не позволял ему быть жестоким и не позволял быть одиноким, - четыре года писем от Хельги, которая писала и ему тоже (каждую неделю, с рецептами пирогов и вопросами о здоровье, и он отвечал, хотя ни за что не признался бы в этом), - всё это сделало своё дело. Колючки остались, но под ними, если знать, где искать, было тепло.
  
  Его магия была потрясающей. Белая энергия слушалась его, как слушается инструмент виртуоза, - мгновенно, точно, без зазора между намерением и исполнением. Боевая магия, целительные контуры, защитные сферы, артефакторика - во всём он был если не лучшим, то одним из лучших. Его и Эйвена по-прежнему ставили в пару на совместных заданиях, и их совместные работы были - по признанию наставников - уровня студентов старших курсов.
  
  Кристиан писал ему раз в месяц. Короткие, деловитые письма - "учись, не позорь имя, помни о долге". Альден отвечал такими же - короткими, деловитыми, безупречными. Но после каждого письма он уходил в башню один и сидел там до темноты, и никто не шёл за ним, потому что все знали: Альдену нужна не компания, а пространство.
  
  Все - кроме Эйвена, который через час приходил с двумя кружками чая и молча садился рядом. Они не разговаривали. Просто сидели - плечом к плечу, в тишине, глядя на закат, - и этого было достаточно.
  
  Гарет стал тем, кем обещал стать с первого дня, - скалой.
  
  Он вырос в широкоплечего, крепкого юношу - не красивого в том смысле, в каком был красив Альден, но надёжного, основательного, из тех людей, при взгляде на которых хочется сказать: "Вот на этого можно опереться". Его карие глаза оставались такими же большими и добрыми, как в двенадцать лет, и его улыбка - открытая, тёплая - не изменилась ни на волос. Он был среди них якорем, центром тяжести: когда ссорились Эйвен и Альден (а они ссорились регулярно, пылко и бессмысленно), именно Гарет разводил их, не повышая голоса. Когда Рован влипал в очередную историю, Гарет вытаскивал. Когда Финну было плохо - а Финну иногда было плохо, просто так, без причины, потому что тревога не всегда нуждается в поводе, - Гарет оказывался рядом.
  
  Его магия была не яркой. Не ослепительной. Но крепкой, как он сам. Его щиты выдерживали удары, которые пробивали щиты учеников вдвое сильнее. Его заклинания были простыми, но безотказными. Сторм, не склонный к похвалам, на четвёртом году сказал ему: "Ольмир, ты никогда не будешь придворным магом. Но ты будешь тем, кого придворные маги хотят видеть рядом в бою." Гарет принял это как лучший комплимент в своей жизни. И был прав.
  
  Рован остался Рованом - и это, пожалуй, было его главным достижением.
  
  Он не стал серьёзным. Не стал прилежным. Не стал тем учеником, которого ставят в пример. Он остался рыжим, зеленоглазым, остроносым хитрецом с лукавой усмешкой и талантом оказываться в неприятностях с грацией, достойной лучшего применения. Его оценки были неровными - блеск по одним предметам, позор по другим, и никакие усилия наставников не могли сделать эту кривую ровнее, потому что Рован учил только то, что ему нравилось, а нравилось ему далеко не всё.
  
  Но то, что ему нравилось, он знал виртуозно.
  
  Его магия была - странной. Не мощной, не утончённой, а именно странной: изобретательной, непредсказуемой, построенной на импровизации и интуиции. Он создавал заклинания, которых не было в учебниках, - комбинации, гибриды, помеси, работающие вопреки всякой теории. Ленар, проверяя его работу по артефакторике, однажды уставился на артефакт с таким выражением, словно перед ним лежала рыба, играющая на скрипке.
  
  - Это не должно работать, - сказал он.
  
  - Но работает, - ответил Рован.
  
  - Я знаю. Это и пугает.
  
  О семье Рован не рассказывал. Никогда. Ни в башне, ни за чаем, ни в разговорах по ночам. Фамилию свою он так и не назвал за четыре года. Эйвен не спрашивал. Никто не спрашивал. У каждого было право на свою тишину.
  
  Финн расцвёл.
  
  Не внешне - он остался маленьким, светловолосым, тонкокостным, с огромными серыми глазами, в которых по-прежнему жила настороженность. Но внутренне - Финн стал другим человеком. Или, вернее, стал собой - тем собой, которому прежде не хватало безопасности, чтобы проявиться.
  
  Его дар к зельеварению оказался исключительным. На третьем году наставник-ведьма перестала давать ему общие задания и начала индивидуальные - сложные, нестандартные, на грани между наукой и искусством. Финн варил зелья так, как другие люди пишут музыку: с интуицией, превосходящей знание, с чувством ингредиентов, которое невозможно выучить. Его укрепляющие эликсиры были лучшими на потоке. Его обезболивающие мази - мягче и действеннее, чем у целителей. А его яды - потому что зельевар, который не умеет варить яды, не зельевар, - были такими, что наставница запирала их в сейф и не показывала никому.
  
  Кроме Мирены. Мирена, приезжая навестить Эйвена, неизменно находила Финна, и они запирались в алхимической лаборатории на часы. Что именно они там делали, остальные предпочитали не знать. Но Финн после этих визитов ходил с блеском в глазах, а Мирена в письмах упоминала его с подозрительной частотой.
  
  Его робость не исчезла - она трансформировалась. Финн по-прежнему был тихим, по-прежнему краснел, когда к нему обращались незнакомые люди, по-прежнему предпочитал слушать, а не говорить. Но за этой тишиной теперь стояла не слабость, а выбор. Он мог говорить, когда хотел, - и когда говорил, его слушали, потому что Финн никогда не говорил зря.
  
  Кейран стал тенью Эйвена - не в смысле подражания, а в смысле дополнения. Если Эйвен был ночным небом, Кейран был той тьмой между звёзд, которая делает их видимыми.
  
  После инициации его магия раскрылась - мощно, стремительно, как раскрывается парус, поймавший ветер. Чёрная Госпожа приходила к нему во снах - реже, чем к Эйвену, по-другому, в другом обличии, но приходила. Его тьма была не такой, как у Эйвена, - не текучей, не змеиной, а плотной, тяжёлой, как горная порода. Его щиты были непробиваемыми. Его атаки - сокрушительными. Там, где Эйвен обтекал, Кейран - ломал.
  
  Он по-прежнему говорил мало. Но теперь его молчание было не стеной - оно было выбором, осознанным и уверенным. Он стал... спокойным. Не замкнутым - спокойным, как бывают спокойны глубокие озёра, в которых отражается небо. Среди шестерых он занял место, которое никто другой не мог занять: место тихой, надёжной силы, которая не кричит о себе, но которая есть, и все знают, что она есть, и от этого знания - легче.
  
  Между ним и Эйвеном установилась связь - не дружба в обычном смысле, а что-то более глубокое, более тихое. Связь двух людей, разделяющих одну тьму. Они чувствовали друг друга - не магией, а чем-то более древним: настроение, состояние, тень тревоги, отзвук боли. Иногда, на занятиях по контролю, их потоки синхронизировались - без усилий, без намерения, - и Нокс, наблюдая за этим, качала головой с выражением, которое было одновременно восхищением и беспокойством.
  
  Вечер перед экзаменами. Башня. Камин. Шестеро.
  
  Они сидели в своём обычном порядке - том, который сложился за годы, как складывается рисунок в калейдоскопе: не по плану, а по природе вещей. Эйвен - у камина, в кресле, с кружкой чая, с ногами, подтянутыми к груди. Альден - рядом, на каменной скамье, привалившись спиной к стене, с книгой на коленях (он читал даже здесь, даже сейчас). Гарет - на полу, скрестив ноги, широкий и спокойный, как валун. Рован - растянулся во весь рост, положив голову на подушку, украденную из общей комнаты три года назад. Финн - в углу, с блокнотом, в котором он записывал рецепты, и его перо двигалось бесшумно, как мышь. Кейран - у окна, неподвижный, глядящий на звёзды.
  
  Они молчали.
  
  Не тем молчанием, которое нужно заполнить, а тем, которое само по себе - разговор. Молчание людей, которым не нужно говорить, чтобы быть вместе. Четыре года. Четыре года бок о бок, и каждый знал о каждом столько, что хватило бы на целую книгу, и каждый знал, что знание это - не груз, а дар.
  
  Рован, конечно, нарушил тишину первым.
  
  - Четыре года, - сказал он в потолок. - Четыре года. Я помню, как вошёл в комнату шесть и подумал: "С этими людьми я проведу пять лет? Ну, хотя бы будет о чём рассказывать на похоронах."
  
  - Чьих похоронах? - спросил Гарет.
  
  - Своих, разумеется. Я был уверен, что не переживу первый семестр. И был прав - я не пережил. Тот Рован умер. Этот - новый, улучшенный, с лучшей причёской.
  
  - Причёска та же, - заметил Альден, не поднимая глаз от книги.
  
  - Причёска идеальна, Валерон. То, что ты не способен оценить совершенство, - это твоя проблема.
  
  Эйвен улыбнулся. Отпил чай. Посмотрел на них - на каждого, по очереди, медленно, как смотрят на вещи, которые хочешь запомнить.
  
  - Скоро экзамены, - сказал Финн. Не с тревогой - с констатацией.
  
  - Скоро экзамены, - подтвердил Эйвен.
  
  - Последние, - сказал Кейран от окна. Его голос был тихим, ровным, но в нём - если знать, как слушать - звучала нота, которой раньше не было. Грусть, может быть. Или осознание того, что что-то заканчивается.
  
  - Не последние, - поправил Альден. - Пятый год впереди. Ещё одна зима в этих стенах. Ещё одна порция каши, от которой хочется эмигрировать.
  
  - Ты любишь кашу, - сказал Эйвен.
  
  - Я терплю кашу. Это разные вещи.
  
  - Ты берёшь добавку.
  
  - Я растущий организм. Это не любовь, это необходимость.
  
  - Ты однажды съел три порции и попросил четвёртую.
  
  - Тенвальд, если ты не замолчишь, я расскажу всем, как ты разговариваешь с камином.
  
  - Я не разговариваю с камином.
  
  - "Милый камин, как я по тебе скучал, никогда не покидай меня..."
  
  - Это было один раз! И мне было двенадцать!
  
  Гарет засмеялся - негромко, глубоко, от живота. Рован захохотал, запрокинув голову. Финн хихикнул, прикрыв рот ладонью. Кейран отвернулся от окна, и на его лице - на его обычно невозмутимом лице - была улыбка. Настоящая, тёплая, незащищённая.
  
  Эйвен посмотрел на Альдена. Альден посмотрел на Эйвена. Чёрные глаза и синие. Четыре года.
  
  - Готов? - спросил Альден. Тихо. Только для двоих.
  
  - Готов, - ответил Эйвен. - А ты?
  
  - Всегда.
  
  Они улыбнулись друг другу - одинаково, зеркально, и в этих улыбках было всё: и соперничество, и дружба, и обещание, данное однажды ночью на ступенях и ни разу не нарушенное.
  
  За окном башни горели звёзды - те самые, что горели на плаще Чёрной Госпожи, на капюшоне Вариана, в глубине Чаши Посвящения. Холодные. Далёкие. Вечные.
  
  И шестеро юношей - уже не мальчишек, ещё не мужчин - сидели в своей башне, в своём мире, на пороге чего-то нового.
  
  Скоро экзамены.
  
  Потом начнётся последний год.
  
  А сегодня - камин, чай, смех и молчание. И этого было достаточно.
  
  Более чем достаточно.
  
  Глава 19. Канун
  
  Холм в академическом саду был их любимым местом для подготовки - не башня, где было уютно, но тесно, а именно холм: пологий, поросший густой травой, с одиноким раскидистым дубом на вершине, чьи ветви создавали тень достаточно широкую, чтобы шестеро юношей могли расположиться под ней со всеми своими свитками, книгами, тетрадями и припасами.
  
  День был тёплым - конец весны, последние дни перед экзаменами, и воздух пах скошенной травой, нагретым камнем и тем особым запахом цветущих садов, который бывает только в академиях, где садовники-маги заставляют розы цвести раньше срока. Солнце стояло высоко, и его лучи, пробиваясь сквозь листву дуба, рисовали на траве подвижный узор из света и тени.
  
  Они расположились привычным кругом - как в башне, как в комнате шесть, как везде, куда приходили вместе. Свитки развёрнуты, книги раскрыты, тетради исчёрканы пометками. Посередине - корзина с едой: пироги Хельги (последняя посылка, полученная три дня назад, уже наполовину разорённая), яблоки, сыр, хлеб, фляга с водой и отдельная, завёрнутая в тряпицу, банка с засахаренными вишнями Бригит, к которой Рован тянулся каждые пять минут, пока Эйвен не отодвинул её за спину с выражением матери, прячущей сладости от ребёнка.
  
  - Ещё раз, - сказал Эйвен, и в его голосе было терпение человека, объяснявшего одно и то же в десятый раз и готового объяснить в одиннадцатый. - Смотрите. Внимательно. Не на результат - на процесс.
  
  Он поднял руки - длинные, бледные, с тонкими пальцами, на которых поблёскивали чернильные пятна, - и позволил тьме выйти.
  
  Она потекла из его ладоней - не рывком, не вспышкой, а потоком, ровным, контролируемым, серебристо-чёрным. Лунное серебро - так называли этот оттенок чёрной энергии, когда она была полностью укрощена, полностью подчинена намерению мага. Не многие чёрные маги достигали его; большинство работали с чистой тьмой - густой, непроглядной. Но Эйвен, четыре года учившийся у Чёрной Госпожи, нашёл в своей тьме свет - не белый, не солнечный, а свой собственный, звёздный, и его магия светилась, как лунная дорожка на ночном море.
  
  Потоки серебристой тьмы переплелись между его пальцами - нить за нитью, слой за слоем, - и в воздухе над его ладонями возникло плетение. Сложное, многослойное, объёмное - защитный контур четвёртого порядка, тот самый, который на последнем занятии Нокс назвала "экзаменационным минимумом для высокого балла" и который у большинства учеников выходил кривым, дырявым и разваливался через десять секунд.
  
  У Эйвена он висел в воздухе - совершенный, сияющий, с мерцающими звёздочками в узлах переплетений, - и выглядел не как заклинание, а как украшение. Как ювелирное изделие из лунного света.
  
  - Вот, - сказал он. - Ключевой момент - третий узел. Видите, где потоки пересекаются? Здесь нельзя тянуть, здесь нужно отпустить. Тьма сама найдёт точку пересечения, если вы позволите ей. Белая энергия - то же самое, только вы не отпускаете, а направляете. Принцип один, метод - разный.
  
  Пятеро юношей смотрели на плетение. Точнее - пятеро юношей смотрели на Эйвена, и на их лицах было выражение, которое появлялось каждый раз, когда он демонстрировал что-то подобное: смесь восхищения, зависти и того особого чувства, которое бывает, когда наблюдаешь за мастером, - чувство, что ты присутствуешь при чём-то настоящем.
  
  - Прекратите, - сказал Эйвен.
  
  - Что прекратить? - спросил Рован невинно.
  
  - Смотреть вот так. Восторженно. Пытайтесь повторить.
  
  - Мы пытаемся, - сказал Гарет, глядя на собственные руки с выражением глубокого предательства. - Но у тебя это выглядит как... как...
  
  - Как магия, - подсказал Финн.
  
  - Мы и занимаемся магией, Финн.
  
  - Нет, я имею в виду - как настоящая магия. Как в легендах. У остальных это выглядит как попытка завязать узел на мокрой верёвке.
  
  - Это плетение четвёртого порядка, - сказал Эйвен, и его голос был ровным, но в нём проступала нотка ворчливости, которая появлялась, когда он чувствовал себя неловко из-за чужого восхищения. - Не волшебство, а техника. Повторяемая, воспроизводимая техника. Рован, покажи третий узел.
  
  Рован вздохнул, вытянул руки и попытался. Белая энергия вспыхнула на его ладонях - яркая, дерзкая, как сам Рован, - и потоки переплелись... примерно. Третий узел вышел кривым, четвёртый - отсутствовал, а пятый выглядел так, словно его завязывал пьяный моряк.
  
  - Ну, - сказал Рован, разглядывая своё творение с философским спокойствием, - это хотя бы не развалилось.
  
  Оно развалилось. С тихим хлопком и россыпью белых искр, осевших на траву.
  
  - В следующий раз, - сказал Эйвен. - Ещё раз. Третий узел - отпусти напряжение. Не тяни, не дави. Позволь потоку самому найти...
  
  - Тенвальд, - раздался голос Альдена.
  
  Альден сидел чуть в стороне, привалившись спиной к стволу дуба, и его собственное плетение висело над его ладонью - белое, сияющее, почти безупречное. Почти, потому что третий узел всё-таки был чуть смещён, и Альден это знал, и это раздражало его до скрежета зубов.
  
  - Тенвальд, - повторил он, убирая плетение одним движением. - Хватит нянчиться. Пойдём отработаем боевые.
  
  - Мы готовимся к теоретическому экзамену.
  
  - Теоретический экзамен мы сдадим во сне. Оба. Боевой - другое дело.
  
  - Боевой мы тоже сдадим.
  
  - Сдадим. Но я хочу сдать его идеально. А для этого мне нужен ты и твой щит.
  
  Эйвен посмотрел на него - тем взглядом, которым они обменивались четыре года: долгим, молчаливым, полным целых разговоров, сжатых в секунду.
  
  - Мы ещё не закончили с плетением, - сказал он.
  
  - Они справятся без тебя. Рован, ты справишься?
  
  - Нет, - честно ответил Рован.
  
  - Прекрасно. Значит, справишься. Пошли, Тенвальд.
  
  Эйвен вздохнул - тем вздохом, который за четыре года стал его визитной карточкой в общении с Альденом: вздох человека, осознающего, что сопротивление бесполезно. Он поднялся, отряхнул мантию и посмотрел на остальных.
  
  - Третий узел, - сказал он строго. - Отрабатывайте. Я вернусь и проверю.
  
  - Да, мама, - хором сказали Рован и Гарет.
  
  Они отошли на дальний край холма - туда, где трава переходила в ровную каменную площадку, оставшуюся от какого-то давно забытого сооружения. Достаточно далеко, чтобы случайный выброс не задел остальных, достаточно близко, чтобы те могли наблюдать, - и они наблюдали, потому что бой между Эйвеном и Альденом был зрелищем, от которого невозможно отвести глаз.
  
  - Щит, - сказал Альден, вставая напротив. Он снял верхнюю мантию, оставшись в тренировочной рубашке, и солнце зажгло его волосы так, что они казались расплавленным золотом. - Я должен ещё раз испытать щит. Полная мощность.
  
  Он поднял руки, и белая энергия хлынула из него - мощная, уверенная, ослепительная. Она развернулась перед ним стеной - не плоской, а выпуклой, многослойной, с переливами, как перламутр, и руны защиты вспыхнули в её толще одна за другой, складываясь в узор такой сложности, что Ленар заплакал бы от восторга.
  
  Щит встал - сияющий, непроницаемый, совершенный.
  
  Альден посмотрел на Эйвена из-за стены света.
  
  - Смотри. Правильно?
  
  Эйвен оценивающе оглядел щит. Обошёл его - медленно, внимательно, как обходят скульптуру в музее. Провёл ладонью в нескольких вершках от сияющей поверхности - не касаясь, просто чувствуя потоки, их плотность, их направление, их согласованность.
  
  - Идеально, - сказал он.
  
  - Точно?
  
  - Альден. Идеально. Третий узел - безупречен. Плотность равномерная. Руны синхронизированы. Это лучший щит, который я видел у кого-либо на нашем потоке. Включая старшекурсников.
  
  - Ну, это само собой, - сказал Альден, но его уши чуть порозовели, и Эйвен заметил, и они оба знали, что заметил, и оба сделали вид, что нет.
  
  - Тогда нападай, - сказал Альден.
  
  Эйвен отошёл на десять шагов. Встал. Вдохнул.
  
  И создал меч.
  
  Не клинок из стали - клинок из тьмы. Огромный, в полтора его роста, сияющий серебристо-чёрным светом, с лезвием тонким, как луч луны, и рукоятью, обвитой тёмными рунами. Он вырос из его ладони, как вырастает кристалл, - мгновенно, безупречно, - и Эйвен сжал рукоять обеими руками, и его тёмные глаза вспыхнули звёздами.
  
  На холме Рован присвистнул. Гарет вцепился в траву. Финн замер с яблоком на полпути ко рту. Кейран подался вперёд, и его глаза горели.
  
  Эйвен взмахнул - широко, мощно, вложив в удар всю силу, на которую был способен, - и сияющий клинок тьмы обрушился на щит Альдена.
  
  Удар.
  
  Вспышка - белая и чёрная одновременно, ослепительная, как столкновение двух молний. Воздух загудел, трава у их ног легла, земля вздрогнула. Свет и тьма столкнулись, переплелись, боролись - мгновение, два, - и разошлись.
  
  Щит стоял. Не дрогнув. Ни трещины, ни искажения, ни единой бреши. Идеальный, непоколебимый, как скала.
  
  - Ты что, - Альден опустил щит и уставился на Эйвена с выражением, в котором восторг и возмущение были перемешаны в равных долях, - убить меня хочешь?!
  
  - Я верю в твои способности, - ответил Эйвен спокойно, развеивая клинок. Тьма рассыпалась серебристыми искрами, которые опустились на траву и растаяли. - Твой щит идеален. Он выдержал бы и больше.
  
  - Больше?! Это был удар, которым можно снести крепостную стену!
  
  - Не стену. Половину стены. Максимум.
  
  - Тенвальд!
  
  - Теперь меняемся, - сказал Эйвен и встал на место Альдена.
  
  Он поднял руки - и тьма развернулась перед ним щитом. Другим - не таким, как у Альдена. Не стена, а сфера, полупрозрачная, мерцающая лунным серебром, с проблесками звёзд в глубине. Она окутала его, как кокон, - текучая, живая, дышащая.
  
  - Я жду, - сказал он из-за серебристой завесы.
  
  Альден оскалился. По-мальчишески, по-волчьи, с тем огнём в глазах, который загорался только в бою, - и белая энергия взревела в нём, как пламя в горне. Он вытянул руку, и из ладони вырвался клинок - нет, не клинок, меч, - пылающий белый меч, огромный, ослепительный, сотканный из чистого света, от которого воздух шипел и плавился.
  
  - Ну, держись, - сказал он.
  
  И ударил.
  
  Пылающий меч обрушился на щит Эйвена - и мир вспыхнул. Белое и чёрное, свет и тьма, жар и холод - столкнулись, переплелись, загрохотали. Серебристый щит прогнулся - на мгновение, на вершок, - и выпрямился, поглотив удар, растворив его в себе, как озеро растворяет брошенный камень. Круги побежали по поверхности щита - серебристые, расходящиеся, - и затихли.
  
  Щит стоял.
  
  Альден опустил меч. Посмотрел на щит. Посмотрел на Эйвена, видимого сквозь серебристую завесу, - бледного, спокойного, с звёздами в чёрных глазах.
  
  - Идеально, - сказал он. Тихо. С тем выражением, которое было только его - не зависть, не досада, а чистое, обжигающее уважение равного к равному.
  
  Эйвен опустил щит. Тьма втянулась обратно - в ладони, в жилы, в сердце, - и он стоял на каменной площадке, бледный, чуть тяжело дыша, но с ровной спиной и спокойным лицом.
  
  С холма донёсся одинокий свист Рована и аплодисменты Гарета.
  
  Альден развеял свой меч и подошёл ближе. Его глаза горели.
  
  - Устроим полноценный поединок? - спросил он, и в его голосе было предвкушение - то самое, мальчишеское, ненасытное, которое четыре года академии не смогли из него вытравить.
  
  Эйвен посмотрел на него. Закатное солнце золотило волосы Альдена, и его лицо - горящее, живое, красивое - было таким, каким бывало только в бою и в разговорах за полночь: настоящим.
  
  - Лучше пойдём спать, - сказал Эйвен. - Завтра экзамены.
  
  - Боишься проиграть?
  
  - Боюсь выиграть и слушать потом неделю, как ты объясняешь, почему это не считается.
  
  Альден открыл рот. Закрыл. Фыркнул.
  
  - Справедливо, - признал он.
  
  Они вернулись к дубу, где остальные уже собирали свитки и остатки еды. Солнце садилось за академические башни, и небо на западе было золотым и алым, а на востоке - уже синим, глубоким, с первыми проступающими звёздами.
  
  - Ну что, - сказал Рован, закидывая сумку на плечо, - все видели, как эти двое чуть не разнесли холм?
  
  - Мы не чуть, - поправил Альден. - Мы контролировали ситуацию.
  
  - Вы контролировали ситуацию так, что у меня яблоко из рук выбило ударной волной, - заметил Финн.
  
  - Жертвы неизбежны, - сказал Альден с непроницаемым лицом.
  
  Они спускались с холма вместе - шестеро, в последнем свете уходящего дня, - и их тени, длинные, вытянутые закатом, переплетались на траве.
  
  - Мы со всем справимся, - сказал Эйвен. Тихо. Не как вопрос - как утверждение. Как факт. Как обещание.
  
  - Конечно, справимся, - ответил Альден. - Мы - лучшие.
  
  - Мы - мы, - поправил Гарет.
  
  И это было точнее.
  
  Они вошли в корпус, разошлись по комнатам, и двери закрылись, и коридоры затихли, и академия погрузилась в ту особенную тишину, которая бывает накануне больших событий: напряжённую, звенящую, полную ожидания.
  
  Эйвен лёг. Натянул одеяло. Закрыл глаза.
  
  И где-то на границе сна и яви, в том мерцающем полумраке, где реальность истончается и пропускает свет из других миров, он почувствовал её. Прохладные пальцы на лбу. Запах звёзд. Голос, тёплый, единственный тёплый.
  
  Спи, маленький мой. Завтра - большой день.
  
  Он улыбнулся. И уснул.
  
  Глава 20. Экзамены
  
  Утро пришло слишком рано.
  
  Или, вернее, утро пришло ровно тогда, когда положено, - за час до рассвета, как всегда, как все четыре года, - но в день экзаменов время имело обыкновение сжиматься, и то, что вчера казалось "целой ночью впереди", превращалось в мгновение между закрытыми и открытыми глазами.
  
  Эйвен проснулся сам - за минуту до колокола. Тело знало расписание лучше, чем разум, и за четыре года выработало привычку, которую не могли сбить ни бессонница, ни волнение, ни ночные визиты Госпожи. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и слушал, как сердце стучит - ровно, спокойно, словно ему не предстоял день, способный решить многое.
  
  Стабильно, но не улучшается.
  
  Колокол ударил - низкий, гулкий, разносящийся по коридорам академии, как голос самих стен. Экзаменационный колокол звучал иначе, чем обычный утренний: глубже, протяжнее, с медной вибрацией, которая оседала в рёбрах и заставляла сердце биться чуть быстрее. Старая магия, вплетённая в бронзу ещё при первом ректоре, - не заклинание бодрости, а что-то тоньше: напоминание. Сегодня - важный день. Будь готов.
  
  Академия просыпалась иначе в дни экзаменов. Не было обычной сонной возни, хлопанья дверей, приглушённой ругани тех, кто опять проспал. Коридоры наполнялись тишиной особого рода - тишиной сотен молодых магов, которые одновременно встали, оделись и молча шли к умывальням, каждый погружённый в собственные мысли, собственные страхи, собственные надежды.
  
  Эйвен оделся - чёрная мантия, подбитая горским мехом, зачарованная Марет. Собрал волосы в низкий хвост, затянул кожаный ремешок. Посмотрел в зеркало - бледное лицо, тёмные спокойные глаза, - и вышел в коридор.
  
  Альден уже стоял у его двери, привалившись к стене с видом человека, ожидающего здесь уже давно, хотя прошло не больше минуты. Золотые волосы убраны назад, синяя лента на месте, мантия белая с серебряной застёжкой - безупречен, как всегда, но в глазах горел тот огонь, который Эйвен научился читать за четыре года. Не страх. Не волнение. Предвкушение.
  
  - Доброе утро, - сказал Эйвен.
  
  - Прекрасное утро, - поправил Альден.
  
  Они пошли вместе - как всегда, плечом к плечу, чёрный и белый, - и по дороге к ним присоединились остальные: Гарет, уже одетый и собранный, со спокойной улыбкой; Рован, с подозрительно помятым лицом, но бодрый; Финн, бледный, но сосредоточенный; Кейран, молчаливый, как тень Эйвена, идущий чуть позади и чуть левее.
  
  Шестеро.
  
  Четыре года.
  
  Экзаменационная неделя четвёртого года отличалась от всех предыдущих. На первом году экзамены проверяли знания. На втором - понимание. На третьем - навык. На четвёртом - всё сразу и кое-что сверх того: способность думать.
  
  Расписание висело на досках объявлений у входа в главный корпус, выписанное каллиграфическим почерком магистра-секретаря и заверенное печатью ректора:
  
  Первый день: Теория и прикладное мастерство. Второй день: Боевые испытания. Третий день: Артефакторика и зельеварение.
  
  Под расписанием, мелким курсивом, приписка, появлявшаяся только на четвёртом и пятом курсах: "Формат заданий определяется экзаменатором в момент испытания. Подготовиться ко всему невозможно. Постарайтесь подготовиться к главному - к себе."
  
  Рован прочитал приписку вслух, театрально нахмурился и сказал:
  
  - К себе я готов. Это ко всему остальному - вопросы.
  
  Экзаменационный зал четвёртого года располагался не в обычных аудиториях, а в Круглом зале - старейшем помещении академии, построенном, если верить легендам, ещё до того, как академия стала академией. Огромный, с купольным потолком, расписанным фресками, изображавшими историю магии от первых одарённых до основания королевства. Свет проникал через узкие окна под куполом и преломлялся в кристаллах, вмонтированных в стены, - так что зал всегда был залит мягким, ровным светом, не дающим теней.
  
  Четвёртый курс - шестьдесят три ученика - расположился на каменных скамьях, полукругом, лицом к возвышению, на котором стояли экзаменаторы. Ректор Сольберг - в своей ослепительно белой мантии, с лицом, не выражающим ничего и одновременно всё. Нокс - тёмная, прямая, с руками, сложенными перед собой, и глазами, которые обходили ряды учеников медленно, оценивающе, задерживаясь на каждом лице ровно столько, чтобы тот почувствовал. Сторм - в стороне, скрестив руки на груди, словно его присутствие здесь было чистой формальностью, хотя все знали, что он не пропустил ни одного экзамена за двадцать лет. Ленар - с блокнотом и пером, уже что-то записывающий, хотя экзамен ещё не начался. И Дейл - тихий, в своём обычном месте у стены, почти невидимый, но Эйвен знал, что он там, и от этого знания становилось чуть теплее.
  
  День первый. Теория и прикладное мастерство.
  
  Сольберг поднялся. Зал замер.
  
  - Четвёртый год, - сказал он, и голос его, негромкий, каким-то образом заполнил всё пространство от пола до купола, - это год, когда мы перестаём спрашивать вас, что вы знаете. И начинаем спрашивать, что вы понимаете.
  
  Он поднял руку - и в воздухе перед ним развернулся свиток. Не бумажный, сотканный из белой энергии, с буквами, горящими золотом.
  
  - Каждый из вас получит задание. Индивидуальное. Не одинаковое. Не справедливое, - он позволил себе тень улыбки, - потому что мир не справедлив, и маг должен уметь работать с тем, что ему дано, а не с тем, что он хотел бы получить.
  
  Свитки разлетелись - шестьдесят три полоски света, каждая нашла своего адресата и легла перед ним на камень.
  
  Эйвен посмотрел на свой.
  
  "Создайте защитный контур для жилого здания, способный выдержать комбинированную атаку белой и чёрной магии одновременно. Материалы: те, что доступны в зале. Время: два часа. Контур должен быть функционален, а не теоретичен."
  
  Он прочитал дважды. Комбинированная атака - белая и чёрная одновременно. Это означало, что контур должен работать на двух принципах: поглощать тьму и отражать свет, или наоборот, или - и Эйвен почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове, как щёлкает замок, когда ключ входит в скважину, - или не делить их вовсе.
  
  Он закрыл глаза. Вспомнил свой щит - вчерашний, на холме. Серебристый, мерцающий, со звёздами. Щит, который поглотил удар Альдена - удар белой энергии такой мощности, что трава легла, - и не дрогнул. Не потому что был крепче. А потому что был другим. Лунное серебро не боролось с белым пламенем - оно принимало его, растворяло, превращало в часть себя.
  
  Два часа. Защитный контур для здания. Не щит - контур. Сложнее, масштабнее, долговечнее.
  
  Эйвен открыл глаза, и они горели звёздами.
  
  Два часа пролетели как двадцать минут и как двадцать лет одновременно.
  
  Зал превратился в мастерскую - шестьдесят три мага работали, каждый над своим, и энергия, белая и чёрная, текла, переплеталась, сталкивалась, рождая в воздухе узоры, видимые только магическому зрению. Наставники ходили между рядами, наблюдали, записывали, но не вмешивались.
  
  Эйвен работал сосредоточенно и почти неподвижно - со стороны могло показаться, что он просто сидит с закрытыми глазами, вытянув руки перед собой. Но тьма текла из его ладоней - серебристая, лунная, - и сплеталась в воздухе в конструкцию такой сложности, что Нокс, проходя мимо, остановилась и стояла целую минуту, прежде чем двинуться дальше.
  
  Контур рос. Слой за слоем, нить за нитью. Не стена - паутина. Не барьер - фильтр. Эйвен вплетал в тьму принцип, которому Госпожа учила его месяц назад, в одном из тех ночных уроков, что выходили за рамки любых учебников: не сопротивляйся - преобразуй. Белая энергия, попадая в его контур, не разбивалась о стену - она проходила сквозь серебристые нити и теряла разрушительную силу, превращаясь в тепло. Чёрная энергия, попадая в контур, не поглощалась - она рассеивалась, распадалась на безопасные потоки, уходящие в землю.
  
  Когда он открыл глаза и опустил руки, перед ним висел защитный контур - серебристо-чёрная сеть, мерцающая, как звёздное небо, пойманное в паутину. Красивый. Функциональный.
  
  Нокс прошла мимо снова. Остановилась. Посмотрела. И Эйвен увидел, как уголок её губ дрогнул - не улыбка, но то, что у Серены Нокс заменяло улыбку.
  
  Альден получил другое задание: "Постройте многослойный целительный контур, способный одновременно стабилизировать повреждённые энергетические каналы трёх разных типов. Модель повреждений прилагается."
  
  Три типа. Одновременно. Это требовало не просто силы - это требовало хирургической точности, способности разделить внимание на три потока и вести каждый независимо, не теряя контроля ни над одним.
  
  Альден работал иначе, чем Эйвен, - не с закрытыми глазами и вытянутыми руками, а с открытыми, яростными, горящими, и его пальцы двигались в воздухе так, словно он дирижировал невидимым оркестром. Белая энергия подчинялась ему мгновенно - не текла, а летела, точная, послушная, ослепительная. Три потока, три контура, три цели - и все три работали безупречно.
  
  Когда он закончил - за двадцать минут до срока, - целительный контур сиял перед ним, как трёхслойная звезда, и каждый слой пульсировал в своём ритме, и все три ритма складывались в единую гармонию.
  
  Ленар, записывая результат, сломал перо. Взял другое. Сломал и его.
  
  Гарет получил задание, от которого у многих опустились бы руки: "Создайте защитный купол, способный выдержать одновременный удар трёх боевых магов уровня не ниже четвёртого курса. Купол должен защитить площадь, на которой могут разместиться десять человек."
  
  Гарет прочитал задание. Прочитал ещё раз. Посмотрел на свои руки - широкие, крепкие, с мозолями от меча и следами чернил на пальцах. Кивнул - самому себе, спокойно, как кивает каменщик, оценив стену, которую нужно возвести.
  
  И начал строить.
  
  Его купол рос медленно - не потому что Гарет был медлителен, а потому что каждый слой он проверял дважды, каждый узел укреплял втрое, каждую нить вплетал так, как вплетают брёвна в сруб - плотно, надёжно, навечно. Белая энергия под его руками не сияла и не летала - она ложилась, как камень ложится на камень, с тяжёлой, непоколебимой основательностью.
  
  Когда он закончил, купол не поражал воображение. Не мерцал звёздами, как контур Эйвена. Не сиял трёхслойной звездой, как целительный контур Альдена. Он просто стоял - матово-белый, массивный, непоколебимый. И когда Сторм - Сторм, мастер оружия, который не имел никакого отношения к этому экзамену, но каким-то образом оказался рядом, - подошёл и ударил по куполу кулаком, усиленным боевым заклинанием, купол не шелохнулся.
  
  Гарет позволил себе улыбнуться.
  
  Рован получил задание, которое заставило его поднять бровь, потом вторую, потом прочитать текст в третий раз: "Создайте заклинание, не описанное в учебных материалах, решающее практическую задачу по вашему выбору. Объясните принцип работы."
  
  Он сидел неподвижно минут пять - невиданное дело для Рована, который обычно не мог усидеть на месте и полминуты. Потом его зелёные глаза вспыхнули тем огнём, который его друзья знали, любили и немного боялись.
  
  Рован создал заклинание-переводчик. Не между языками - между типами магической энергии. Маленькую, хрупкую конструкцию из белых нитей, которая принимала заклинание, сплетённое одним магом, и трансформировала его так, что другой маг - с другим типом энергии - мог его прочитать, понять, а при достаточном мастерстве воспроизвести принцип своими средствами.
  
  Это не должно было работать. Белая и чёрная энергия следовали разным законам, разным логикам, как два языка, построенных на разных алфавитах. Перевести одно в другое было невозможно - это знал каждый первокурсник.
  
  Рован не знал. Или знал и решил, что ему всё равно.
  
  Конструкция была кривой. Неуклюжей. Нестабильной - она мерцала и подрагивала, словно собиралась развалиться каждую секунду, и каждую секунду почему-то не разваливалась. Она работала - криво, ненадёжно, с потерей половины информации, - но работала.
  
  Ленар взял третье перо. Посмотрел на него. Положил обратно. Достал чистый свиток и начал записывать формулу Рована с выражением человека, обнаружившего новый вид бабочки в собственном саду.
  
  Рован откинулся на скамье и сцепил руки за головой с таким видом, словно не сделал ничего особенного.
  
  Финн получил задание по зельеварению: "Составьте рецептуру восстанавливающего эликсира для мага с повреждёнными энергетическими каналами. Учтите: повреждения нанесены чёрной энергией, пациент - белый маг. Стандартные рецептуры неэффективны. Обоснуйте каждый компонент."
  
  Финн прочитал задание и побледнел - не от страха, а от чего-то другого, от того особого волнения, которое охватывает мастера, получившего задачу, для которой он рождён.
  
  Повреждения чёрной энергией у белого мага. Стандартные рецептуры неэффективны - потому что стандартные рецептуры рассчитаны на однородные повреждения, а чёрная энергия в белых каналах - это конфликт на клеточном уровне, это лёд в огне, это чужеродное в родном.
  
  Финн знал это. Знал не из учебников - из жизни. Четыре года рядом с Эйвеном, четыре года наблюдая, как тот мёрзнет, как потирает грудь после тренировок, как пьёт зелья, которые помогают, но не лечат. Четыре года разговоров с Миреной о травах, которые растут в горах и которых нет в академических гербариях. Четыре года собственных экспериментов - тихих, незаметных, в лаборатории, куда никто не заглядывал.
  
  Он писал быстро, мелким, точным почерком, и его перо не останавливалось ни на секунду. Рецептура разворачивалась на свитке - не стандартная, не из учебника, - его собственная, выращенная из знания и заботы и той особой интуиции, которая отличала его зельеварение от всех прочих. Горная арника для каналов, настоянная не на воде, а на талом горном снеге. Серебряный мох - редкий, растущий только в расщелинах, где сходятся потоки белой и чёрной энергии. Корень зимнего вереска для согревания изнутри. И - неожиданно, дерзко - три капли эссенции лунного камня, связующий элемент, который уравновешивал конфликт не подавлением, а примирением.
  
  Обоснование каждого компонента занимало отдельный абзац, написанный языком, в котором точность целителя сочеталась с поэзией алхимика.
  
  Наставница-ведьма, проверявшая его работу, читала молча. Перевернула последнюю страницу. Посмотрела на Финна поверх очков - долгим, долгим взглядом.
  
  - Вы проверяли эту рецептуру? - спросила она.
  
  - Частично, - ответил Финн тихо. - Отдельные компоненты. Полную формулу - нет. У меня не было... подходящего случая.
  
  Подходящего случая. Наставница посмотрела на него ещё раз - и Финн знал, что она поняла, для кого эта рецептура была создана на самом деле. Не для экзамена. Для друга.
  
  Кейран получил задание, от которого по залу прошёл холодок, потому что свиток перед ним потемнел, и буквы на нём горели не золотом, а серебром, и задание было подписано лично Нокс:
  
  "Продемонстрируйте полный контроль над чёрной энергией в замкнутом пространстве. Заполните сферу радиусом в три шага чёрной энергией максимальной плотности. Удерживайте одну минуту. Затем рассейте мгновенно, без остаточных следов."
  
  Заполнить. Удержать. Рассеять. Три шага, казавшиеся простыми, пока не задумаешься, что значит "максимальная плотность" чёрной энергии в замкнутом пространстве. Это означало - тьму, настолько густую, что в ней исчезнет свет. Тьму, настолько тяжёлую, что воздух станет вязким. Тьму, настолько опасную, что один миг потерянного контроля - и она сожрёт всё живое в радиусе трёх шагов, включая самого мага.
  
  Кейран встал. Молча, спокойно, как поднимается скала из воды - медленно, неостановимо. Вышел на свободное пространство в центре зала. Ученики по обе стороны инстинктивно подались назад.
  
  Он закрыл глаза.
  
  И отпустил тьму.
  
  Она хлынула из него - не серебристая, как у Эйвена, а чёрная, абсолютно чёрная, плотная, тяжёлая, как расплавленный камень. Сфера выросла в мгновение - три шага в диаметре, идеальная, - и тьма внутри неё была такой густой, что Кейран исчез. Полностью. Словно его никогда не было. Белые маги на ближайших скамьях отшатнулись - не от страха, от инстинкта: их энергия кричала, что рядом что-то опасное, чужеродное, враждебное самой их природе.
  
  Секунда. Две. Десять.
  
  Сфера стояла - неподвижная, непроницаемая, безупречная. Ни колебания, ни дрожи, ни единого намёка на нестабильность. Минута. Полная минута абсолютной тьмы, абсолютного контроля.
  
  А потом Кейран открыл глаза - и тьма исчезла. Не рассеялась. Не угасла. Исчезла - мгновенно, как выдох, как щелчок пальцев, как слово, сказанное тишине. Без остатка. Без следа. Без даже намёка на то, что мгновение назад здесь клубилась энергия, способная обратить камень в пыль.
  
  Кейран стоял в центре зала - бледный, спокойный, с каплями пота на висках. Единственный признак усилия.
  
  Нокс не двигалась. Не записывала. Стояла, и её тёмные глаза были прикованы к Кейрану, и в них было то выражение, которое появлялось так редко, что за четыре года его видели, может быть, трижды: не одобрение - узнавание. Она увидела что-то в этом мальчике, что знала по себе.
  
  Эйвен, наблюдавший со своего места, почувствовал отголосок - далёкий, приглушённый, но несомненный - как эхо грома в горах. Связь, которая соединяла его с Кейраном, отозвалась на выброс тьмы, как камертон отзывается на ноту. Он закрыл глаза. Улыбнулся.
  
  Молодец.
  
  День второй. Боевые испытания.
  
  Арена четвёртого года была больше, чем арена для первокурсников, - вдвое шире, вдвое глубже, с каменными стенами, покрытыми защитными рунами, которые светились тускло, как угли, готовые вспыхнуть при первом ударе. Скамьи для зрителей поднимались амфитеатром, и на них сидели не только четверокурсники, но и наставники, и несколько старших магов из совета академии, и - Эйвен заметил сразу - Дейл, в своём обычном месте у стены, незаметный, как всегда.
  
  Сторм стоял в центре арены.
  
  - Правила, - сказал он, и его голос отскочил от камня, усиленный акустикой, как от живых стен. - Те же, что на всех боевых испытаниях, с одним отличием. На четвёртом году я не назначаю пары. Вы выбираете противника сами.
  
  Пауза. По рядам прошёл шёпот.
  
  - Выбор говорит о маге больше, чем победа, - добавил Сторм. - У вас минута. Думайте.
  
  Минута. Шестьдесят ударов сердца. Шестьдесят три ученика смотрели друг на друга, и в их взглядах читались расчёт, и страх, и амбиции, и старые обиды, и новые надежды.
  
  Альден повернулся к Эйвену. Синие глаза горели.
  
  - Даже не думай, - сказал Эйвен.
  
  - Я только...
  
  - Нет.
  
  - Но...
  
  - Альден. Нет. Мы дрались на первом году, и они до сих пор это помнят. Выбери кого-нибудь, кто заставит тебя показать то, чего ещё никто не видел.
  
  Альден посмотрел на него - долго, с тем выражением, которое означало "ты прав, и я это ненавижу", - и отвернулся.
  
  Минута истекла.
  
  Сторм вызывал пары. Одна за другой, бой за боем, вспышка за вспышкой. Арена гудела от столкновений энергий, камни дрожали, руны на стенах вспыхивали и гасли, как молнии в бутылке.
  
  Гарет вышел первым из шестёрки. Его противник - крепкий белый маг с северного побережья, на голову выше Гарета и шире в плечах, известный тяжёлыми, сокрушительными ударами.
  
  Бой длился семь минут, и все семь минут Гарет стоял. Просто стоял. Его щит принимал удар за ударом - тяжёлые, грохочущие, от которых руны на стенах вспыхивали алым, - и не дрожал. Противник атаковал яростнее, мощнее, изобретательнее - комбинации, обманные движения, удар снизу, удар сверху, двойной удар с обеих сторон. Щит Гарета стоял. Как стена. Как скала. Как сама земля.
  
  А потом, когда противник выдохся - на седьмой минуте, с трясущимися руками и опустошёнными каналами, - Гарет опустил щит. Шагнул вперёд. И нанёс один удар. Один-единственный - простой, прямой, без изысков. Белая энергия ударила как молот - коротко, точно, неотразимо.
  
  Противник упал.
  
  Гарет подошёл и протянул ему руку.
  
  Сторм, стоявший у края арены, кивнул. Один раз. Этого было достаточно.
  
  Рован дрался так, как делал всё, - непредсказуемо, возмутительно и с таким видом, словно сам не понимал, что происходит. Его противник - техничный, аккуратный маг, один из лучших в защите - не мог его поймать. Рован не атаковал по правилам. Он атаковал по Ровану. Его заклинания летели под невозможными углами, его комбинации нарушали все законы боевой магии, его финты были не финтами - они были импровизацией, рождающейся в момент броска, и предугадать их было невозможно, потому что сам Рован не знал, что сделает через секунду.
  
  Победил он случайно. Или нарочно. Или одновременно. Его последнее заклинание - белый шар, закрученный спиралью, которая не должна была работать и которая работала, - обогнул щит противника сбоку, развернулся в воздухе и ударил в спину.
  
  - Это нечестно! - крикнул противник с земли.
  
  - Это Рован, - поправил Гарет со скамьи.
  
  Финн не дрался. Финн никогда не был бойцом, и его боевой экзамен проходил по другому протоколу - для магов, чья ценность лежала за пределами арены. Он продемонстрировал боевые зелья: три флакона, сваренные накануне, каждый из которых мог изменить ход поединка. Дымовое - мгновенная завеса, непроницаемая для магического зрения. Подавляющее - временно гасящее способность противника концентрировать энергию. И третье - укрепляющее, которое он бросил Гарету перед его боем и которое, возможно, было причиной того, что щит Гарета в тот день стоял особенно непоколебимо.
  
  Наставница-ведьма проверила все три. Понюхала. Попробовала каплю на язык. Посмотрела на Финна с выражением, в котором профессиональное уважение мешалось с чем-то, подозрительно похожим на материнскую гордость.
  
  Кейран выбрал себе противника - сильнейшего чёрного мага курса после Эйвена и самого Кейрана. Бой был коротким и страшным. Два чёрных мага на арене - это не поединок, это столкновение двух ночей, двух бездн, двух пропастей, глядящих друг в друга. Тьма против тьмы. Молчание против молчания.
  
  Кейран победил за три минуты. Его тьма обрушилась на противника - не змеиная, как у Эйвена, не изящная, не текучая. Тяжёлая. Сокрушительная. Как горный обвал. Щит противника треснул, как лёд под каблуком, и Кейран прижал его к камню стеной тьмы - плотной, непроницаемой, абсолютной - и держал, пока тот не поднял руку в знак поражения.
  
  Альден дрался последним. Он выбрал противницу - лучшую белую волшебницу курса, быструю, точную, с репутацией несокрушимого щита. Бой длился двенадцать минут, и все двенадцать минут арена полыхала белым огнём. Два белых мага, оба - на пределе, оба - блестящие, оба - красивые в бою так, как бывают красивы только те, для кого бой - родная стихия.
  
  Альден победил. Не силой - скоростью. Его заклинания летели так быстро, что глаз не успевал за ними: атака-финт-атака-щит-атака - непрерывный поток, безжалостный, ослепительный, совершенный. Он нашёл брешь в её защите на девятой минуте и бил в неё снова и снова, не давая закрыть, не давая перестроиться, не давая вздохнуть - пока щит не рухнул, и белая энергия Альдена, яростная, торжествующая, обрушилась на арену, как рассвет.
  
  Противница встала. Отряхнулась. Посмотрела на Альдена - без злости, с тем выражением, которое бывает у воина, встретившего достойного врага.
  
  - Валерон, - сказала она.
  
  - Да?
  
  - В следующий раз я тебя уложу.
  
  Альден улыбнулся - ослепительно, по-мальчишески, как умел только он.
  
  - Жду с нетерпением.
  
  Эйвен дрался предпоследним. Он выбрал себе противника тщательно - белого мага, сильного и опытного, с хорошей защитой и мощной атакой. Не сильнейшего - но достаточно сильного, чтобы показать то, что хотел показать.
  
  Бой начался медленно. Эйвен стоял на своей половине арены - чёрная мантия, чёрные волосы, чёрные глаза - и ждал. Противник атаковал первым: белый луч, точный, мощный, направленный в грудь.
  
  Эйвен не уклонился. Не поставил щит.
  
  Он позволил тьме выйти.
  
  Она потекла из него - лунное серебро, текучее, живое, - и обвила его тело, как плащ. Белый луч вошёл в серебристую тьму - и исчез. Не разбился, не отразился. Растворился. Как сахар в горячей воде. Как свет в глубокой воде. Как слово в тишине.
  
  Противник ударил снова - сильнее, яростнее. Результат тот же. И снова. И снова.
  
  А потом Эйвен двинулся.
  
  Не шагнул - потёк. Вперёд, вбок, по дуге - его движения были движениями тени, движениями воды, движениями змеи, - и тьма текла вместе с ним, вокруг него, за ним. Он не атаковал. Он обтекал. Каждое заклинание противника тонуло в серебристом потоке, каждый щит оказывался бесполезен, потому что тьма Эйвена не била в щит - она обходила его, обволакивала, находила щель, о которой щит не знал.
  
  Противник отступал, перестраивая защиту, - а Эйвен всё тёк, всё двигался, неуловимый, как лунный свет, как тень облака, как сон, который невозможно схватить.
  
  И наконец - один удар. Единственный. Сгусток серебристой тьмы, вылетевший из ниоткуда, обогнувший щит по немыслимой траектории, и коснувшийся противника - мягко, почти нежно, как кончики пальцев касаются щеки.
  
  Противник замер. Его щит рассыпался. Его заклинание угасло. Он стоял, окутанный серебристым сиянием, - обездвиженный, но невредимый.
  
  - Сдаюсь, - сказал он. Потом помолчал и добавил: - Я даже не видел, откуда это прилетело.
  
  - Никто не видел, - тихо сказал Дейл, стоявший у стены.
  
  Нокс не записывала. Она смотрела на Эйвена - и в её тёмных глазах было то выражение, которое было ответом на вопрос, заданный много лет назад: стоило ли бояться за этого мальчика? Или стоило бояться за тех, кто встанет против него?
  
  День третий. Артефакторика и зельеварение.
  
  Третий день прошёл тише - но не легче. Артефакторика требовала не силы, а мастерства, не мощи, а точности, и здесь каждый показал себя по-своему.
  
  Эйвен создал артефакт-светильник - маленький, с кулак, из обычного камня, в который он вплёл контур, превращающий чёрную энергию в мягкий серебристый свет. Ночник. Простой, практичный, красивый. Ленар повертел его в руках, поднёс к глазам, посмотрел на Эйвена с выражением, в котором научный восторг мешался с обидой за собственную неспособность придумать это первым, и унёс к себе для изучения.
  
  Альден создал защитный медальон - способный накопить энергию и выдать её одним мощным щитом в момент опасности. Изящный, практичный, мощный.
  
  Финн - и это было его торжество, его день, его звёздный час - представил не один артефакт, а три зелья: то самое восстанавливающее, описанное на первом экзамене, но теперь сваренное, настоящее, в трёх маленьких флаконах тёмного стекла. И обезболивающую мазь собственной рецептуры. И укрепляющий эликсир, который он варил четыре года, совершенствуя формулу снова и снова.
  
  Наставница-ведьма проверяла его зелья дольше всех. Потом подняла голову и сказала - громко, так, чтобы слышал весь зал:
  
  - Экзаменационная комиссия рекомендует передать рецептуру восстанавливающего эликсира в академический архив для дальнейшего изучения.
  
  Финн покраснел так, что его уши стали одного цвета с рыжими волосами Мирены. Рован, сидевший рядом, хлопнул его по спине так, что тот чуть не упал со скамьи.
  
  Результаты объявили вечером, в том же Круглом зале, при свечах, отчего фрески на куполе казались живыми - фигуры древних магов двигались в дрожащем свете, словно наблюдая за своими наследниками.
  
  Сольберг стоял на возвышении. Свитки с результатами лежали перед ним.
  
  - Четвёртый курс, - сказал он. - За четыре года вы прошли путь от детей, которые боялись собственной силы, до магов, которые начинают понимать, что сила - это не цель, а инструмент. И как всякий инструмент, она ценна лишь тем, что вы с ней делаете.
  
  Пауза. Свечи мерцали.
  
  - Первое место с высшим баллом - Эйвен Тенвальд.
  
  Тишина. Потом - негромкий гул, в котором не было удивления, потому что удивляться было нечему.
  
  - Второе место - Альден Валерон.
  
  Альден не шевельнулся. Его лицо было спокойным. Его глаза - нет. В них горело то, что горело всегда, - огонь, который невозможно было потушить никаким вторым местом.
  
  - С особой отметкой экзаменационной комиссии, - продолжил Сольберг, и что-то в его голосе изменилось, стало теплее, - за исключительные достижения в области зельеварения: Финн... - короткая пауза, словно ректор хотел дать моменту вес, - ...которого комиссия рекомендует к индивидуальному наставничеству на пятом году.
  
  Финн сидел, сжав руки в кулаки на коленях, и его огромные серые глаза блестели.
  
  - С отметкой за нестандартное мышление и создание заклинания, достойного академического исследования: Рован.
  
  Рован салютовал воображаемой шляпой.
  
  - За выдающиеся показатели в защитной магии: Гарет Ольмир.
  
  Гарет кивнул - спокойно, как всегда.
  
  - И за демонстрацию абсолютного контроля над чёрной энергией, уровень которого комиссия оценивает как исключительный для четвёртого курса: Кейран.
  
  Кейран сидел у окна. Не пошевелился. Но Эйвен - чувствовавший его так, как чувствуют второе сердцебиение, - ощутил, как по их связи прошла волна тепла.
  
  Позже, в башне, - потому что, разумеется, они оказались в башне, потому что где ещё быть после такого дня, - они сидели в привычном порядке: Эйвен у камина с чаем, Альден рядом, Гарет на полу, Рован растянулся, Финн в углу, Кейран у окна.
  
  - Индивидуальное наставничество, - сказал Рован, глядя на Финна. - Финн. Наш Финн. Мальчик, который на первом курсе боялся поднять руку.
  
  - Я не боялся, - тихо возразил Финн. - Я просто... не видел смысла.
  
  - А теперь?
  
  Финн посмотрел на свои руки. Маленькие, тонкие, с пятнами от трав на пальцах.
  
  - Теперь вижу, - сказал он.
  
  Тишина. Камин потрескивал.
  
  - Первое место, - сказал Альден, глядя в огонь. - Четвёртый год подряд.
  
  - Второе место, - ответил Эйвен ровно. - Четвёртый год подряд.
  
  Их глаза встретились. Чёрные и синие. Четыре года.
  
  - На пятом году, - сказал Альден, - я тебя обойду.
  
  - Попробуй, - сказал Эйвен.
  
  Они улыбнулись - одинаково, зеркально, - и это была не угроза и не шутка, а обещание. Старое, как их дружба. Крепкое, как щит Гарета. Непредсказуемое, как заклинания Рована. Тихое, как молчание Кейрана. Настоящее, как зелья Финна.
  
  За окном башни горели звёзды - те самые, что всегда, что везде, что на плаще Госпожи и на щите Эйвена и в глазах шестерых юношей, для которых этот мир был всё ещё полон обещаний.
  
  Четвёртый год - позади.
  
  Последний - впереди.
  
  Глава 21. Последний год
  
  Пятый год начался без торжественных речей.
  
  Ни церемонии, ни приветственного слова ректора, ни свечей в Круглом зале. Просто - утро первого дня, и на доске объявлений, там, где обычно висело расписание лекций, - один-единственный лист, написанный рукой Нокс, узнаваемой по острым, как её взгляд, буквам:
  
  "Пятый курс. Расписание аудиторных занятий: отсутствует. Индивидуальные наставничества: по договорённости с вашим наставником. Практические задания: будут объявляться по мере поступления. Группы - те же, что на четвёртом курсе. Добро пожаловать в последний год. Постарайтесь его пережить."
  
  Рован прочитал, перечитал и повернулся к остальным с выражением глубочайшего удовлетворения.
  
  - Никаких лекций, - сказал он. - Я ждал этого пять лет.
  
  - Не радуйся, - ответил Гарет. - "Постарайтесь пережить" - это Нокс. Она не шутит.
  
  - Нокс вообще никогда не шутит, - заметил Альден. - В этом и проблема.
  
  Нокс не шутила.
  
  Первое задание пришло на третий день - запечатанный свиток с чёрной печатью академии, доставленный совой в комнату Эйвена на рассвете. Он вскрыл его, прочитал и через десять минут шестеро стояли в его комнате - кто одетый, кто в одной рубашке, кто, в случае Рована, в одном сапоге.
  
  - Сопровождение торгового каравана, - сказал Эйвен, держа свиток так, чтобы все видели. - Маршрут: от Кленовой заставы до Медвежьего перевала. Четыре дня пути. Караванщик - купец по имени Бернард, везёт ткани и пряности в горные поселения. Угрозы: разбойничьи шайки на перевале, возможные стычки.
  
  - Разбойники, - повторил Альден, и его глаза зажглись.
  
  - Возможные, - подчеркнул Эйвен. - Наша задача - довести караван в целости. Не устроить побоище.
  
  - Одно другому не мешает.
  
  - Альден.
  
  - Ладно. Довести в целости. Скучно, но принято.
  
  Они собрались за час - четыре года научили их собираться быстро, а пятый год, как выяснилось, не давал на это и лишней минуты. Мантии сменились дорожной одеждой: плотные куртки, крепкие сапоги, плащи от дождя. Эйвен надел свою мантию Хельги поверх - горский мех и заклинания Марет грели лучше любого камина. Финн набил сумку склянками - зелья на все случаи, от порезов до отравлений. Кейран молча проверил ножны на поясе, хотя все знали, что его главное оружие - не клинок.
  
  У ворот академии их ждал наставник-сопровождающий - немолодой маг из младших преподавателей, седоватый, с усталым лицом человека, которому поручили шестерых молодых магов и который точно знал, чем это обычно заканчивается. Он окинул их взглядом, задержался на Эйвене, на Альдене, вздохнул и сказал:
  
  - Моя роль - наблюдать. Не помогать. Если вы попадёте в ситуацию, с которой не справитесь, я вмешаюсь. Но вам это не понравится, и вашим оценкам - тоже.
  
  Купец Бернард оказался грузным рыжебородым мужчиной с хитрыми глазами и голосом, способным перекричать горную бурю. Его караван - четыре телеги, гружённые тюками с тканью и бочонками пряностей, восемь лошадей и трое возчиков - выглядел мирно и даже уютно. Бернард посмотрел на шестерых юношей, которых ему прислали в качестве охраны, и его лицо прошло путь от сомнения через недоверие к философскому принятию неизбежного.
  
  - Мальчишки, - сказал он. - Мне прислали мальчишек.
  
  - Мы маги Королевской академии, - сказал Альден с тем достоинством, которое у него получалось так естественно, словно он родился с ним.
  
  - Вижу, что маги. Маги-мальчишки. Ну да ладно, на безрыбье и мальчишка - щит. Садитесь куда хотите, не путайтесь под ногами и не пугайте лошадей своими фокусами.
  
  - Мы будем рядом, - сказал Эйвен спокойно. - Вы не заметите нас, пока не понадобимся.
  
  Бернард посмотрел на него - на бледное лицо, на чёрные глаза, на мантию, от которой тянуло чем-то таким, от чего лошади прядали ушами, - и что-то в его взгляде изменилось. Не страх. Уважение - инстинктивное, то самое, которое простые люди испытывают к настоящим магам, даже если те выглядят как шестнадцатилетние мальчишки.
  
  - Ну, - сказал он, - тогда в путь.
  
  Первые два дня прошли спокойно. Дорога вилась через холмистую равнину, потом нырнула в лес - старый, густой, пахнущий хвоей и мокрой землёй. Караван двигался неспешно, лошади тянули телеги по разбитому тракту, колёса скрипели, Бернард ругался на ухабы и рассказывал возчикам истории, которые становились всё более невероятными с каждой остановкой.
  
  Шестеро расположились вокруг каравана - не потому что Эйвен приказал, а потому что за четыре года они научились занимать позиции без слов, как стая, которая знает своё построение. Гарет шёл впереди, рядом с первой телегой - широкоплечий, спокойный, заметный. Пусть видят. Пусть оценивают. Альден - сзади, прикрывая тыл, и его рука то и дело касалась рукояти меча на поясе - привычка Сторма, впитанная за годы тренировок. Рован - справа, на фланге, где лес подступал ближе всего, и его зелёные глаза обшаривали подлесок с цепкостью охотника. Финн - слева, ближе к телегам, где мог быстро добраться до раненого, если понадобится. Кейран - в тени, чуть поодаль, невидимый, неслышимый, но присутствующий.
  
  А Эйвен - везде. Он двигался между ними, тихий, внимательный, и его тьма - ленивая, приглушённая, как кот, дремлющий с открытым глазом, - ощупывала окрестности, ловя возмущения, чужие намерения, запах опасности.
  
  На привалах они менялись - дежурили парами, спали по очереди, и Бернард, наблюдавший за ними с нарастающим удивлением, на второй вечер сказал одному из возчиков:
  
  - Мальчишки, говорил я. Мальчишки. А они ходят как волки и спят как солдаты. Кто их так вымуштровал?
  
  - Академия, - ответил возчик.
  
  - Нет, - сказал Бернард задумчиво. - Академия учит магии. А эти - эти друг друга вымуштровали.
  
  Разбойники пришли на третий день.
  
  Перевал - узкое место между двумя скалистыми склонами, где дорога сужалась настолько, что телеги шли гуськом, - был идеальным местом для засады, и разбойники это знали. Их было двенадцать - не оборванцы из леса, а организованная шайка, с командиром, с оружием, с простой, отработанной тактикой: перегородить дорогу, напугать, ограбить, уйти.
  
  Эйвен почувствовал их раньше, чем увидел, - тьма внутри него шевельнулась, как сторожевой пёс, учуявший чужого. Он поднял руку - молча, одним жестом, и шестеро замерли, и караван встал, и Бернард, увидевший этот жест, побледнел и замолчал на полуслове.
  
  - Двенадцать, - тихо сказал Эйвен. - Впереди, за поворотом. Шестеро на дороге, шестеро на склонах. Арбалеты.
  
  - Арбалеты, - повторил Альден. - Против магов? Серьёзно?
  
  - Они не знают, что мы маги.
  
  - Узнают.
  
  - Альден, - голос Эйвена был ровным, как поверхность горного озера. - Без жертв.
  
  - Конечно без жертв. Я что, похож на...
  
  - Да.
  
  - Справедливо. Без жертв.
  
  Эйвен обернулся к остальным. Четыре пары глаз - серые, зелёные, карие и тёмные - смотрели на него, ожидая. Не приказа - решения. Между ними не было командира, потому что командир предполагает подчинённых, а они были равными. Но в моменты, когда требовалось решение, - быстрое, точное, единственно верное, - они смотрели на Эйвена. Не потому что он был сильнейшим. А потому что он видел.
  
  - Гарет - щит на караван. Полный купол. Финн - за щит, при раненых, если будут. Рован - те шестеро на склонах, нейтрализуй арбалеты, без увечий. Кейран - правый склон, тени. Альден - со мной, те, что на дороге.
  
  Пауза. Полсекунды.
  
  - Давайте.
  
  Щит Гарета встал первым - матово-белый, огромный, накрывший все четыре телеги, как шатёр. Бернард и возчики оказались внутри - в безопасности, в тишине, в мягком белом свете, отрезанные от того, что происходило снаружи.
  
  Рован действовал мгновенно и, как всегда, непредсказуемо. Шесть арбалетчиков на склонах - шесть арбалетов, которые одновременно вырвались из рук и взлетели в воздух, закружившись, как потерявшие направление птицы. Заклинание было, разумеется, не из учебника - Рован придумал его на ходу, на бегу, в момент броска, и оно не должно было работать на такой дистанции, и оно работало, потому что с Рованом всегда так.
  
  Арбалетчики, оставшиеся без оружия, замерли - кто от шока, кто от страха, кто от того особого оцепенения, которое охватывает человека, когда привычный мир внезапно перестаёт подчиняться правилам.
  
  На правом склоне Кейран поднялся из тени - буквально, как поднимается волна из тёмной воды, - и трое разбойников, увидевших фигуру в чёрном, возникшую из ниоткуда, с глазами, в которых клубилась тьма, оступились, попятились и сели на землю. Кейран не сделал ничего. Не ударил, не заколдовал, не произнёс ни слова. Просто стоял. Этого оказалось достаточно.
  
  А на дороге - на дороге был Альден.
  
  Шестеро разбойников - крепкие мужчины, вооружённые мечами и топорами, привыкшие к караванщикам и торговцам и не привыкшие к шестнадцатилетним юношам, из рук которых льётся свет, - увидели, как из-за поворота вышли двое. Чёрный и белый. Тень и пламя.
  
  - Добрый день, - сказал Эйвен.
  
  Он стоял спокойно, руки вдоль тела, но тьма вокруг него - серебристая, лунная, едва заметная - ожила, зашевелилась, потекла по земле, по камням, заполняя тени, сгущая воздух. Температура упала на несколько градусов. Лошади разбойников заржали и попятились.
  
  - Мы сопровождаем караван, - продолжил Эйвен тем же ровным голосом. - Вы стоите на дороге. Полагаю, это недоразумение.
  
  Командир разбойников - широкоплечий человек со шрамом через нос - посмотрел на Эйвена. Потом на Альдена, в руках которого белая энергия уже горела - не заклинанием, просто светом, просто демонстрацией того, что будет, если разговор пойдёт не в ту сторону. Потом - обратно на Эйвена, на серебристую тьму у его ног, на чёрные глаза, в которых горели звёзды.
  
  Командир был не дурак. Командир выжил двадцать лет на перевале не потому что был храбр, а потому что знал, когда отступить.
  
  - Недоразумение, - сказал он медленно. - Конечно. Мы просто... отдыхали. У дороги.
  
  - Прекрасно, - сказал Эйвен. - Тогда не будем мешать вашему отдыху.
  
  Разбойники расступились. Караван прошёл. Ни одного удара, ни одной капли крови, ни одного сломанного арбалета - ну, кроме тех шести, которые Рован уронил на камни после того, как они перестали летать, и которые, строго говоря, были не столько сломаны, сколько помяты.
  
  Бернард, когда щит Гарета опустился и купец увидел, что караван стоит за перевалом, а разбойники - позади, - посмотрел на шестерых юношей долгим, долгим взглядом.
  
  - Мальчишки, - сказал он. Потом покачал головой. - Нет. Не мальчишки.
  
  Это было первое задание. Не последнее.
  
  За осень и зиму пятого года задания приходили одно за другим - разные, непредсказуемые, не похожие друг на друга, как не похожи дни в жизни настоящего мага. Академия больше не учила их - академия проверяла, готовы ли они к тому, что ждёт за её стенами.
  
  Они упокаивали нежить.
  
  Это случилось в ноябре - холодном, сыром, с туманами, которые ползли по равнине, как живые существа. Деревня на окраине королевских земель, двенадцать дворов, перепуганные крестьяне и старое кладбище за околицей, на котором что-то поднималось по ночам.
  
  Эйвен и Кейран работали вместе - две тьмы, два потока, два русла одной реки. Нежить - три десятка неупокоенных, поднятых то ли старым проклятием, то ли сдвигом энергетических потоков - не была опасна для опытных магов, но для деревни, где не было ни единого одарённого, она была смертельным ужасом.
  
  Они вышли на кладбище ночью - потому что нежить спит днём и просыпается в темноте, и упокоить её можно только когда она поднялась. Эйвен стоял в центре кладбища, и его тьма - серебристая, лунная - текла из ладоней, расходилась по земле, проникала в могилы, касалась того, что лежало внутри. Не разрушая - успокаивая. Тише. Спите. Ваше время прошло. Отпустите.
  
  Кейран стоял на краю, и его тьма - тяжёлая, плотная - держала периметр, не давая неупокоенным разбрестись, мягко, но непреклонно возвращая поднявшихся обратно в круг серебристого света Эйвена.
  
  Альден и Гарет стояли между кладбищем и деревней - стена и щит, свет и уверенность, чтобы ни один неупокоенный не прошёл к живым. Рован - за их спинами, готовый к любой неожиданности. Финн - в деревне, у постели старика, которого нежить напугала до сердечного удара, с зельями и тихим голосом.
  
  К рассвету кладбище было чистым. Тридцать неупокоенных легли обратно - мирно, спокойно, навсегда. Эйвен стоял посреди тишины, бледный до синевы, с инеем на ресницах и ледяными руками, и сердце в его груди стучало тяжело, неровно, как стучит молотком кузнец по остывающему металлу. Кейран подошёл молча, снял свой плащ и набросил ему на плечи. Их глаза встретились - тёмные и тёмные, - и в этом взгляде было всё, что не требовало слов.
  
  Деревенский старейшина вышел к ним утром - трясущийся, со слезами, с хлебом и солью на вышитом полотенце.
  
  - Благодарствуйте, - сказал он, кланяясь. - Три месяца не спали. Три месяца каждую ночь мертвецы ходили. Дети плакали. Скотина дохла от страха. Мы уж думали - всё, конец нашей деревне.
  
  - Они больше не встанут, - сказал Эйвен. - Я наложил постоянное упокоение.
  
  Старейшина поклонился ещё раз - низко, до земли, - и Рован, стоявший рядом, отвернулся, потому что у него вдруг защипало в носу.
  
  Они работали в лечебнице.
  
  Это было, пожалуй, самым тяжёлым заданием - не физически, не магически, а по-человечески. Городская лечебница при храме - длинный зал, пропахший травами и болью, где на узких койках лежали те, кого не смогли вылечить обычные лекари. Маги-целители приходили раз в неделю, но их было мало, а больных - много, и шестерых пятикурсников прислали на подмогу.
  
  Альден - Альден, который дрался как бог войны, который создавал щиты из чистого солнечного огня - провёл три дня у постели умирающей девочки шести лет, плетя целительные контуры с таким терпением и нежностью, что старший целитель лечебницы остановился, посмотрел и тихо ушёл, чтобы не мешать.
  
  Девочка выжила.
  
  Альден вышел из лечебницы на четвёртый день - серый, с тёмными кругами под глазами, с руками, дрожащими от истощения, - и когда Эйвен молча протянул ему кружку горячего чая, взял её обеими руками и пил долго, маленькими глотками, глядя в никуда.
  
  - Шесть лет, - сказал он наконец. - Ей шесть лет, Тенвальд.
  
  - Ты её спас.
  
  - Я провёл три дня, пытаясь сделать то, что настоящий целитель сделал бы за час.
  
  - Настоящий целитель не приходил три дня. Ты - пришёл.
  
  Альден посмотрел на него. В синих глазах - не огонь, не дерзость. Что-то другое. Что-то тише, глубже, что-то, чего раньше не было и что теперь останется навсегда.
  
  - Я не хочу быть боевым магом, - сказал он. Тихо. Впервые. - Не только. Я хочу... я хочу, чтобы это имело смысл. Вся эта сила. Я хочу, чтобы она была для чего-то.
  
  Эйвен не ответил. Просто сел рядом - плечом к плечу, как всегда, как в башне после писем Кристиана, как на ступенях в ту первую ночь. И они сидели молча, и пар поднимался над двумя кружками, и мир был тяжёлым и настоящим.
  
  Финн в лечебнице был незаменим. Его зелья - обезболивающие, укрепляющие, восстанавливающие - творили то, что не могли обычные лекарские снадобья. Он ходил между койками, тихий, маленький, с огромными серыми глазами, полными сочувствия, и его руки - тонкие, с пятнами от трав на пальцах - раздавали склянки, меняли повязки, касались лбов, проверяя температуру. Больные звали его "маленький лекарь" и просили его прийти ещё.
  
  Они искали редкие травы в горах - задание, которое звучало безобидно и оказалось чем угодно, только не безобидным. Горы не прощали беспечности, и трёхдневный поход по козьим тропам, в снегу по колено, с ветром, который резал лицо как ножом, был испытанием на выносливость, а не на магию.
  
  Эйвен, выросший в горах, вёл их - уверенно, привычно, читая склон, как другие читают книгу. Здесь камни ненадёжны, здесь снег скрывает расщелину, здесь ветер меняет направление, здесь - привал, потому что через полчаса начнётся метель и переждать её лучше за этим выступом. Остальные следовали за ним и впервые видели его другим - не тихим академическим отличником, не бледным магом в чёрной мантии, а горцем, сыном скал, для которого холод и высота были родным домом.
  
  - Тенвальд, - сказал Альден на второй вечер, когда они сидели в пещере, пережидая метель, и Эйвен развёл чёрный огонь одним движением ладони, - ты мог бы предупредить, что горы - это ад.
  
  - Горы - это дом, - поправил Эйвен. - Ад - это когда не знаешь гор. Ты не знал.
  
  - Теперь знаю. Спасибо. Больше не хочу.
  
  Финн нашёл все семь трав из списка - включая серебряный мох, растущий в расщелинах на высоте, куда нормальный человек не полезет, и куда Финн полез, цепляясь за камни пальцами, побелевшими от холода, с упрямством, которого от него никто не ожидал - кроме тех, кто знал его по-настоящему.
  
  Между заданиями - индивидуальные наставничества. Часы, проведённые один на один с тем, кто видел тебя насквозь и работал именно с тем, что нуждалось в работе.
  
  Эйвен работал с Нокс - и их занятия проходили в такой тишине, что казалось, башня, где они встречались, вымирала. Нокс не разговаривала, когда учила. Она показывала, и Эйвен повторял, и между ними текла тьма - её и его, разная, но говорящая на одном языке. Она учила его тому, что нельзя было показать при других: грани контроля, балансирование на краю, искусство позволить тьме быть свободной - и не потерять себя в ней. Она учила его видеть свою слабость - сердце, которое не выдержит того, что выдержит тьма, - и работать с ней, а не вопреки ей.
  
  - Твоя сила растёт быстрее, чем твоё тело может вынести, - сказала она однажды, и это было одно из немногих предложений, которые она произнесла за всё занятие. - Ты знаешь это.
  
  - Знаю.
  
  - И ты не остановишься.
  
  - Нет.
  
  - Тогда научись быть точным. Идеально точным. Не сильным - точным. Точность не требует от сердца того, чего оно не может дать.
  
  Альден работал с ректором Сольбергом - и это удивило всех, включая самого Альдена. Ректор, который обычно не вёл индивидуальных наставничеств, вызвал его к себе в первую неделю пятого года, и они провели за закрытыми дверями три часа, после которых Альден вышел с таким выражением лица, словно ему сообщили одновременно лучшую и худшую новость в его жизни.
  
  Он не рассказал, о чём они говорили. Даже Эйвену. Единственное, что он сказал - тем вечером в башне, глядя в огонь:
  
  - Сольберг сказал, что сила без сострадания - это разрушение. Даже белая. Особенно белая.
  
  И замолчал. И Эйвен не спрашивал.
  
  Гарет работал со Стормом - и их занятия были тяжёлыми, физическими, потными, с лязгом стали и грохотом щитов. Сторм не учил Гарета быть сильнее - он учил его быть умнее. Когда отступить. Когда переждать. Когда щит важнее меча и когда меч важнее щита. И - самое трудное - когда позволить другим защищать себя.
  
  Рован работал с Ленаром - и их занятия были хаосом, восторгом, спором и открытием одновременно. Ленар не исправлял Рована - он подбрасывал ему задачи, одну безумнее другой, и наблюдал, как рыжий хитрец находил решения, которых не существовало минуту назад. Они создавали заклинания, которые не должны были работать. Большинство не работало. Некоторые - работали, и тогда Ленар хватался за свиток, а Рован хватался за голову, потому что не мог объяснить, что именно он только что сделал.
  
  Финн работал с наставницей-ведьмой, и их занятия проходили в лаборатории - среди колб, перегонных кубов, сушёных трав, живых растений в горшках и запахов, от которых кружилась голова. Она учила его тому, чему не учили в академии: старому зельеварению, ведьмовскому, построенному на интуиции и знании природы, а не на формулах и расчётах. Тому зельеварению, которому его когда-то начинали учить тётушки Эйвена и которое Мирена продолжала передавать ему в письмах, исписанных мелким почерком и пахнущих горными травами.
  
  Кейран работал с Нокс - отдельно от Эйвена, в другие дни, в другом ритме. Об их занятиях он не говорил вовсе - не потому что скрывал, а потому что то, чему его учила Нокс, лежало в области, для которой слова были слишком грубым инструментом. Но после каждого занятия его тьма становилась плотнее, глубже, спокойнее - как озеро, которое с каждым днём делается темнее и тише, и дно его уходит всё глубже, и никто не знает, насколько оно глубоко.
  
  Зима сменилась весной. Весна - приближением экзаменов. Но теперь это слово - "экзамены" - значило не то, что год назад. Не свитки, не задания, не теория. Выпускные испытания. Последние. Те, после которых они перестанут быть учениками и станут магами.
  
  Однажды вечером - один из последних вечеров перед выпускными - они сидели в башне, и каждый молчал о своём, и молчание было таким полным, таким тёплым, таким настоящим, что нарушить его было бы преступлением.
  
  Рован, конечно, нарушил.
  
  - Пять лет, - сказал он, глядя в потолок. - Когда я сюда приехал, я думал, что продержусь максимум год. Потом меня выгонят, я стану бродячим фокусником, буду показывать трюки на ярмарках и жить припеваючи.
  
  - И что изменилось? - спросил Финн.
  
  Рован повернул голову и посмотрел на них - на шестерых, на каждого по очереди, медленно, как запоминая.
  
  - Вы, - сказал он. Просто. Без шуток. Без историй. Без маски. - Вы изменились. То есть - вы изменили. Меня. Всё.
  
  Тишина.
  
  - Рован, - сказал Альден, - если ты сейчас заплачешь, я тебя не утешу.
  
  - Если я заплачу, - ответил Рован, - это будет от смеха над твоим лицом, Валерон.
  
  И башня наполнилась смехом - тем самым, негромким, тёплым, который бывает только между людьми, знающими друг друга так глубоко, что для смеха не нужна причина.
  
  Эйвен смотрел на них - на своих, на единственных - и думал о том, что пять лет назад он приехал сюда один, маленький чёрный маг с повреждённым сердцем и ледяными руками, и ему было страшно, хотя он не показывал этого, и холодно, хотя он привык.
  
  А теперь - теперь ему было тепло.
  
  Не от мантии. Не от камина. Не от зелий.
  
  От них.
  
  Глава 22. Склеп
  
  - Опять нежить, - простонал Рован, разворачивая свиток с заданием так, словно тот был пропитан ядом. - Опять. Нежить. Почему всегда нежить? Почему нельзя получить задание вроде "сопроводите принцессу на бал" или "проверьте качество вина в королевских погребах"?
  
  - Потому что ты маг, а не шут при дворе, - ответил Альден, уже застёгивая дорожную куртку. - Хотя разница, конечно, невелика.
  
  - Я её боюсь, - сказал Рован, и в его голосе шутка мешалась с чем-то настоящим, с тем честным признанием, которое он позволял себе только при своих. - Серьёзно. Мертвецы, которые ходят. Это противоестественно. Это мерзко. Мне каждый раз снятся кошмары потом.
  
  - Именно поэтому твои заклинания действуют ещё быстрее и действеннее, - сказал Альден, и это не было шуткой. - Страх - прекрасный ускоритель. Ты так стремишься, чтобы они легли обратно, что они ложатся, не успев подняться.
  
  Рован посмотрел на Альдена с выражением человека, получившего комплимент, замаскированный под оскорбление, и не уверенного, какая часть больше.
  
  - Собираемся, - сказал Эйвен, поднимаясь. - Полная выкладка: амулеты, зелья, ритуальные принадлежности. Финн - травы и противоядия, полный набор. Кейран - запечатывающие руны. Гарет...
  
  - Я знаю, - сказал Гарет.
  
  - Знаю, что знаешь. И главное, - Эйвен посмотрел на Рована, - карту не забудьте.
  
  - Один раз! - вспыхнул Рован. - Один раз мы забыли карту!
  
  - И бегали по окрестностям полдня, пытаясь найти кладбище, которое было в трёхстах шагах от дороги, - закончил Гарет.
  
  - За рощей! Его не было видно за рощей!
  
  - Его было видно с холма, на котором ты стоял.
  
  - Я смотрел в другую сторону!
  
  - Карту, - повторил Эйвен.
  
  Местность была глухой - из тех уголков королевства, куда дороги не столько вели, сколько терялись, превращаясь из утоптанных трактов в тропы, из троп - в намёки на тропы, из намёков - в ничего. Лес здесь был старым и тёмным, не тем уютным лесом академических окрестностей, а настоящей чащей - с деревьями, чьи стволы в три обхвата помнили времена, когда на этих землях не было ни дорог, ни деревень, ни людей.
  
  Заброшенный замок они увидели издалека - и он не понравился никому.
  
  Не руины - что-то хуже руин. Руины честны: они говорят "здесь было, и этого больше нет". Этот замок молчал. Его стены стояли - почерневшие, покрытые мхом и плющом, но целые. Башни - две из четырёх - ещё не обрушились, и их силуэты на фоне серого неба выглядели как обгорелые пальцы, указывающие в небо. Ворота - распахнуты, но не сорваны, словно кто-то ушёл и забыл закрыть за собой. И тишина. Полная, мёртвая, давящая тишина, в которой даже ветер замолкал, словно не решаясь войти.
  
  Склеп находился под замком - его вход, тяжёлая каменная дверь с полустёртыми рунами, был виден в основании западной башни.
  
  - Мне он не нравится, - сказал Рован.
  
  Он стоял чуть позади остальных, и его лицо - обычно живое, готовое к шутке - было неподвижным. Зелёные глаза обшаривали замок, двор, стены, и в них было то выражение, которое появлялось у Рована крайне редко: абсолютная серьёзность.
  
  - Он какой-то особенно мерзкий, - добавил он тихо.
  
  Эйвен стоял впереди, и его тьма - та ленивая, приглушённая тьма, которая обычно дремала, как кот, - была напряжена. Натянута. Каждая нить в нём звенела, как струна, задетая невидимым пальцем. Он чувствовал - не видел, не слышал, а чувствовал всем телом, всей тьмой, всем тем, что сделало его чёрным магом, - энергию этого места. Тяжёлую. Густую. Древнюю.
  
  Энергию смерти.
  
  Не ту, что оставляют неупокоенные - бледную, тоскливую, пахнущую сырой землёй и забвением. Это была другая смерть. Старая. Сознательная. Голодная.
  
  - Я согласен с Рованом, - сказал он, и его голос был ровным, но в нём слышалось напряжение, - здесь очень тяжёлая энергия смерти. Давайте начнём утром. Мне нужно время, чтобы...
  
  - Утром? - Альден посмотрел на небо. - Сейчас только немного после полудня. Нам хватит времени. Что нам тут, ночевать?
  
  - Альден...
  
  - Тенвальд, мы упокоили тридцать мертвецов на кладбище за одну ночь. Это склеп. Сколько там может быть?
  
  Эйвен посмотрел на него. Потом на склеп. Потом снова на Альдена.
  
  Он хотел сказать: что-то не так. Я чувствую что-то, чему нет названия в учебниках. Что-то старое и страшное. Нам нужно больше времени, больше подготовки, больше знания о том, что ждёт внизу.
  
  Но Альден уже шёл к входу, и Гарет шёл за ним, и Финн проверял сумку с зельями, и Кейран молча встал рядом с Эйвеном, и его тёмные глаза говорили: я тоже чувствую. Но мы вместе.
  
  - Хорошо, - сказал Эйвен. - Готовимся.
  
  Они готовились тщательно - как учили, как отработали на десятке предыдущих заданий. Амулеты защиты - на каждом, заряженные заранее. Заклинания рассеивания - сплетены и удерживаются наготове, как стрелы, натянутые на тетиве. Травы - сухие пучки серебряной полыни и белого чистотела, чей дым отгонял нежить, - в руках Финна, готового поджечь их. Ритуальные кинжалы - на поясах Эйвена и Кейрана, потому что упокоение древней нежити иногда требовало крови.
  
  Печать на входе в склеп была старой - очень старой, стёртой временем и дождями, но всё ещё державшейся. Эйвен провёл ладонью по камню, и его тьма коснулась печати, и он ощутил - как ощущают ожог, мгновенно, всем телом - мощь того, что было заперто внутри.
  
  Не надо, - прошептал голос внутри. Не Госпожи. Его собственный. Голос мальчика, который в восемь лет усмирил чёрный вихрь и знал, какова цена.
  
  Он вскрыл печать.
  
  Склеп уходил вниз - глубоко, гораздо глубже, чем должен был уходить обычный родовой склеп. Ступени были вырезаны в скале - широкие, отполированные временем, с желобками по краям, в которых когда-то текло масло для светильников. Сейчас желобки были пусты и сухи, и единственным светом был свет магии: серебристое сияние Эйвена впереди и мягкий белый огонь Альдена за ним.
  
  Шестеро спускались в тишине. Воздух становился холоднее с каждой ступенью - не тем холодом, к которому Эйвен привык, не холодом чёрной энергии, а другим: холодом места, из которого ушла жизнь. Каждый вдох был как глоток ледяной воды. Стены блестели от влаги, и в её каплях отражался серебристый свет, дробясь на тысячи мерцающих точек, отчего казалось, что они спускаются в звёздное небо, опрокинутое под землю.
  
  - Здесь глубоко, - прошептал Финн. - Слишком глубоко для обычного склепа.
  
  - Это не обычный склеп, - ответил Эйвен. Его голос был тихим, напряжённым, и тьма вокруг него двигалась - не лениво, не сонно, а настороженно, как двигается зверь, почуявший хищника крупнее себя.
  
  Они прошли первый уровень - пустые ниши, пустые саркофаги, открытые и разграбленные давным-давно. Второй - коридор, сужающийся, с потолком, нависающим так низко, что Гарету пришлось пригнуться. Третий - зал, круглый, с колоннами, и здесь...
  
  Здесь Эйвен остановился.
  
  Тьма внутри него взвыла - беззвучно, но так, что Кейран, шедший рядом, вздрогнул и схватился за стену. Потому что за колоннами, в глубине зала, в темноте, которую не мог пробить даже серебряный свет, - было что-то. Не нежить. Не мертвец. Не призрак и не тень.
  
  Что-то, что было мертво так давно, что смерть стала его жизнью.
  
  - Нам нужно уходить, - сказал Эйвен.
  
  Его голос был спокоен. Абсолютно спокоен. И именно это спокойствие - не крик, не шёпот, а ровный, контролируемый голос человека, который видит опасность и знает ей имя - заставило всех замереть.
  
  - Нам нужно уходить и запечатать склеп, - повторил он, уже отступая, уже разворачиваясь, и его рука нашла руку Кейрана и сжала. - Здесь древний лич. Мы его не одолеем.
  
  Секунда тишины. Одна секунда, в которую вместилось всё: понимание, страх, расчёт, решение.
  
  - Отходим, - сказал Альден. Мгновенно. Без споров, без вопросов, без "ты уверен?". Четыре года рядом с Эйвеном научили его одному: когда Тенвальд говорит "уходим" этим голосом - ты уходишь.
  
  Они начали отступать - медленно, не поворачиваясь спиной к залу, шаг за шагом, ступень за ступенью. Гарет - последним, лицом к темноте, щит наготове. Финн - впереди, освещая путь наверх. Рован - рядом с Финном, и его руки дрожали, но заклинания на кончиках пальцев не дрожали. Кейран - рядом с Эйвеном, их тьма переплеталась, создавая стену между ними и тем, что лежало в глубине.
  
  Они почти добрались до первого уровня, когда лич их почуял.
  
  Это было похоже на то, как просыпается вулкан.
  
  Сначала - дрожь. Едва ощутимая, как рябь на воде от брошенного камня. Стены склепа вздрогнули. Капли влаги замерли, повисли в воздухе, как маленькие хрустальные шарики, а потом упали, все разом, и звук их падения был как тысяча колокольчиков, звенящих разом.
  
  Потом - холод. Не тот, к которому привыкли чёрные маги. Холод мертвеца, холод могилы, холод того, что не должно существовать и существует вопреки всему. Он ударил волной - снизу, из глубины, - и Финн задохнулся, и Рован побелел, и даже Альден, чья белая энергия грела его изнутри, как печь, почувствовал, как ледяные пальцы сжали его рёбра.
  
  А потом из темноты потянулись щупальца.
  
  Не физические - энергетические. Потоки чёрной, гнилой, извращённой энергии, которая когда-то была магией, а теперь стала чем-то иным: голодом. Чистым, незамутнённым, вечным голодом мёртвого, который хочет жить. Щупальца ползли по стенам, по потолку, по ступеням - тёмные, маслянистые, пульсирующие, - и за ними оставался запах, от которого перехватывало горло: сладковатый, тяжёлый, запах разложения и старой крови.
  
  И миазмы - невидимые, но осязаемые облака смертоносной энергии, от которых трескались амулеты на груди и тускнели защитные руны.
  
  - Щит! - крикнул Эйвен.
  
  Они с Альденом ударили одновременно - без слов, без договорённости, на чистом инстинкте четырёх лет бок о бок. Тьма и свет. Серебро и золото. Двойной щит встал поперёк коридора - не просто щит, а стена, сплетённая из двух энергий, из двух магий, из двух воль, направленных к одной цели: не пустить.
  
  За щитом бесновалась смерть.
  
  Щупальца ударили в стену - и стена содрогнулась, но выстояла. Ударили снова - с яростью, с голодом, с тупой, нечеловеческой настойчивостью создания, у которого впереди вечность и которое может бить снова и снова, потому что у мёртвых не бывает усталости. Миазмы обтекали щит, искали щели, пробовали края на прочность - и там, где они касались камня, камень чернел и крошился.
  
  - Держим и отходим! - голос Эйвена звенел сталью. - Не останавливаемся! Гарет - прикрой фланги! Кейран - усиль мою сторону! Рован, Финн - наверх, расчистите выход!
  
  Они отступали. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Медленно - мучительно медленно, потому что щит нужно было двигать вместе с собой, а лич давил, давил, давил, и каждый шаг назад давался как десять шагов вперёд. Эйвен чувствовал, как тьма в нём горит - не серебром, а белым огнём, - и сердце стучало слишком быстро, слишком неровно, и в висках пульсировала боль, и он знал, что долго не выдержит, и знал, что выдержит столько, сколько нужно.
  
  Рядом Альден горел - белый огонь хлестал из него потоком, мощным, ослепительным, жадным до битвы, и его лицо было яростным, прекрасным в своей ярости, и он держал свою половину щита так, как держат меч - не защищаясь, а угрожая.
  
  Кейран встал за спиной Эйвена и вплёл свою тьму в его - тяжёлую, плотную, горную, - и щит стал толще, крепче, и щупальца на мгновение отпрянули, словно обжёгшись.
  
  Гарет прикрывал фланги - его собственные щиты, матово-белые, непробиваемые, стояли по бокам коридора, отсекая миазмы, которые пытались обойти двойной щит по стенам.
  
  Они добрались до выхода.
  
  Снаружи бесновался ад.
  
  Буря, не природная, обрушилась на замок и окрестности, как кулак обезумевшего великана. Ветер рвал деревья с корнем - вековые стволы трещали и падали с грохотом, от которого дрожала земля. Камни - обломки стен, куски скальной породы - летали в воздухе, как пущенные из пращи, беспорядочно, смертоносно. Небо потемнело, хотя до заката было далеко, и в этой неестественной тьме метались сполохи - грязно-зелёные, болезненные, как гной в ране.
  
  Энергия лича - разбуженного, разъярённого, рвущегося из-под земли - била фонтаном из входа в склеп и растекалась по земле, отравляя всё, чего касалась. Трава чернела. Плющ на стенах замка свернулся и опал мёртвыми листьями. Воздух пах железом и гнилью.
  
  - Мы должны его запечатать! - прокричал Эйвен сквозь рёв бури. Ветер рвал его голос, уносил слова, и он кричал снова, вкладывая в крик не только голос, но и тьму, и она несла слова к каждому из пятерых. - Если он вырвется - он уничтожит всё в радиусе дневного перехода! Деревни! Людей!
  
  - Печать! - крикнул Альден в ответ. Его золотые волосы бились на ветру, как знамя, и белая энергия вокруг него полыхала так ярко, что на него было больно смотреть. - Мы с тобой! Двойная печать! Остальные - прикрытие!
  
  Гарет не ответил - он уже ставил щит. Огромный, куполом, над всеми шестерыми - но не от лича, а от бури. Камень размером с голову ударил в щит и разлетелся осколками. Дерево - целое дерево, вырванное с корнем, - пролетело над ними и врезалось в стену замка с грохотом, от которого содрогнулась земля.
  
  Рован стоял рядом с Гаретом, и его руки были подняты, и белая энергия текла из них - не заклинанием, не потоком, а подпоркой, усилением, как контрфорс усиливает стену. Его лицо было серым от страха, и его зубы стучали, но его магия была ровной, безотказной, безупречной - потому что Рован боялся, и именно поэтому его магия работала лучше, чем когда-либо.
  
  Финн стоял в центре, под защитой двух щитов, и его руки были заняты - склянки, травы, повязки, - он готовился к тому, что будет после, потому что Финн всегда думал о том, что будет после.
  
  Кейран держал периметр - его тьма стояла стеной по краям купола Гарета, отсекая миазмы, которые ползли по земле, как чёрная вода.
  
  А в центре - Эйвен и Альден.
  
  Лицом к лицу. Чёрные глаза и синие.
  
  Они не говорили. Слова были не нужны - четыре года, тысяча ночей, десять тысяч взглядов, сотня ссор и тысяча примирений создали между ними язык, для которого не нужны звуки. Эйвен поднял правую руку. Альден поднял левую. Их ладони встретились - ледяная и горячая - и они почувствовали друг друга, как чувствуют два берега одной реки.
  
  Эйвен достал ритуальный кинжал - фамильный, привезённый из замка в горах, с клинком из чёрной стали, холодным, как зимняя ночь.
  
  Альден достал свой - светлый, с белой рукоятью, академический, выданный на третьем курсе.
  
  Они провели лезвиями по ладоням - одновременно, не сговариваясь, не отводя глаз друг от друга. Боль - короткая, острая. Кровь алая, горячая выступила и потекла по пальцам, смешиваясь, когда они снова соединили руки.
  
  Кровь потекла вниз - тонкой струйкой, на камень, на порог склепа, - и там, где она падала, камень зашипел, и от него пошёл пар, и в паре заклубилось что-то: не цвет, не свет, а сила. Чистая, первозданная сила двух магов, отданная добровольно, вплетённая в кровь.
  
  Они начали плести.
  
  Эйвен вёл тьму - серебристую, лунную, - и она выходила из него вместе с кровью, окрашиваясь в алый, становясь чем-то новым, чем-то, у чего нет названия в учебниках. Кипящее серебро, переплетённое с красным, - живое заклинание, растущее как кристалл, как дерево, как песня.
  
  Альден вёл свет - белый, золотой, ослепительный, - и он выходил из него потоком, подхватывал кровь, вбирал её, и золото мешалось с алым, и кипящее золото переплеталось с кипящим серебром, и две силы, два языка, два мира сплетались в одно.
  
  Печать росла.
  
  Круг - от порога склепа вправо, по камню, по земле, по корням мёртвых деревьев. Руны - не заученные, не из книг, а рождающиеся в момент плетения, продиктованные не знанием, а необходимостью. Кровь и сила, тьма и свет, серебро и золото - всё это текло из двух магов, из двух ладоней, сжатых вместе, и ложилось на землю линией, от которой шёл жар и холод одновременно.
  
  Лич бился. Чуял. Знал, что его запирают, что дверь закрывается, что вечность, которую он провёл, ожидая - жертву, кровь, жизнь, - ускользает. Щупальца рвались из склепа - яростнее, отчаяннее, - и миазмы густели, и буря выла, и камни летели, и Гарет с Рованом держали купол на пределе, скрипя зубами.
  
  У Эйвена темнело в глазах.
  
  Сердце. Проклятое, повреждённое, упрямое сердце, которое четыре года билось ровно, которое целители каждый семестр называли "стабильным", - сердце подводило. Он чувствовал, как оно спотыкается, сбивается с ритма, как музыкант, потерявший такт. Тьма текла из него слишком быстро, забирая слишком много, и кровь текла из ладони, и мир вокруг плыл, и Альден рядом тоже дышал тяжело, хрипло, и его лицо было белым, и пот стекал по вискам, и его каналы горели - Эйвен чувствовал их жар через сомкнутые ладони.
  
  Я не могу остановиться. Если круг не замкнётся - всё было зря. Он вырвется. Он убьёт их. Он убьёт Альдена, Гарета, Рована, Финна, Кейрана. Он убьёт деревни за лесом. Он убьёт всех.
  
  Я не могу быть слабым. Я не могу подвести Альдена. Он держит свою половину. Я должен держать свою.
  
  Круг был замкнут на три четверти. Ещё четверть. Ещё несколько шагов. Ещё несколько ударов сердца, которых у него, может быть, не осталось.
  
  Госпожа.
  
  Он позвал - не вслух, не словом, а всем собой, тем способом, которым звал её с восьми лет, которым звал в ту страшную ночь, когда тьма пожрала его отца, которым звал каждый раз, когда мир становился слишком тяжёлым для мальчика с ледяными руками и горящим сердцем.
  
  Госпожа, мне нужна помощь. Я должен спасти их. Я должен замкнуть круг. Я не могу быть слабым.
  
  И Чёрная Госпожа откликнулась.
  
  Она пришла - не во сне, не в видении, а наяву, здесь, сейчас, в рёве бури и грохоте камней, в запахе крови и смерти, в мире, который трещал по швам. Она пришла - и мир замер.
  
  Не время. Не буря. Не лич. Замер - Эйвен. Внутри. В самой глубине, там, где тьма и свет ещё не разделились, там, где бьётся то, что делает человека - человеком.
  
  Он увидел её - или почувствовал, или стал ею на одно мгновение, - прекрасную деву в чёрном плаще, усыпанном звёздами, с глазами, в которых горела вселенная, с руками, которые когда-то гладили его по волосам и говорили "потерпи, маленький мой".
  
  Ты позвал, - сказала она. Не словами. Тем, что глубже слов.
  
  Я должен спасти их.
  
  Знаю.
  
  Мне не хватает силы.
  
  Знаю. Поэтому я здесь.
  
  И она дала ему крылья.
  
  Тьма - его тьма, серебристая, лунная, та, что текла по жилам как ледяная река, та, что горела звёздами на кончиках пальцев, та, что была его проклятием и его даром, - тьма хлынула из него. Из спины, из лопаток, из того места, где кости ближе всего к коже, - хлынула потоком, неудержимым, как река, прорвавшая плотину, и развернулась за его спиной двумя огромными крыльями.
  
  Серебристо-чёрными. Мерцающими. Живыми.
  
  Крылья тьмы - дар Чёрной Госпожи, знак того, что маг перешагнул грань между обычным и высшим, между силой и мастерством, между тем, кто использует тьму, и тем, кто есть тьма.
  
  Боль исчезла. Холод исчез. Слабость, и дрожь, и тьма перед глазами - всё исчезло, как исчезает ночь при первом луче солнца, только наоборот: тьма поглотила слабость и выпустила силу.
  
  Сила хлынула в него - чистая, безбрежная, бездонная, как ночное небо, и сердце - повреждённое, израненное, упрямое - застучало ровно. Не выздоровело. Не исцелилось. Но - держалось. Госпожа держала его, как держат ладонями хрупкий сосуд, - нежно, бережно, непреклонно.
  
  Альден рядом - Альден, чья рука была сжата в руке Эйвена, чья кровь текла вместе с его кровью - почувствовал. Вздрогнул. Повернул голову и увидел крылья - огромные, серебристо-чёрные, развернувшиеся за спиной его друга, как паруса корабля, поймавшего ветер, - и его синие глаза расширились, и его губы разомкнулись, но он не сказал ничего. Только сжал руку Эйвена крепче. И его собственная сила - белая, золотая, горящая - вспыхнула ярче, словно отвечая.
  
  Они замкнули круг.
  
  Последняя четверть - в десять ударов сердца. Кипящее золото и сияющее серебро слились, сомкнулись, стали одним - и круг печати вспыхнул, и руны загорелись, и земля вздрогнула, и из склепа донёсся звук, который невозможно описать словами: вой, и стон, и скрежет, и тишина - всё разом, всё в одном мгновении.
  
  Печать встала.
  
  И Эйвен упал.
  
  Его крылья растаяли. Его глаза закатились. Его тело обмякло, и если бы Альден не держал его за окровавленную руку, он рухнул бы лицом в грязь.
  
  Альден подхватил его. Или попытался - потому что в ту же секунду его собственные ноги подогнулись, и мир перед глазами поплыл, и белый огонь в нём погас, и он успел только одно: притянуть Эйвена к себе, чтобы тот не упал на камни.
  
  Они упали вместе. Чёрный и белый. На холодную, мёртвую землю, у порога склепа, запечатанного навечно.
  
  Буря стихла мгновенно.
  
  Как будто кто-то задул свечу. Ветер - умолк. Камни - перестали летать и попадали на землю с глухим стуком. Деревья - те, что ещё стояли, - замерли. Небо начало светлеть, и серый, болезненный полумрак сменился обычным пасмурным днём, и тишина, наступившая после бури, была такой полной, такой оглушительной, что в ней было слышно, как Финн дышит - часто, неровно, - и как Гарет медленно, медленно опускает щит, и как Рован садится на землю, потому что его ноги больше не держат.
  
  - Финн! - крикнул Кейран, и это был первый раз за всё время, когда кто-то слышал, как Кейран кричит.
  
  Финн уже бежал. Упал на колени рядом с двумя неподвижными телами, и его руки делали то, чему их учили: проверяли пульс, дыхание, зрачки.
  
  - Альден - жар, обожжённые каналы, без сознания, стабилен, - он говорил быстро, точно, без эмоций, как говорят целители в бою, откладывая чувства на потом. - Эйвен...
  
  Он замолчал. Его пальцы лежали на шее Эйвена - там, где пульс должен был биться ровно и сильно, - и они чувствовали... почти ничего. Тонкое, нитевидное биение, слабое, как последнее дрожание струны.
  
  - Эйвен - сердце, - сказал Финн, и его голос дрогнул, и он стиснул зубы и не позволил ему дрогнуть снова. - Слабый пульс. Неровный. Дыхание поверхностное. Он холодный... очень холодный. Мне нужны грелки. Горячая вода. Стимулирующее зелье, но не больше двух капель, каналы могут не выдержать. И... - Он посмотрел на Кейрана, на Гарета, на Рована. - И помощь. Настоящая помощь. Мне одному его не вытянуть.
  
  Наставники прибыли через час.
  
  Вырвавшаяся энергия лича была так сильна, так ощутима даже на расстоянии, что в академии её почувствовали - как землетрясение, как удар грома среди ясного неба. Нокс почувствовала первой - потому что тьма говорила с ней так же, как говорила с Эйвеном, и в тот момент, когда лич проснулся, она вскочила из-за стола, опрокинув чернильницу, и уже бежала к дверям. Дейл - следом. Сторм - следом за Дейлом, потому что у Сторма было чутьё на опасность, выработанное двадцатью годами на поле боя. С ними - два целителя, белые маги с серьёзными лицами и тяжёлыми сумками.
  
  Они нашли шестерых у входа в склеп.
  
  Четверо - на ногах. Измотанные, бледные, но на ногах. Гарет стоял, привалившись к стене, и его руки висели как плети - он отдал всё, что мог, щиту, и его энергия была выжата досуха. Рован сидел на камне, обхватив колени, и его лицо было серым, и зелёные глаза - пустыми от усталости. Кейран стоял над двумя лежащими телами - прямой, неподвижный, и его тьма - последние остатки, последние капли - окутывала их, тонкая, как дыхание, как последняя нить, удерживающая мир от распада. Финн - на коленях рядом с Эйвеном, с флаконами в руках, с побелевшим лицом.
  
  Двое - на земле. Рядом, плечом к плечу, как всегда - и в башне, и на привалах, и здесь, на краю жизни.
  
  Нокс подошла к склепу. Посмотрела на печать.
  
  Круг - замкнутый, безупречный, горящий мягким сиянием, в котором серебро и золото были неразделимы, как вдох и выдох, как день и ночь, как тьма и свет. Кровь двух магов - чёрного и белого - преобразовалась в чистое магическое серебро, живое, пульсирующее, мерцающее в такт биению двух сердец, которые сейчас едва бились.
  
  - Печать крови, - сказала Нокс. Тихо. Почти шёпотом. - Смешанная. Чёрная и белая кровь. Двойное плетение.
  
  Она повернулась к Дейлу. Их глаза встретились.
  
  - Давно никто не создавал такой печати, - сказал Дейл.
  
  - Давно никому не приходилось, - ответила Нокс. И в её голосе - низком, ровном, хриплом - было что-то, чего её ученики никогда не слышали. Страх. Не за печать. За того, кто её создал.
  
  Целители работали быстро.
  
  Альден - жар, обожжённые каналы, истощение. Серьёзно, болезненно, но не смертельно. Белая энергия, хлынувшая из него потоком во время печати, опалила его собственные каналы изнутри, как огонь опаляет трубу, через которую проходит слишком долго и слишком яростно. Больно. Долго заживать. Но каналы - целы, тело - крепкое, молодое, оно справится.
  
  Эйвен...
  
  Эйвен чуть дышал. Его кожа была холодной - не просто холодной, а ледяной, такой, какой бывает кожа у тех, кого достали из горной реки зимой. Губы - синие. Пальцы - белые. Пульс - нитевидный, едва ощутимый, с паузами, от которых у целителя, державшего его запястье, белели костяшки.
  
  Сердце. Проклятое сердце, повреждённое в восемь лет, израненное снова - получив крылья, получив силу, пропустив через себя поток, для которого не было создано, оно надорвалось, сбилось, как часы, у которых сломалась пружина, и теперь билось слабо, неровно, с пропусками, которые длились вечность.
  
  Два целителя с трудом стабилизировали его - вливали в него белую энергию, каплю за каплей, осторожно, как вливают воду в пересохший колодец, боясь обрушить стенки. Его тело принимало энергию плохо - чёрное отторгало белое, как всегда, как у всех чёрных магов, - но другого выбора не было.
  
  - Везём обоих в академию, - сказал старший целитель. - Немедленно. Лазарет. Полный покой. И... - Он посмотрел на Нокс. - Молитесь. Я не знаю, что ещё можно сделать.
  
  ***
  
  Лазарет академии был тихим местом - длинный зал с высокими окнами, через которые лился мягкий свет, с белыми кроватями, с запахом трав и чистого полотна. Здесь лечили всё - от сломанных рук до обожжённых каналов, от простуд до проклятий. Здесь были лучшие целители королевства, лучшие зелья, лучшие условия.
  
  Для Альдена этого было достаточно.
  
  Для Эйвена - нет.
  
  Альдена уложили на кровать, напоили зельем - горьким, обжигающим, от которого он скривился даже в беспамятстве, - и оставили спать. Обожжённые каналы не лечились магией - магия могла навредить ещё больше, - только время, покой и зелья. Через неделю он будет на ногах. Через две - сможет колдовать. Через месяц - забудет, что это случилось.
  
  Эйвена уложили на соседнюю кровать. Обложили грелками - горячими камнями, обёрнутыми в ткань, - потому что его тело было таким холодным, что простыни, которыми его укрыли, покрылись инеем. Влили две капли укрепляющего зелья - только две, больше его измученное тело не приняло бы. Целитель прощупал пульс. Ещё раз. Ещё.
  
  - Если доживёт до утра, - сказал он тихо другому целителю, - есть шанс.
  
  Если.
  
  Альден проснулся ночью.
  
  Жар. Голова раскалывалась - не болела, а именно раскалывалась, как если бы кто-то вбил клин между его висками и медленно, методично поворачивал. Тело горело - каждый энергетический канал, от кончиков пальцев до основания черепа, пульсировал тупой, ноющей болью, как обожжённая кожа, и каждое движение отзывалось вспышкой, от которой темнело в глазах.
  
  Он лежал, глядя в потолок лазарета - белый, с тенями от лунного света, падающего через высокие окна, - и пытался вспомнить. Склеп. Лич. Печать. Кровь. Серебро и золото. Крылья...
  
  Крылья.
  
  Он повернул голову - медленно, осторожно, потому что мир при каждом движении кренился, как палуба корабля в шторм, - и увидел.
  
  На соседней кровати - в трёх шагах, рукой подать - лежал Эйвен. Неподвижный. Бледный - нет, не бледный: белый, как мел, как снег, как мрамор надгробий, мимо которых они ходили по кладбищу несколько месяцев назад. Его чёрные волосы - распущенные, разметавшиеся по подушке - делали его лицо ещё белее, как рамка из ночи вокруг лунного диска. Его губы были синими. Его дыхание...
  
  Альден прислушался. И не услышал.
  
  Потом - услышал. Тихое. Такое тихое, что нужно было задержать собственное дыхание, чтобы различить. Поверхностное. Дыхание человека, который не столько дышит, сколько помнит, как это делается.
  
  Альден сел. Мир качнулся, и жар ударил в голову, и он стиснул зубы и переждал. Встал. Его ноги были ватными, а пол - ледяным, и каждый шаг отдавался болью во всём теле, но он шёл, потому что три шага - это не расстояние.
  
  Он остановился у кровати Эйвена. Посмотрел на него сверху вниз.
  
  Грелки остыли. Камни, которыми его обложили, отдали своё тепло и лежали мёртвым грузом. Одеяло сбилось. И Эйвен лежал - в холоде, в темноте, один, - и его тело было таким холодным, что воздух над ним, казалось, мерцал, как мерцает воздух над льдом.
  
  Альден протянул руку и коснулся его.
  
  Ледяной. Как камень зимой. Как горная река. Как сама смерть.
  
  - Сумасшедший чёрный маг, - прошептал Альден. Его голос дрогнул. Его рука дрогнула. И жар, и боль, и гордость, и броня, выстроенная за шестнадцать лет, - всё дрогнуло и осыпалось, как осыпается штукатурка со старой стены, обнажая кирпич.
  
  Ему было страшно. Так страшно, как не было ни в склепе, ни в буре, ни перед лицом лича. Потому что лич был врагом, и врага можно победить. А это - это было не враг. Это было тихое, ровное, неостановимое угасание единственного человека, без которого мир Альдена Валерона не имел смысла.
  
  Он забрался к нему в кровать.
  
  Осторожно - так осторожно, как никогда в жизни ничего не делал, - он лёг рядом. Кровать была узкой, больничной, не предназначенной для двоих, но Альден был не из тех, кого останавливают такие мелочи. Он уложил Эйвена - поправил подушку, натянул одеяло на обоих - и лёг так, чтобы его горячий лоб касался холодного лба чёрного мага.
  
  Жар встретил лёд. Огонь встретил зиму. И в точке, где они соприкоснулись - лоб ко лбу, кожа к коже, - что-то произошло. Не магия. Не заклинание. Что-то проще, и древнее, и сильнее любой магии: тепло живого тела, отданное тому, кто в нём нуждается.
  
  Альден взял ледяные руки Эйвена в свои - обжигающие, пылающие жаром, - и сжал. Пальцы Эйвена были как сосульки - тонкие, негнущиеся, мёртвенно-белые. Альден обхватил их, обернул своими ладонями, поднёс к груди - туда, где его собственное сердце билось быстро и горячо.
  
  - Как же хорошо, - прошептал он.
  
  Потому что жар, который жёг его изнутри - мучительный, изматывающий, от которого хотелось содрать с себя кожу, - этот жар наконец нашёл выход. Потёк из него - через руки, через лоб, через каждую точку, где его тело касалось тела Эйвена, - и уходил в ледяной холод, растворяясь в нём, согревая его, как весна согревает промёрзшую землю.
  
  А холод Эйвена - тот смертный, нечеловеческий холод, который ни грелки, ни зелья, ни целители не смогли одолеть, - этот холод потёк в Альдена, и жар принимал его, и боль отступала, и баланс, хрупкий, невозможный, идеальный баланс между огнём и льдом, - устанавливался сам собой.
  
  Альден уснул, спокойно, мирно, с ледяными пальцами Эйвена, сжатыми в своих горячих ладонях, с горячим лбом, прижатым к холодному лбу, с ровным дыханием, которое становилось всё глубже и всё спокойнее.
  
  Целитель пришёл на рассвете.
  
  Он вошёл тихо - привычка, выработанная годами работы с теми, кого нельзя будить, - и остановился у порога. Посмотрел на кровать Альдена - пустую, со сбитым одеялом. Посмотрел на кровать Эйвена.
  
  Там лежали двое.
  
  Альден - на боку, свернувшись вокруг Эйвена, как большой золотой зверь, греющий своего детёныша. Его лоб прижат к чужому лбу, его руки сжимают чужие руки, его тело - длинное, горячее, живое - отдаёт тепло с щедростью, на которую способны только те, кто не умеет отдавать наполовину.
  
  Эйвен - в его руках, его пальцы, которые вчера были мёртвенно-белыми, теперь сжимали руки Альдена с силой, которой не должно было быть у человека, едва не умершего ночью. Его лицо - по-прежнему бледное, но не мертвенное: бледное, как бывает у спящих чёрных магов, у тех, кто носит зиму в крови. Его губы...
  
  Целитель шагнул ближе. Посмотрел.
  
  Его губы были розовыми.
  
  Не синими. Розовыми. Живыми.
  
  Целитель прижал пальцы к шее Эйвена - осторожно, не потревожив сон. Пульс. Тихий, но ровный. Не нитевидный - слабый, да, но ровный. Ритмичный.
  
  Дыхание - глубокое. Спокойное. Дыхание человека, который спит. Просто спит.
  
  Жар Альдена спал. Лоб - тёплый, не горячий. Каналы - всё ещё воспалены, но температура ушла, и это было невозможно, потому что зелье, которое ему дали, не могло подействовать так быстро, и магией его не лечили.
  
  Целитель стоял и смотрел на двух юношей, чёрного и белого, которые лежали, вцепившись друг в друга, как две половины одного целого, и которые за одну ночь сделали друг для друга то, чего не смогли сделать ни зелья, ни грелки, ни лучшие маги королевства.
  
  Он вышел из палаты тихо, как вошёл. Закрыл дверь. И позволил им спать.
  
  Глава 23. Пробуждение
  
  Эйвен проснулся от тепла.
  
  Это было так непривычно - так невозможно, так неправильно для тела, привыкшего к вечной зиме в крови, - что он не сразу понял, где находится. Тепло было везде: в ладонях, которые кто-то сжимал, в лбу, к которому прижималось что-то горячее, в груди, где обычно лежал лёд, а сейчас было... не горячо, нет, но - не холодно. Впервые за столько лет - не холодно.
  
  Он открыл глаза.
  
  Близко - так близко, что мир сужался до одного лица - было лицо Альдена. Спящее, расслабленное, с тенями под глазами и спутанными золотыми волосами, упавшими на лоб. Его дыхание касалось щеки Эйвена - тёплое, ровное, пахнущее зельем и чем-то неуловимо знакомым, тем запахом, который за пять лет стал запахом безопасности.
  
  Альден.
  
  Эйвен не пошевелился. Лежал и смотрел - на закрытые глаза, на золотые ресницы, на упрямую складку между бровей, которая не разглаживалась даже во сне, - и вспоминал. Склеп. Лич. Печать. Кровь. Крылья...
  
  Крылья.
  
  Он шевельнул лопатками - осторожно, едва заметно. Ничего. Никаких крыльев. Только тупая боль в мышцах и ощущение пустоты - как будто что-то огромное было здесь мгновение назад и ушло, оставив после себя контур, отпечаток, обещание.
  
  Госпожа.
  
  Она не ответила. Но где-то на самом дне его сознания - там, где тьма и свет ещё не разделились, - он чувствовал её присутствие. Далёкое. Спокойное. Довольное.
  
  Его сердце билось. Слабо - он чувствовал эту слабость, как чувствуют тонкий лёд под ногами, - но ровно. Ровнее, чем должно было биться после вчерашнего. Ровнее, чем имело право.
  
  Я жив.
  
  Мысль была простой и огромной одновременно. Он жив. Он лежит в лазарете. Его руки - в руках Альдена. Ему тепло. И где-то за этим теплом, за этой тишиной, за закрытыми глазами спящего друга - был мир, который продолжался, потому что они замкнули круг.
  
  Альден шевельнулся. Нахмурился во сне - упрямая складка стала глубже, - и его пальцы сжали руки Эйвена крепче, инстинктивно, как сжимает ребёнок найденную игрушку, боясь, что отнимут.
  
  И открыл глаза.
  
  Синие, мутные от сна, от боли, от зелья. Они нашли чёрные глаза Эйвена - в трёх вершках, лоб ко лбу, - и несколько секунд просто смотрели, не узнавая, не понимая, пытаясь вспомнить, почему мир стоит так близко.
  
  А потом Альден вспомнил.
  
  Эйвен видел, как это произошло - как память вернулась, ударив, как волна, и на лице Альдена сменились одна за другой все стадии: непонимание, узнавание, воспоминание, ужас. Его зрачки расширились. Его губы разомкнулись. Его руки, которые всю ночь держали ледяные пальцы Эйвена, - задрожали.
  
  - Ты... - голос был хриплым, сорванным, чужим. - Ты живой.
  
  - Живой, - сказал Эйвен. Тихо. Его собственный голос был слабым, как шелест бумаги, и горло болело, словно он кричал всю ночь.
  
  - Ты живой, - повторил Альден, и что-то в нём - что-то, что держалось из последних сил, - это что-то рухнуло.
  
  Его глаза заблестели. Яростно, горячо, отчаянно - так, как блестят глаза только у тех, кто не плачет никогда и потому не умеет делать это тихо. Он стиснул зубы - челюсть дрогнула, напряглась, - и отвернулся. Резко, как будто его ударили. Уткнулся лицом в подушку, и его плечи дрогнули - один раз, два, - и замерли.
  
  - Альден, - сказал Эйвен.
  
  - Заткнись, - глухо, в подушку. - Просто заткнись, Тенвальд. Дай мне минуту.
  
  Эйвен дал ему минуту. Лежал и ждал, и его пальцы - всё ещё переплетённые с пальцами Альдена - не разжимались, и Альден не разжимал свои.
  
  Минута прошла. Альден повернулся обратно. Его глаза были красными, его лицо - мокрым, и он не стал это скрывать, потому что скрывать было не от кого: здесь был только Эйвен, а от Эйвена он не прятался уже давно.
  
  - Сумасшедший, - сказал Альден. Его голос дрожал, и он не пытался это остановить. - Сумасшедший чёрный маг. Теперь ещё и с крыльями. С крыльями, Тенвальд! Чтобы вернее себя угробить. Мало тебе было повреждённого сердца? Мало было того, что ты каждый день ходишь по краю? Так нет - давай ещё печать крови, давай ещё всю тьму разом через себя пропустим, давай ещё...
  
  Его голос сорвался. Он замолчал. Сглотнул. И продолжил - тише, но не спокойнее:
  
  - Я проснулся ночью. Ты не дышал. Почти не дышал. Ты был холодный, как... - Он не закончил. Не смог. - Я думал, ты умрёшь. Я лежал рядом и думал - он умрёт. Прямо здесь. У меня на руках. И я ничего не смогу сделать.
  
  - Альден...
  
  - Не смей, - Альден ткнул пальцем ему в грудь, туда, где под рёбрами билось повреждённое сердце, - не смей больше так делать. Слышишь? Я запрещаю. Я, Альден Валерон, официально запрещаю тебе умирать. Это не просьба. Это приказ.
  
  - Ты не можешь мне приказывать, - сказал Эйвен, и в его слабом голосе проступила улыбка. - Я - глава дома.
  
  - Мне плевать на твой дом! Мне плевать на твои крылья! Мне плевать на твою тьму и твою Госпожу и твоё благородное самопожертвование! Если ты ещё раз... если ты ещё раз...
  
  Он не закончил. Опять. Его рука - та, что тыкала в грудь - легла на неё. Ладонью. Поверх сердца. И замерла.
  
  Тук. Тук. Тук.
  
  Слабое. Неровное. Живое.
  
  Альден закрыл глаза. Его лицо - мокрое, красноглазое, яростное - разгладилось. Медленно. Как разглаживается водная гладь после шторма.
  
  - Живое, - прошептал он. - Бьётся.
  
  - Бьётся, - подтвердил Эйвен.
  
  Тишина. Долгая, полная, звенящая, как нота, взятая и удерживаемая - не потому что некуда идти дальше, а потому что эта нота совершенна.
  
  - Прости меня, - сказал Эйвен.
  
  Альден открыл глаза. Посмотрел на него - вопросительно, резко, с остатками ярости.
  
  - За что?
  
  - За то, что напугал тебя. Я не хотел. Я не думал, что...
  
  - Конечно не думал. Ты никогда не думаешь о себе. Ты думаешь о печати. О личе. О деревнях. Обо всех. Кроме себя.
  
  - Я думал о тебе, - сказал Эйвен. Просто. Без нажима. Как говорят факты. - Когда темнело в глазах. Я думал - я не могу подвести Альдена. Он держит свою половину. Я должен держать свою.
  
  Альден смотрел на него. Долго. И что-то в его лице - за яростью, за страхом, за мокрыми ресницами и красными глазами - что-то мягкое и тёплое проступило, как проступает солнце через грозовые тучи.
  
  - Идиот, - сказал он. Нежно. Так нежно, как Альден Валерон не говорил ни с кем и никогда.
  
  - Как ты себя чувствуешь? - спросил Эйвен. - Твои каналы...
  
  - Мои каналы - мои проблемы. Не переводи тему.
  
  - Альден. Как ты себя чувствуешь?
  
  Альден вздохнул. Длинно, глубоко, с тем выражением, которое означало "ты невозможен, Тенвальд, и ты это знаешь".
  
  - Голова раскалывается. Каналы горят. Всё тело болит, как будто меня пропустили через мельницу. Но жар спал. Ночью был сильный, а сейчас - нет. - Он помолчал. - Когда я лёг рядом с тобой, стало легче. Как будто... жар уходил. В тебя. А от тебя шёл холод. И он... помогал.
  
  - Мы друг друга вылечили, - сказал Эйвен. - Огонь и лёд.
  
  - Мы друг друга вылечили, - повторил Альден. И усмехнулся - криво, слабо, но это была усмешка Альдена Валерона, и она была на месте, и от этого мир казался правильным. - Нокс будет в восторге. Новая глава в учебник: "Терапевтические свойства совместного сна двух идиотов".
  
  - Спасибо, - сказал Эйвен.
  
  - За что?
  
  - За то, что пришёл. Ночью. За то, что заботишься обо мне.
  
  Альден открыл рот - и Эйвен видел, как слова столкнулись в нём, как одни рвались наружу, а другие загоняли их обратно, и яростная гордость боролась с чем-то, что было сильнее гордости.
  
  - Ты бы сделал то же самое, - сказал он наконец. Хрипло. Тихо. - Ты бы сделал то же самое, и мы оба это знаем, так что не благодари.
  
  - И всё-таки - спасибо.
  
  - Тенвальд.
  
  - Альден.
  
  Их глаза встретились. Чёрные и синие. В трёх вершках. Лоб ко лбу. Руки в руках.
  
  Пять лет.
  
  ***
  
  Дверь лазарета распахнулась.
  
  Не открылась - распахнулась, с грохотом, с треском, с тем энтузиазмом, который мог означать только одно: Рован.
  
  - Живы?! - его голос ворвался в тишину палаты, как ворвался бы горный поток в тихий пруд. - Вы оба живы?! Нам сказали - стабильны, можно навестить, и мы...
  
  Он влетел в палату первым - рыжий, зеленоглазый, с перевязанной рукой и синяком на скуле, о которых он, судя по всему, забыл. За ним - Гарет, широкий, как дверной проём, с бледным лицом, но твёрдыми шагами. Финн - маленький, с огромными глазами, несущий в руках три склянки с зельями, потому что Финн не мог прийти к больным с пустыми руками. И Кейран - последним, в дверном проёме, молчаливый, с глазами, в которых что-то дрожало.
  
  Рован добежал до кровати. Открыл рот. Посмотрел на Эйвена и Альдена - лежащих вместе, лоб ко лбу, руки в руках, на одной узкой больничной кровати.
  
  - Я, - сказал он с расстановкой, - отказываюсь комментировать то, что вижу, без присутствия своего наставника и, возможно, королевского нотариуса.
  
  - Рован, - сказал Гарет предупреждающе.
  
  - Нет, нет, подожди. Я понимаю. Печать крови, сплетение сил, борьба за жизнь, всё очень драматично. Но когда в балладе поют "и два мага слились воедино", я всегда думал, что это метафора.
  
  - Рован!
  
  - А это, - Рован обвёл рукой кровать, двух магов, переплетённые руки и общее одеяло, - это не метафора. Это прямой текст. Без подтекста. Без метафоры. Два мага. Одна кровать.
  
  - Я замерзал, - сказал Эйвен ровно. - Альден - горел. Это было практичное решение.
  
  - Практичное, - повторил Рован с наслаждением. - Запомню это слово. Практичное. Буду использовать, когда напишу мемуары. Глава восьмая: "Практичное решение, или Как Валерон залез в кровать к Тенвальду и спас его жизнь теплом своего тела". Бестселлер.
  
  - Рован, - голос Альдена был слабым, хриплым и абсолютно смертоносным, - если ты не замолчишь, я встану с этой кровати и засуну твои мемуары туда, где их не найдёт ни один библиотекарь.
  
  - Ты не можешь встать.
  
  - Хочешь проверить?
  
  - Я подожду, пока ты поправишься. Это будет ещё унизительнее для тебя.
  
  Но за шутками - за привычным, спасительным, родным острословием - в зелёных глазах Рована блестело. И когда он наклонился к кровати и обнял их обоих - неуклюже, одной рукой, потому что вторая была перевязана, - его рука дрожала, и он не пытался это скрыть.
  
  - Идиоты, - сказал он, и его голос треснул. - Оба. Мы думали, вы умрёте. Мы сидели всю ночь под дверью лазарета, и Финн каждые полчаса пытался прорваться внутрь, и Кейран... - он осёкся. Посмотрел через плечо.
  
  Кейран стоял у двери. Не двигался. Его лицо было таким, каким его видели крайне редко - открытым, незащищённым, с чем-то, что трудно было назвать слезами, потому что Кейран не плакал, но что невозможно было назвать иначе.
  
  Эйвен протянул руку. И по их связи - той, что была глубже дружбы, глубже слов, глубже тьмы, - пошла волна. Тёплая. Ровная. Я здесь. Я жив. Всё хорошо.
  
  Кейран сделал шаг. Потом ещё один. Подошёл к кровати, опустился на колени рядом и положил ладонь на руку Эйвена - молча, как делал всё. И его тьма - тяжёлая, горная - коснулась тьмы Эйвена, как река впадает в озеро, и Эйвен почувствовал, как что-то в нём - что-то, натянутое до предела, готовое оборваться, - расслабилось.
  
  Гарет подошёл следующим. Положил руку Альдену на плечо - тяжёлую, тёплую, надёжную. Ничего не сказал, потому что Гарет знал: иногда рука на плече говорит больше, чем любые слова.
  
  - Я принёс зелья, - сказал Финн, и его голос был деловитым, точным, как всегда, когда он говорил о зельях, - но при этом его подбородок дрожал и его серые глаза были подозрительно мокрыми. - Восстанавливающее для каналов - тебе, Альден, каждые четыре часа. И... - Он достал из кармана маленький флакон тёмного стекла. - Это - тебе, Эйвен. То самое. Восстанавливающее для повреждённого сердца. Моя рецептура. Я... я варил его для тебя. Всегда для тебя. Оно готово. Проверено. Наставница одобрила.
  
  Он протянул флакон - и его рука, маленькая, тонкая, с пятнами трав на пальцах, не дрожала. Потому что это была рука целителя, и целитель не дрожит, когда даёт лекарство.
  
  Эйвен взял флакон. Посмотрел на тёмное стекло, на янтарную жидкость внутри. Потом - на Финна.
  
  - Спасибо, - сказал он. И в этом простом слове было всё: благодарность за зелье, за четыре года рядом, за тихую, незаметную, неустанную заботу, которая не кричит о себе, но без которой мир рушится.
  
  - Пей, - сказал Финн. - Три капли. Не больше. Под язык.
  
  Эйвен послушался. Три капли - горькие, тёплые, с привкусом горных трав и чего-то ещё, чего-то неуловимого, похожего на солнечный свет на снегу. Они растеклись по языку, скользнули внутрь - и в груди, там, где билось израненное сердце, стало... легче. Не мгновенно. Не чудесно. Но легче - как бывает легче, когда после долгой зимы дует первый тёплый ветер.
  
  - Работает, - сказал Эйвен тихо.
  
  Финн улыбнулся - и эта улыбка, робкая, сияющая, стоила всех высших баллов и особых отметок экзаменационных комиссий.
  
  Рован уселся на край кровати - без спроса, разумеется, потому что Рован и спрашивание разрешения существовали в разных вселенных.
  
  - Ну вот, - сказал он, обводя взглядом всех шестерых. - Все живы. Все на месте. Можно выдохнуть.
  
  Гарет стоял - как всегда, скала, опора, фундамент. Его рука по-прежнему лежала на плече Альдена.
  
  Кейран сидел на полу - его ладонь на руке Эйвена, его молчание говорило громче любых слов.
  
  Финн считал пульс Эйвена - деловито, сосредоточенно, с блокнотом, в который что-то записывал.
  
  Рован сидел на краю кровати и уже рассказывал, как они провели ночь под дверью лазарета - "Кейран стоял четыре часа, не шевелясь, как статуя, целители обходили его по стене; Гарет трижды засыпал сидя и трижды просыпался с идеально прямой спиной, как будто его специально такому учили; Финн пытался подкупить целителя собственноручно сваренным обезболивающим, и целитель, между прочим, взял; а я - я просто сидел и переживал, красиво и молча, как подобает".
  
  Альден слушал с закрытыми глазами и выражением человека, страдающего от головной боли, усиленной голосом Рована. Но его рука по-прежнему сжимала руку Эйвена, и он не отпускал.
  
  - Рован, - сказал Эйвен.
  
  - Да?
  
  - Спасибо.
  
  Рован посмотрел на него. Без шуток. Без маски. Просто - посмотрел. И кивнул.
  
  - Всегда, - сказал он.
  
  И в этом слове было обещание - не то, громкое, произнесённое на ступенях в первую ночь, а другое, тихое, выросшее за пять лет из общих кроватей в комнате шесть, и переписанных свитков, и ночей в башне, и караванов, и кладбищ, и склепов, и страха, и смеха, и всего того, что делает шестерых мальчишек - семьёй.
  
  Глава 24. Золотые крылья
  
  После склепа мир стал другим.
  
  Не для всех - для академии, для наставников, для шестидесяти трёх учеников пятого курса мало что изменилось. Лич был запечатан, два мага поправлялись, задания продолжались. Жизнь текла по привычному руслу. Но для шестерых - для тех, кто был там, кто видел, кто держал щиты и считал удары чужого сердца, - мир сдвинулся, и встал по-другому, и привычное стало выглядеть иначе.
  
  Эйвен выздоравливал медленно. Зелье Финна работало - три капли каждое утро, под язык, горькие и тёплые, - и сердце стабилизировалось, и холод отступил до привычного уровня, и через неделю он мог вставать, через две - ходить, через три - тренироваться, осторожно, под присмотром Нокс, чей взгляд в эти дни был особенно пристальным.
  
  Но крылья остались.
  
  Не видимые - не развёрнутые за спиной, не серебристо-чёрные паруса, как в тот миг у склепа. Они ушли, втянулись обратно, спрятались там, откуда пришли. Но Эйвен знал, что они есть. Чувствовал их - как чувствуют новый орган, которого не было вчера: тяжесть между лопаток, звон в крови, глубину, которой раньше не было. Его магия изменилась - стала глубже, чище, острее, как река, которая нашла новое русло. Серебристая тьма текла из него с лёгкостью, которой он не знал раньше, и заклинания, требовавшие прежде усилий, теперь ложились сами - точные, безупречные, невесомые.
  
  Нокс заметила в первый же день, когда он вернулся к тренировкам. Остановила его посреди упражнения. Долго смотрела. Потом сказала - одним предложением, единственным за всё занятие:
  
  - Госпожа дала тебе крылья. Это меняет всё.
  
  Это меняло всё. И Альден это видел.
  
  Альден не завидовал. Это было бы слишком простым словом - слишком мелким, слишком обычным для того, что он чувствовал. Альден Валерон не завидовал никому и никогда, потому что зависть - это признание чужого превосходства, а Альден не признавал ничьего превосходства, кроме того, которое мог оспорить и превзойти.
  
  Но ему было обидно.
  
  Обидно - не потому что Эйвен получил крылья, а он нет. Обидно - потому что Эйвен получил их в момент, когда был на грани смерти, когда его сердце останавливалось и его тьма пожирала его, и Чёрная Госпожа пришла и спасла его, потому что он был её любимцем, потому что между ними - между мальчиком с ледяными руками и богиней в плаще из звёзд - была связь, которой Альден не мог понять и не мог повторить.
  
  Белая Госпожа не приходила к Альдену во снах. Не гладила по волосам. Не пела колыбельных. Белая энергия текла в нём - мощная, послушная, ослепительная, - но она была безличной, как солнечный свет: щедрая, но не адресованная. Дар, а не отношение. Сила, а не связь.
  
  И Альден не мог не думать: почему?
  
  Он бурчал. Не часто - но достаточно, чтобы шестёрка заметила.
  
  - Конечно, - говорил он, когда Эйвен в очередной раз легко, почти небрежно сплетал заклинание, на которое раньше уходили минуты. - Конечно. Любимчик Чёрной Госпожи. Попроси её ещё - она тебе и луну с неба достанет.
  
  - Альден, - говорил Эйвен терпеливо.
  
  - Что "Альден"? Я констатирую факт. У тебя есть личная богиня, которая является тебе каждую ночь, учит секретным заклинаниям и дарит крылья, когда тебе плохо. У меня - учебник и собственное упрямство. Справедливость торжествует.
  
  - Белая Госпожа тоже...
  
  - Белая Госпожа не приходит ко мне во снах, Тенвальд. Белая Госпожа не зовёт меня "маленький мой". Белая Госпожа, насколько я могу судить, вообще не подозревает о моём существовании.
  
  - Это не так.
  
  - Откуда тебе знать?
  
  - Потому что ты - один из сильнейших белых магов, которых я видел. Она не может тебя не видеть.
  
  - Видеть и приходить - разные вещи.
  
  Эйвен не спорил. Не потому что Альден был прав, а потому что знал: есть вещи, которые нельзя объяснить. Нельзя рассказать, каково это - когда богиня приходит во сне и касается лба прохладными пальцами. Нельзя передать словами связь, которая старше тебя самого, которая началась не с молитвы, а с крика восьмилетнего мальчика, обращённого в пустоту. Нельзя - и не нужно, потому что путь каждого мага к своей Госпоже - свой, и сравнивать их так же бессмысленно, как сравнивать рассвет и закат.
  
  Но Альден не понимал. И обида - тихая, ноющая, как зубная боль - точила его изнутри.
  
  Задание пришло в конце зимы - последнее большое задание перед выпускными испытаниями. Не свиток с чёрной печатью, а устный приказ от Сольберга лично, переданный через Дейла, который вошёл в комнату Эйвена утром и сказал:
  
  - Деревня Тальмар. Три дня пути на восток. Эпидемия. Не магическая - обычная лихорадка, но тяжёлая. Лекари не справляются. Целителей не хватает. Нужна помощь.
  
  - Наша шестёрка? - спросил Эйвен.
  
  - Ваша шестёрка, - подтвердил Дейл. - И ещё две. Восемнадцать учеников. Справитесь.
  
  Они справились - вернее, они отправились, и дорога заняла три дня, как было обещано, и деревня оказалась именно такой, какой бывают деревни, в которых свирепствует лихорадка: притихшей, с закрытыми ставнями и дымом от костров, на которых жгли заражённое бельё.
  
  Эйвен мало чем мог помочь - чёрная магия не лечит, и целительные контуры были ему недоступны. Он взял на себя организацию: распределял людей, следил за карантином, помогал Финну с зельями, разводил чёрный огонь для стерилизации инструментов - жаркий, чистый, убивающий заразу лучше любого пламени.
  
  Финн был незаменим - как всегда в лечебнице, как всегда среди больных. Его зелья работали лучше лекарских, его руки были уверенными, его тихий голос успокаивал.
  
  Альден лечил.
  
  Он делал это хорошо - лучше, чем большинство белых магов его возраста, потому что Альден Валерон делал всё хорошо. Его целительные контуры были точными, мощными, эффективными. Он переходил от койки к койке, от дома к дому, и белая энергия текла из его рук - золотая, тёплая, - и жар отступал, и дыхание выравнивалось, и люди открывали глаза и видели юношу с золотыми волосами, сияющего, как посланник богини.
  
  Но лихорадка была тяжёлой. И людей было много. И дети...
  
  Дети умирали.
  
  Не все. Не каждый. Но - некоторые. Маленькие, горячие, с запавшими глазами и сухими губами, с ручками, тонкими, как птичьи лапки. Альден лечил их - вливал энергию, плёл контуры, сжигал лихорадку заклинаниями, - и некоторых спасал, и некоторых не мог спасти, и каждый раз, когда маленькое тело замирало и белая энергия возвращалась к нему невостребованной, что-то в нём ломалось.
  
  Он не показывал. Не мог позволить себе. Вставал, шёл к следующей койке, брал следующие маленькие руки в свои и начинал сначала.
  
  На третий день, в ночь, он сидел у постели девочки - четырёх лет, русая, с куклой, зажатой в кулачке, - и его энергия была на исходе, и его каналы горели, и он знал, что нужно остановиться, что целитель, который истощил себя - не целитель, а обуза, - но девочка горела, её маленькое тело горело, как свеча, и он не мог встать и уйти.
  
  - Альден, - сказал Эйвен от двери. Тихо. - Ты должен отдохнуть.
  
  - Нет.
  
  - Твои каналы на пределе. Если ты...
  
  - Я сказал - нет.
  
  - Альден...
  
  - Тенвальд, - Альден не обернулся, и его голос был ровным, мёртвым, пустым, - если ты сейчас скажешь мне уйти от этого ребёнка, я тебя ударю. И мне будет всё равно, что у тебя крылья и что ты сильнее. Я тебя ударю.
  
  Эйвен замолчал. Постоял. Потом вошёл, сел рядом - на полу, у кровати - и молча положил руку Альдену на колено. Не уговаривая. Не убеждая. Просто - рядом.
  
  Альден лечил. Минута за минутой, час за часом, вливая в крошечное тело то последнее, что у него оставалось, - не магию, потому что магия кончилась, а что-то другое. Что-то, у чего нет названия в учебниках. Упрямство? Отчаяние? Любовь?
  
  Он не знал. Он просто не мог позволить этому ребёнку умереть.
  
  Я хочу, чтобы это имело смысл. Вся эта сила. Я хочу, чтобы она была для чего-то.
  
  Его собственные слова, сказанные месяцы назад, после той первой лечебницы. Тогда - мысль. Сейчас - молитва.
  
  Пожалуйста. Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, существуешь ли ты для меня так, как Чёрная Госпожа существует для него. Но если ты есть - если ты слышишь - помоги. Не мне. Ей. Ей четыре года. У неё кукла. Она не должна умирать.
  
  Тишина.
  
  Тишина - долгая, глухая, пустая, как комната без мебели, как небо без звёзд.
  
  И потом - свет.
  
  Не из его рук. Не из каналов. Не из той белой энергии, которой он пользовался пять лет и которая была его инструментом, его оружием, его даром. Этот свет пришёл извне - или изнутри, или отовсюду сразу, - и он был таким, каким Альден никогда не видел белую энергию: тёплым. Не просто тёплым как физическое тепло, а тёплым как объятие, как голос матери, как руки, которые поднимают упавшего ребёнка и говорят "всё хорошо, я здесь".
  
  Он вздрогнул. Поднял голову. И увидел...
  
  Нет. Не увидел. Почувствовал. Потому что Белая Госпожа не приходила как Чёрная - не являлась девой в плаще, не вкладывала в руки сияющий шар, не говорила словами. Белая Госпожа приходила как свет приходит на рассвете: заполняя всё, не оставляя теней.
  
  Она была - везде. В воздухе, в стенах, в дыхании спящей девочки, в руках Альдена, в его крови, в его сердце. Она была - и Альден понял, с ясностью, от которой перехватило дыхание, что она была всегда. Всегда. С первого дня. С первого заклинания. С первого луча белой энергии, вспыхнувшего на его ладонях.
  
  Она не приходила во снах - потому что ей не нужно было приходить. Она уже была здесь. В каждом целительном контуре, который он плёл. В каждом щите, который ставил. В каждом луче света, который выпускал из рук. Она была его силой - не инструментом, а силой, - и она была с ним каждый миг, и он не замечал её, как не замечают воздух, которым дышат.
  
  Я всегда была рядом, - сказал свет. Не словами. Теплом. - Ты не звал. Ты не просил. Ты делал сам - упрямый, гордый, сильный. И я любовалась тобой. Но сегодня ты позвал. Сегодня ты попросил - не за себя. За неё.
  
  И я здесь.
  
  Крылья развернулись.
  
  Из света, из самого воздуха, из золотого сияния, заполнившего комнату. Они росли - огромные, ослепительные, из чистого золотого огня, с перьями, каждое из которых было лучом, и каждый луч пел, тихо, на грани слышимости, мелодию, которую Альден знал откуда-то - из детства, из сна, из того времени, которое было до памяти.
  
  Они были другими, чем крылья Эйвена. Не серебристо-чёрными, не звёздными, не текучими. Они были - солнечными. Тёплыми. Живыми. Они были такими, каким был сам Альден, - яростными, щедрыми, ослепительными, не знающими полумер.
  
  Сила хлынула в него - не потоком, не рекой, а восходом. Медленно, неудержимо, заполняя каждую клетку, каждый канал, каждый уголок его существа. Каналы, обожжённые в склепе и ещё не до конца зажившие, вспыхнули - не болью, а светом, и свет залечил их, зарастил, сделал сильнее, чем были.
  
  Альден опустил руки на грудь девочки - и свет из его ладоней был уже не белым. Золотым. Живым. Целительным в том смысле, в каком целительна сама жизнь.
  
  Лихорадка отступила. Не сразу - но неуклонно, как ночь отступает перед рассветом. Жар ушёл из маленького тела, как уходит вода из пересыхающего ручья, и дыхание стало ровным, и щёки порозовели, и пальцы, сжимавшие куклу, разжались - не потому что ослабли, а потому что расслабились.
  
  Девочка спала. Живая. Спасённая.
  
  Альден стоял над ней - с крыльями из золотого огня за спиной, с руками, от которых ещё шло сияние, с мокрым лицом, потому что слёзы текли, и он не замечал их, - и мир был ясным, и простым, и правильным, как бывает правилен мир в те редкие мгновения, когда сила и любовь совпадают.
  
  Крылья сложились. Втянулись. Ушли - туда, откуда пришли, в тот свет, который всегда был с ним и которого он не замечал.
  
  Альден опустился на пол. Его ноги не держали. Его руки дрожали. Его тело было пустым, выжатым, лёгким - как сосуд, из которого вылили всё до капли.
  
  Рядом - на полу, у кровати, где сидел всё это время - был Эйвен. Его чёрные глаза были огромными, и в них горели звёзды - его собственные и отражение золотого света, который ещё мерцал в воздухе, угасая.
  
  - Я видел, - прошептал он. - Альден. Я видел.
  
  Альден посмотрел на него. Посмотрел - и засмеялся. Тихо, хрипло, с мокрыми глазами и дрожащими руками, - засмеялся, потому что плакать он уже не мог, а что-то должно было выйти наружу, иначе его разорвало бы.
  
  - Она была здесь, - сказал он. - Всё время. Всё это время, Тенвальд. А я... я жаловался, что она не приходит. Как ребёнок, который ищет солнце и не догадывается посмотреть вверх.
  
  - Она приходит по-разному, - сказал Эйвен. - К каждому - по-своему. Чёрная Госпожа является мне, потому что тьма - это одиночество, и ей нужно прийти, чтобы я знал, что не один. Белая Госпожа не является тебе, потому что свет - это присутствие, и она уже здесь, в каждом твоём заклинании, в каждом твоём вздохе. Ей не нужно приходить. Она никогда не уходила.
  
  Альден смотрел на него. Долго. И в его синих глазах - за слезами, за усталостью, за потрясением - было узнавание. Не нового. Того, что было всегда и что он наконец увидел.
  
  - Крылья, - сказал он.
  
  - Крылья, - подтвердил Эйвен. И улыбнулся - тихо, тепло, с нежностью, которую не прятал и не стеснялся. - Золотые. Я же говорил - она не может тебя не видеть.
  
  - Ты говорил, - согласился Альден. Помолчал. Потом добавил, и его голос был хриплым и тихим: - Спасибо.
  
  - За что?
  
  - За то, что остался. Сидел рядом. Всю ночь. Ты знал, что это произойдёт?
  
  - Нет. Но я знал, что ты не уйдёшь от этого ребёнка. И знал, что не оставлю тебя одного.
  
  Тишина. Мягкая, тёплая, золотая - как свет, который ещё не до конца угас.
  
  - Тенвальд, - сказал Альден.
  
  - Да?
  
  - Я больше никогда не скажу, что ты любимчик. - Пауза. - Мы оба любимчики. Просто нас любят по-разному.
  
  - По-разному, - согласился Эйвен. - Но одинаково сильно.
  
  За окном занимался рассвет - настоящий, не магический, не золотой, а обычный, серо-розовый, с туманом над крышами деревни и первым криком петуха. Девочка спала, прижав куклу к груди. И два мага - чёрный и белый, оба крылатые, - сидели на полу рядом, плечом к плечу, и смотрели, как приходит утро.
  
  Глава 25. Испытание крыльев
  
  Альден дал им ровно сутки.
  
  Сутки - на отдых, на зелья Финна, на сон, на то, чтобы тело вспомнило, как быть живым после того, как едва не перестало. Сутки - и ни минутой больше, потому что Альден Валерон и терпение существовали в разных вселенных, и эти сутки были уже подвигом сдержанности, о котором можно было слагать баллады.
  
  На второе утро после возвращения из Тальмара он стоял у двери комнаты Эйвена - в тренировочной рубашке, с убранными назад волосами и с тем огнём в глазах, который не предвещал ни покоя, ни разумного поведения.
  
  - Арена, - сказал он вместо приветствия.
  
  Эйвен, открывший дверь с кружкой чая в руке и одеялом на плечах, посмотрел на него тем взглядом, которым смотрел пять лет, - взглядом человека, давно смирившегося с неизбежным.
  
  - Доброе утро, Альден.
  
  - Арена, Тенвальд.
  
  - Я только что встал.
  
  - Я вижу. Допивай чай, надевай мантию и пошли.
  
  - Ты получил крылья вчера. Твои каналы ещё...
  
  - Мои каналы - мои заботы. А твоё сердце - твоя забота, и мы не будем обсуждать ни то, ни другое, потому что оба знаем, чем закончится этот разговор. Он закончится тем, что мы пойдём на арену. Так зачем тратить время?
  
  Эйвен отпил чай. Посмотрел на Альдена поверх кружки. Посмотрел на небо за окном - ясное, весеннее, с тем мягким утренним светом, который бывает в первые тёплые дни.
  
  - Дай мне десять минут.
  
  - Пять.
  
  - Семь.
  
  - Шесть.
  
  - Договорились.
  
  Арена четвёртого и пятого курсов встретила их пустотой - ранним утром здесь никого не было, только весенний ветер гулял по каменным скамьям и ленивый кот дремал на судейском месте. Солнце било в арену косыми лучами, и защитные руны на стенах поблёскивали медью.
  
  Альден вышел на центр. Обернулся. Посмотрел на Эйвена, стоявшего у входа.
  
  - Щит, - сказал он. - Полный. Купол. Иначе мы разнесём академию, и Сольберг вычтет стоимость ремонта из наших выпускных баллов.
  
  - Это было бы обидно, - согласился Эйвен. - Особенно для тебя. Тебе каждый балл дорог.
  
  - Тенвальд, ты нарываешься.
  
  - Просто устанавливаю рабочую атмосферу.
  
  Они встали друг напротив друга - по разные стороны арены, двадцать шагов между ними. Эйвен снял мантию. Аккуратно сложил, положил на скамью. Остался в чёрной тренировочной рубашке - и стал тем, кем был в бою: тенью. Графичным, острым силуэтом на фоне светлого камня, с чёрными волосами, подхваченными ветром, и чёрными глазами, в которых начинали загораться звёзды.
  
  Альден стоял напротив - золотой, сияющий, широкоплечий в белой рубашке, с синей лентой в волосах и руками, от которых уже шло мягкое свечение, как от углей, готовых вспыхнуть.
  
  - Щит, - повторил Альден.
  
  Они подняли его вместе - как делали всё вместе, без слов, без знаков, на чистом знании друг друга. Тьма и свет, серебро и золото - двойной купол, сотканный из двух энергий, встал над ареной, запечатав её, как пробка запечатывает бутылку. Ни одно заклинание не выйдет. Ни один камень не вылетит. Внутри - они. Снаружи - мир, который сегодня подождёт.
  
  - Готов? - спросил Альден. И его голос был другим - не дерзким, не вызывающим, а тихим, звенящим, полным того предвкушения, которое выше азарта и глубже гордости.
  
  - Готов, - ответил Эйвен.
  
  И они начали.
  
  Первые секунды были - разведкой. Осторожной, мягкой, как касание кончиков пальцев. Альден выпустил свет - не удар, а волну, золотистую, текучую, как утренний луч, - и она покатилась через арену, проверяя, пробуя, ощупывая. Эйвен ответил тьмой - серебристой, лунной, - и она потекла навстречу, и там, где они встретились, воздух зазвенел, как хрустальный бокал.
  
  Потом Альден улыбнулся - и всё началось по-настоящему.
  
  Он ударил первым - копьё белого огня, ослепительное, точное, летящее со скоростью мысли. Эйвен сместился - текуче, змеино, всем телом, - и копьё прошло в вершке от его плеча, ударив в стену арены, которая вздрогнула и засветилась рунами.
  
  Ответ - сгусток серебристой тьмы, обволакивающий, ищущий, - и Альден рассёк его щитом, и осколки тьмы разлетелись звёздами, и он уже бил снова, и снова, и снова - быстрый, яростный, ослепительный, и каждый удар был мощнее предыдущего, потому что Альден не знал полумер и не хотел знать.
  
  Эйвен не бил - обтекал. Его тьма не летела копьями и стрелами, она текла, кружила, находила бреши и щели, появлялась там, где её не ждали. Он двигался по арене - не бегом, а танцем, тем самым, который Сторм когда-то назвал "смертельным", - и клинок заклинания формировался в его руке, и рассеивался, и появлялся снова, и каждый раз - с другой стороны.
  
  Минута. Две. Три. Заклинания летели - свет и тьма, золото и серебро, - и арена пылала, и руны на стенах горели непрерывно, и воздух внутри купола стал горячим и густым от столкновения двух энергий.
  
  И тогда Альден остановился. Посреди удара, посреди движения - замер. Посмотрел на Эйвена через арену. Улыбнулся.
  
  И расправил крылья.
  
  Они были - как рассвет.
  
  Золотые, огромные, распахнувшиеся за его спиной, - и каждое перо было лучом, и каждый луч горел, и вместе они были солнцем, упавшим на землю и принявшим форму крыльев. Они были тёплыми - Альден чувствовал их тепло спиной, плечами, всем телом, - и они были сильными, и они были его, и в тот миг, когда они развернулись, Альден понял одну простую, ошеломляющую вещь: он может летать.
  
  Он оттолкнулся от земли. Крылья ударили - один раз, мощно, - и он взмыл вверх, и арена осталась внизу, и мир опрокинулся, и ветер ударил в лицо, и Альден засмеялся - от счастья, от восторга, от того чистого, детского, неудержимого чувства полёта, которое не нуждается в объяснениях.
  
  Внизу - Эйвен смотрел вверх. На золотую фигуру в небе арены, на крылья, горящие солнечным огнём, на смеющееся лицо Альдена Валерона, который впервые в жизни выглядел абсолютно, полностью, безоговорочно счастливым.
  
  И Эйвен улыбнулся. И выпустил свои крылья.
  
  Серебристо-чёрные. Звёздные. Текучие, мерцающие, - не как перья, а как северное сияние, пойманное и обращённое в крылья. Они развернулись - тише, чем у Альдена, без удара, без грома, просто - были, как бывает ночное небо, тихое и бескрайнее.
  
  Он взлетел.
  
  Два крылатых мага. Золотой и серебряный. Солнце и луна. Они повисли в воздухе друг напротив друга - под куполом двойного щита, в десяти шагах над каменным полом арены, - и их крылья наполняли замкнутое пространство сиянием, от которого руны на стенах взвыли и вспыхнули разом.
  
  Эйвен поднял руку. Тьма потекла из ладони и сплелась в клинок - длинный, сияющий лунным серебром, с лезвием тонким, как волос.
  
  Альден поднял руку. Свет хлынул из ладони и превратился в меч - пылающий, золотой, тяжёлый, как само правосудие.
  
  Их взгляды встретились.
  
  И они бросились друг на друга.
  
  Бой в воздухе был - музыкой.
  
  Не хаосом, не столкновением, не дракой - музыкой, сложной, многоголосой, в которой каждый удар был нотой, каждый уворот - паузой, каждое столкновение мечей - аккордом. Они кружили друг вокруг друга - спиралями, восьмёрками, - и их клинки сталкивались, и искры - золотые и серебряные вперемешку - осыпались на арену, как звёздный дождь.
  
  Альден атаковал - мощно, размашисто, с той яростной грацией, которая была его почерком. Его золотой меч рубил воздух, и каждый удар оставлял за собой полосу света, горящую секунду после взмаха. Он летел - крылья несли его легко, послушно, как будто он родился с ними, - и его смех, его яростный, счастливый смех разносился по арене и отскакивал от стен.
  
  Эйвен уклонялся - текуче, невесомо, и его серебристо-чёрные крылья двигались иначе, не взмахами, а волнами, как плавники рыбы в глубокой воде. Он не бил - он ждал, и его клинок появлялся именно там, где Альден его не ожидал, и серебро звенело о золото, и тьма обвивала свет, и свет прорезал тьму, и они были - равны. Абсолютно, безоговорочно равны - два крылатых мага, два клинка, две половины одного целого.
  
  Удар - блок. Финт - уворот. Пике - взлёт. Заклинание - контрзаклинание. Альден обрушил на Эйвена каскад белого огня - золотых копий, летящих веером, - и Эйвен развернул щит, серебристый, мерцающий, и копья утонули в нём, как камни в воде. Эйвен выпустил сеть из серебристых нитей, обволакивающую, ловящую, - и Альден пробил её одним ударом крыльев, и золотые перья-лучи рассекли тьму, и арена вспыхнула так, что руны на стенах замерцали.
  
  Они не заметили, когда появились зрители.
  
  Щит - двойной купол из света и тьмы - не был прозрачным, но энергия, бушевавшая внутри, была такой мощной, что купол светился снаружи, переливаясь золотом и серебром, как гигантский фонарь. И гул - ритмичный, тяжёлый гул столкновения двух магий - разносился по академии, как бой барабанов, и не услышать его было невозможно.
  
  Первыми пришли ученики - те, кто жил ближе всего к арене. Потом - те, кто жил дальше. Потом - те, кто занимался в библиотеке, и те, кто был в лаборатории, и те, кто завтракал в столовой. Они стекались к арене ручейками и реками, пока амфитеатр не заполнился, и на каменных скамьях не осталось свободных мест, и опоздавшие не встали вдоль стен.
  
  Они видели - сквозь мерцающий купол, размыто, как видят сквозь витражное стекло, - два силуэта в воздухе. Золотой и серебряный. С крыльями. С мечами. Кружащие друг вокруг друга в танце, от которого невозможно было отвести глаз.
  
  Ученики кричали от восторга. Вопили. Свистели. Хлопали. Делали ставки - яростно, азартно, с тем пылом, с которым делают ставки только юные маги, наблюдающие за боем, о котором будут рассказывать внукам.
  
  - Валерон! Валерон!
  
  - Тенвальд, давай! Тенвальд!
  
  - Десять серебряных на Валерона!
  
  - Двадцать на Тенвальда!
  
  - Они оба проиграют - друг другу! Кто примет ставку?
  
  Четвёрка - Гарет, Рован, Финн и Кейран - сидели в первом ряду. Рован комментировал бой вслух, не обращаясь ни к кому конкретно и обращаясь ко всем сразу, и его голос перекрывал гул толпы:
  
  - Удар Валерона - богини, какой удар, это же целая конница в одном заклинании! Тенвальд уклоняется - ну конечно, он всегда уклоняется, он не умеет иначе, он как угорь в масле... О! Контратака! Видели? Серебряная сеть! Валерон пробивает - ну разумеется, он всё пробивает, ему бы стены ломать, а не в академии учиться...
  
  Гарет молча смотрел - с тем выражением спокойной гордости, которое появлялось на его лице, когда его друзья делали что-то невозможное.
  
  Финн считал - тихо, под нос, отмечая в блокноте частоту заклинаний, мощность ударов, расход энергии. Потому что Финн всегда считал.
  
  Кейран не отрываясь следил за серебристо-чёрным силуэтом в воздухе, и его собственная тьма отзывалась на каждое движение Эйвена - глухим, далёким эхом, как горы отзываются на гром.
  
  Наставники стояли отдельно - у верхнего края амфитеатра, там, где обзор был лучше всего.
  
  Нокс - прямая, неподвижная, с руками, сложенными на груди. Её тёмные глаза следили за боем с выражением, которое было одновременно и гордостью, и тревогой, и чем-то ещё - чем-то, что появляется на лице наставника, когда ученик перестаёт быть учеником.
  
  Сторм - рядом, со скрещёнными на груди руками. Он не смотрел на магию - он смотрел на движения. На работу ног, которой больше не было, потому что ног на земле не было. На работу тела - в воздухе, в невесомости, где всё, чему он учил их пять лет, обретало новый смысл.
  
  - Техника Тенвальда в воздухе - безупречна, - сказал он, ни к кому не обращаясь. - Он двигается как рыба в воде. Как будто рождён для этого. Валерон - грубее, мощнее, но учится на ходу. Через час будет летать так же.
  
  - Через полчаса, - поправила Нокс.
  
  Дейл стоял чуть в стороне - тихий, незаметный, как всегда. Но его глаза блестели.
  
  Ленар не стоял - он метался. От одного края к другому, с блокнотом, с пером, пытаясь одновременно записать формулу крыльев Тенвальда, структуру крыльев Валерона, принцип их взаимодействия с воздухом, энергетический спектр обоих типов, влияние крыльев на скорость формирования заклинаний - и не мог, потому что рук было две, а записать нужно было двадцать вещей одновременно.
  
  - Это невозможно, - бормотал он, записывая. - Это противоречит всему. Двойной щит, внутри которого два мага с крыльями ведут бой, и купол держится. На их собственной энергии. Они дерутся и одновременно поддерживают щит. Оба. Не теряя контроля ни над боем, ни над куполом. Это...
  
  - Это Тенвальд и Валерон, - сказал Сторм. - Если они когда-нибудь окажутся в бою вместе, на одной стороне - не против друг друга, а вместе, - они будут непобедимы.
  
  Нокс посмотрела на него. Сторм посмотрел на Нокс.
  
  - Вы это знаете, - сказал он. - Вы оба. Вы это знали с первого года.
  
  Нокс не ответила. Но уголок её губ дрогнул.
  
  В воздухе - за золотым и серебряным мерцанием купола, в мире, где были только они двое, - бой продолжался.
  
  Они не считали время. Не считали удары. Не считали заклинания. Они - пробовали. Испытывали. Крылья - что они дают? Скорость - да, невероятную, мгновенную, от которой мир размывается. Силу - да, их заклинания стали мощнее, глубже, точнее. Выносливость - да, энергия текла ровнее, не рывками, не волнами, а потоком, неиссякаемым, как река, нашедшая новое русло.
  
  Но главное - не это. Главное - свобода. Свобода трёх измерений, свобода неба, свобода движения, которое не ограничено землёй и гравитацией. В воздухе заклинания строились иначе - объёмнее, сложнее, красивее. В воздухе щиты становились сферами. В воздухе атака могла прийти сверху, снизу, с любого направления - и защита должна была быть такой же: всенаправленной, живой, мгновенной.
  
  Они учились - оба, одновременно, друг у друга. Альден наблюдал, как Эйвен движется - текуче, волнообразно, - и перенимал принцип, адаптируя его под свой стиль, более прямой, более мощный. Эйвен наблюдал, как Альден атакует - широко, неудержимо, - и учился отвечать на такую мощь, не противостоя, а перенаправляя.
  
  Между заклинаниями - в тех мгновениях тишины, которые разделяли удары, - Альден ловил взгляд Эйвена. Через арену, через блеск и грохот, через мерцание двух пар крыльев. Ловил - и спрашивал. Не словами. Глазами. Ты как? Не устал? Сердце? Продолжим или закончим?
  
  Эйвен отвечал так же - взглядом, кивком, улыбкой. Продолжим.
  
  И они продолжали.
  
  Ещё круг. Ещё столкновение мечей - серебро о золото, искры дождём. Ещё спираль - вверх, к самому куполу, где их крылья почти касались двойного щита. Ещё пике - вниз, к каменному полу, и взлёт в последний миг, с хохотом Альдена и тихой улыбкой Эйвена.
  
  Потом - ещё один взгляд. Через арену. Чёрные глаза и синие.
  
  Хватит?
  
  Хватит.
  
  Они остановились одновременно - повисли в воздухе, друг напротив друга, в центре арены. Крылья держали их - мерно, спокойно, без усилий.
  
  Альден поднял свой меч - золотой, пылающий, прекрасный. Вертикально, перед лицом, как салютуют рыцари на турнире. Свет играл на клинке, и золотые блики бежали по его лицу - раскрасневшемуся, сияющему, живому.
  
  Эйвен поднял свой - серебристо-чёрный, мерцающий звёздами. Тем же жестом. Зеркально. И тьма играла на клинке, и серебряные отблески лежали на его бледном лице, как лунный свет на снегу.
  
  Два меча - два света - два мага.
  
  Салют.
  
  Мечи скрестились - на мгновение, кончиками, и в точке пересечения вспыхнула звезда, золотая и серебряная одновременно, - и разошлись. И растаяли - оба, одновременно, рассыпавшись искрами, которые посыпались на арену, как конфетти на празднике.
  
  Они опустились на землю - медленно, плавно, бок о бок. Золотые крылья и серебристо-чёрные сложились, мерцая, и растаяли, как дым в утреннем воздухе.
  
  И Альден опустил щит - свою половину. И Эйвен опустил свою. Двойной купол разошёлся, раскрылся, рассеялся - и звук ударил их, как волна.
  
  Рёв.
  
  Амфитеатр ревел. Сотни голосов - вопящих, свистящих, кричащих, хлопающих. Ученики всех курсов - от двенадцатилетних первокурсников, стоявших на цыпочках с разинутыми ртами, до пятикурсников, которые знали, что видят, и от этого кричали ещё громче. Они вопили имена - "Валерон! Тенвальд!" - и хлопали, и стучали ногами по каменным скамьям, и звук был оглушительным, восторженным, живым.
  
  Альден повернулся к толпе. Улыбнулся - ослепительно, как только он умел, - и толпа взревела ещё громче, и несколько девушек с первых рядов зажали рты ладонями и покраснели. Он купался в этом - в крике, в восторге, в обожании, - как купается в волнах человек, рождённый для моря.
  
  Эйвен стоял рядом - бледный, тихий, с тенью улыбки на губах. Он не купался. Он просто - был. И этого было достаточно.
  
  Их смели.
  
  Четвёрка добралась до них первой - Рован, разумеется, впереди, с расставленными руками и воплем, который перекрыл даже рёв толпы:
  
  - Вы! Оба! Это было!.. Я даже не!.. Слов нет!.. У Рована нет слов, запомните этот день!
  
  Гарет обнял их обоих - одновременно, одним движением широченных рук, сгребая в охапку, как медведь, и сжимая так, что у Альдена хрустнули рёбра, а Эйвен тихо охнул.
  
  - Гарет, - прохрипел Альден. - Рёбра. Мне ещё нужны рёбра.
  
  - Потерпишь, - сказал Гарет.
  
  Финн стоял рядом - маленький, светловолосый, с блестящими глазами и блокнотом, прижатым к груди, - и его улыбка, тихая, сияющая, говорила больше, чем любые слова.
  
  Кейран подошёл последним. Встал перед Эйвеном. Их глаза встретились - тёмные и тёмные, - и по связи, которая была глубже слов, прошла волна. Тёплая. Гордая. Кейран положил руку Эйвену на плечо - молча, коротко, - и этого было достаточно.
  
  Потом пришли остальные. Пятикурсники - жавшие руки, хлопавшие по плечам, качавшие головами. Четверокурсники - с горящими глазами и вопросами, на которые никто не мог ответить. Третьекурсники - просто стоявшие рядом и смотревшие снизу вверх с тем выражением, с которым смотрят на героев из легенд, вдруг оказавшихся живыми и настоящими.
  
  Сторм прошёл сквозь толпу - она расступилась перед ним, как расступается перед кораблём, - подошёл к двум магам и посмотрел на них. Сверху вниз. Тяжёлым, неподвижным взглядом, который пять лет заставлял учеников вставать ровнее и бегать быстрее.
  
  - Неплохо, - сказал он.
  
  Из уст Сторма это было равнозначно стоячей овации.
  
  Ленар прорвался следующим - с блокнотом, с тремя перьями за ухом, с таким выражением, словно увидел восьмое чудо света и теперь ему нужно срочно его каталогизировать.
  
  - Структура ваших крыльев! - выпалил он. - Энергетический спектр! Принцип полёта! Влияние на формирование заклинаний! Я должен... Мне нужно... Вы позволите провести замеры?
  
  - После обеда, - сказал Альден великодушно.
  
  - После ужина, - поправил Эйвен. - Нам нужно отдохнуть.
  
  - После ужина! - согласился Ленар с таким пылом, словно ему пообещали золото Эльдорадо.
  
  Нокс подошла последней. Тихо, как всегда. Толпа не расступалась перед ней - она просто не замечала толпу, и толпа как-то сама оказывалась в стороне.
  
  Она остановилась перед Эйвеном. Посмотрела на него - долго, пристально, тем взглядом, который проникал глубже кожи, глубже костей, до самой тьмы, которая текла в его жилах.
  
  - Крылья, - сказала она.
  
  - Крылья, - подтвердил он.
  
  - Оба.
  
  - Оба.
  
  Она перевела взгляд на Альдена. И - впервые за пять лет, впервые на памяти всех присутствующих, впервые в истории, которую потом будут пересказывать так долго, что она обрастёт подробностями, которых не было, - Серена Нокс улыбнулась.
  
  Не тень улыбки. Не дрожание уголка губ. Настоящую улыбку - короткую, сдержанную, но настоящую.
  
  - Хорошо, - сказала она. И ушла.
  
  Альден проводил её взглядом. Повернулся к Эйвену.
  
  - Она улыбнулась, - сказал он.
  
  - Я видел.
  
  - Нокс. Улыбнулась. Мне.
  
  - Нам.
  
  - Нам, - согласился Альден. Помолчал. - Это пугает больше, чем лич.
  
  Эйвен засмеялся, и Альден засмеялся тоже, и четвёрка засмеялась, и смех растёкся по арене, тёплый, живой, золотой и серебряный одновременно, как всё, что они делали вместе.
  
  Глава 26. Пять комнат
  
  Холм был тот же. Дуб - тот же. Солнце, пробивающееся сквозь листву, рисующее на траве подвижные узоры из света и тени, - то же самое.
  
  И они - те же. И не те же. Совсем не те.
  
  Пять лет назад шестеро мальчишек приехали в академию - испуганных, гордых, одиноких, не знающих друг друга. Сейчас на холме сидели шестеро юношей, почти мужчин, с крыльями и шрамами, с силой и знанием, с историей, которую не перескажешь в двух словах и которую не нужно пересказывать, потому что все шестеро её помнят.
  
  Свитки были разложены - по привычке, по традиции, потому что подготовка к экзаменам на этом холме стала ритуалом, а ритуалы важны, даже если экзамены уже не пугают. Корзина с едой - последняя посылка Хельги, пироги и засахаренные вишни Бригит, - стояла посередине, и Рован уже дважды запускал в неё руку.
  
  Но свитки лежали нетронутыми. Сегодня они не готовились.
  
  Сегодня они говорили о том, что будет после.
  
  - Через месяц, - сказал Рован, лёжа на спине и глядя в небо сквозь листву дуба, - через месяц нас здесь не будет. Через месяц этот холм будет просто холмом. Башня будет просто башней. И комната шесть будет просто комнатой.
  
  Никто не ответил. Тишина была не пустой - полной. Полной того, о чём все думали и никто не хотел говорить первым.
  
  - Присяга, - сказал Гарет. - Сначала - присяга.
  
  - Да, - кивнул Эйвен. - Все пройдём присягу. Поклянёмся откликнуться, если королевство позовёт.
  
  Присяга - древний ритуал, обязательный для каждого мага, завершившего обучение. Не выбор - закон. Каждый маг, белый и чёрный, склоняет колено перед символом короны и клянётся: если королевство призовёт - он придёт. Не рабство - долг. Не цепь - нить, связывающая одарённых с миром, который дал им силу. Между призывами маг свободен: живёт как хочет, служит кому хочет, идёт куда хочет.
  
  - А после присяги, - продолжил Рован, и его голос был непривычно тихим, - каждый - своей дорогой.
  
  Снова тишина.
  
  Эйвен сидел у корней дуба, привалившись спиной к стволу, с кружкой чая, которая давно остыла, но которую он продолжал держать - по привычке, потому что кружка в руках была якорем, точкой опоры, чем-то знакомым в мире, который менялся.
  
  - Я возвращаюсь домой, - сказал он.
  
  Просто. Без колебаний. Как говорят о том, что решено давно, решено не сегодня и не вчера, а в тот день, когда восьмилетний мальчик услышал от дяди: "Ты теперь глава дома".
  
  - Я глава рода, - продолжил он. - У меня нет выбора. Есть замок, есть земли, есть деревни, которые зависят от нашей семьи. Дядя Бранд управляет всем уже десять лет, и он устал, хотя никогда в этом не признается. Торвин помогает ему, но Торвин - не маг, а роду нужен маг. Марет и Бригит стареют. Окрестности нужно защищать от нежити. Люди ждут. - Он помолчал. - И я скучаю. По горам, по замку. По витражным окнам и горячим источникам. По Хельге и её пирогам. По Мирене и её безумным затеям. По дому.
  
  Он сказал "по дому" - и его голос дрогнул. Чуть-чуть. Едва заметно. Но пятеро, сидевших рядом, услышали, потому что за пять лет научились слышать то, что Эйвен не говорит.
  
  - Я всегда хотел вернуться, - добавил он тихо. - Я знал, что вернусь. Но...
  
  Он не закончил. Посмотрел на них - на каждого, по очереди, медленно, как запоминая, - и в его чёрных глазах было то, что он не умел и не хотел прятать: боль. Тихая, ноющая боль расставания, которое ещё не случилось, но которое уже было реальным, уже ощущалось, как ощущается приближение зимы по первому холодному ветру.
  
  - Тяжело, - сказал он. - Будет тяжело.
  
  - У меня тоже нет выбора, - сказал Альден.
  
  Он сидел рядом с Эйвеном - как всегда, плечом к плечу, - и его голос был ровным, но в нём звучала нотка, которую шестёрка знала хорошо: горечь. Не яркая, не яростная, а глухая, застарелая, как боль в зубе, к которой привык.
  
  - Кристиан уже написал, - продолжил он. - Дважды за последний месяц. Для него это практически истерика. Он ждёт - нет, он требует, чтобы я вернулся и возглавил отряд боевых магов. Отряд боевых магов дома Валерон, - он произнёс это с интонацией, в которой титул звучал как диагноз. - Не знаю, почему он считает, что боевые маги будут подчиняться мне. Я только закончил академию. Мне шестнадцать. Там - взрослые мужчины, ветераны, которые воевали, когда я ещё учился завязывать шнурки.
  
  - Они будут тебе подчиняться, - сказал Эйвен.
  
  - С чего бы?
  
  - Потому что ты - Альден Валерон. Потому что у тебя золотые крылья. Потому что ты - второй ученик академии пять лет подряд и лучший боевой маг своего потока. И потому что когда ты входишь в комнату, люди выпрямляются. Это не выучишь. Это - или есть, или нет. У тебя - есть.
  
  Альден посмотрел на него. Долго. Потом отвернулся, и кончики его ушей порозовели, и он не сказал "спасибо", но Эйвен и не ждал.
  
  - Кристиан, - сказал Альден, глядя на горизонт, - никогда не был мне братом. Кристиан - это... обязательство. Долг. Фамилия. Он вырастил меня, и я ему благодарен, но он вырастил меня так, как растят наследника, а не ребёнка. И теперь ждёт возврата вложений.
  
  - Но я поеду, - сказал Альден. - Потому что это мой дом. И потому что мать и отец отдали за него жизнь. И потому что кто-то должен.
  
  Он помолчал и добавил - тише, только для Эйвена, хотя слышали все:
  
  - И потому что если я не возглавлю этот отряд, его возглавит кто-то, кому я не доверяю. А мои маги заслуживают лучшего.
  
  Мои маги. Он сказал это - и сам удивился. И не стал поправлять.
  
  - Я еду домой, - сказал Гарет.
  
  Он сказал это так, как говорил всё, - спокойно, уверенно, с той непоколебимой ясностью, которая была его даром и его сутью. Для Гарета Ольмира не существовало мучительного выбора между долгом и желанием, потому что его долг и его желание совпадали.
  
  - Поместье. Земли. Мать. Сёстры. - Он загибал пальцы, и в каждом слове звучала нежность, которую он не скрывал и не стеснялся. - Сёстры уже невесты, им нужен старший брат. Мать устала справляться одна. Земли нуждаются в хозяине, который может и забор починить, и нежить прогнать. - Он улыбнулся. - Я буду тем самым магом, которого придворные маги хотят видеть рядом в бою. Только бой будет с сорняками и протекающей крышей.
  
  - Гарет, - сказал Рован, - ты самый здоровый из нас. Психически. Я хочу это зафиксировать.
  
  - Зафиксировано, - кивнул Гарет.
  
  - Я остаюсь, - сказал Финн.
  
  Он сидел в своём обычном углу - с блокнотом, с пером, с маленьким флаконом, который поглаживал по привычке. Его голос был тихим, но уверенным - той уверенностью, которая приходит, когда человек точно знает, где его место.
  
  - Наставница предложила мне продолжить целительские практики. Здесь, в академии. Зельеварение, лечебное дело, исследования. - Его серые глаза блестели. - Я хочу довести свои рецептуры до совершенства. Восстанавливающий эликсир для повреждённых каналов - он работает, но его можно улучшить. Обезболивающее - можно сделать мягче. И я хочу... - он замялся, потом продолжил твёрже, - я хочу, чтобы ни один маг не умирал от того, что для него не нашлось подходящего зелья.
  
  - Финн, - сказал Альден, - ты будешь величайшим целителем этого королевства. Я говорю это не для красного словца. Я говорю это как человек, который обжигал свои каналы дважды и оба раза пил твои зелья.
  
  Финн покраснел. Опустил глаза. Потом поднял и улыбнулся - той улыбкой, которая пять лет назад была робкой и неуверенной, а теперь была тихой и сияющей.
  
  - А вот у меня, - сказал Рован, и его голос приобрёл тот оттенок, который означал, что он одновременно серьёзен и не серьёзен, и никто не может определить пропорцию, - у меня - приключение.
  
  Он сел. Посмотрел на них - зелёные глаза хитрые и одновременно тёплые. Подбирал слова - что само по себе было зрелищем, потому что Рован обычно не подбирал слов, а просто вываливал все, что были.
  
  - Мне предложили... службу, - сказал он. - Которую не называют.
  
  Пауза. Пять пар глаз. Понимание пришло не сразу - а когда пришло, пришло одновременно.
  
  - Тайная разведка, - сказал Гарет.
  
  - Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть, - ответил Рован с невинным лицом. - Но если бы это была тайная разведка - а я не говорю, что это она, - то я бы сказал, что это будет увлекательно. Невероятно, фантастически, безумно увлекательно.
  
  - Рован, - сказал Эйвен, - тайная разведка предполагает, что ты умеешь хранить тайны.
  
  - Я прекрасно храню тайны! Вы знаете мою фамилию?
  
  Тишина.
  
  - Нет, - сказал Альден. - За пять лет ты не назвал её ни разу.
  
  - Вот, - Рован откинулся на траву с видом триумфатора. - Пять лет. Ни разу. И вы - лучшие маги своего поколения, между прочим - не смогли узнать. Мне кажется, это характеристика получше любого рекомендательного письма.
  
  Они молчали. Потом Эйвен сказал:
  
  - Будь осторожен.
  
  - Буду.
  
  - Нет. Рован. Будь осторожен. По-настоящему. Пообещай.
  
  Рован посмотрел на него. Зелёные глаза - без шуток, без масок. Просто - Рован. Настоящий.
  
  - Обещаю, - сказал он.
  
  - Я остаюсь, - сказал Кейран.
  
  Он сидел у окна - нет, не у окна, под деревом, но так, как сидел у окна в башне: чуть в стороне, лицом к горизонту, с тем выражением тихого присутствия, которое было его даром.
  
  - Нокс предложила мне личное ученичество, - продолжил он. - Полное. Не наставничество - ученичество. Она сказала...
  
  Он замолчал. Кейран редко повторял чужие слова - как будто слова, пройдя через него, теряли что-то важное. Но сейчас он попробовал.
  
  - Она сказала, что я ещё не готов уйти. Что моя тьма глубже, чем я думаю, и мне нужно время, чтобы достичь дна. И что она хочет быть рядом, когда я его достигну.
  
  - Это самое длинное, что Нокс когда-либо говорила, - заметил Рован.
  
  - Для неё - да, - согласился Кейран. И тень улыбки тронула его губы.
  
  Эйвен протянул руку - через траву, через солнечный свет, - и их ладони встретились. Тёмная и тёмная. По связи, которая была глубже дружбы, прошла волна. Не прощание - обещание. Мы связаны. Расстояние - ничего не значит.
  
  Кейран сжал его руку. Один раз. Крепко. И отпустил.
  
  Тишина.
  
  Долгая. Тёплая. Последняя - такая, на этом холме, в этом составе, в этом мире, который через месяц перестанет существовать.
  
  - Значит, - сказал Рован, и его голос был ровным, без шуток, без масок, - значит, всё. Разъезжаемся. Кто куда.
  
  Никто не ответил. Ветер шевелил листья дуба. Солнце ползло по траве.
  
  - У меня большой замок, - сказал Эйвен.
  
  Он сказал это негромко, глядя не на них, а на горизонт - туда, где за холмами и лесами лежали горы, его горы, с замком из тёплого камня, с витражными окнами, через которые солнце заливает коридоры сказочным светом.
  
  - Очень большой, - продолжил он. - Хельга всегда жалуется, что половина комнат пустует. Что в них холодно и пыльно, и некому в них жить, и зачем столько комнат, если в замке всего десять человек.
  
  Он повернулся к ним. Посмотрел - на каждого. На Альдена, который смотрел в ответ, и его синие глаза были внимательными. На Гарета, который уже понимал. На Рована, который ещё не понимал, но чувствовал. На Финна, чьи серые глаза блестели. На Кейрана, который знал - раньше всех.
  
  - Я приготовлю пять комнат, - сказал Эйвен. - Каждому - свою. С гобеленами, и каминами, и всем, что нужно. Они будут всегда готовы. Всегда. Ждать. Вас.
  
  Он помолчал. И добавил - тихо, с той нежностью, которую не прятал и не умел прятать, потому что научился не прятать её у них:
  
  - Куда бы вас ни занесло - у вас есть дом. Мой дом - ваш дом.
  
  Тишина.
  
  Рован первым нарушил её. Не шуткой - не в этот раз.
  
  - Тенвальд, - сказал он, и его голос был хриплым, - если ты думаешь, что я буду жить в комнате без окна - даже не мечтай. Мне нужен вид. И балкон. И чтобы из окна не дуло, потому что у тебя там горы, а я мёрзну.
  
  - У тебя будет лучшая комната в южной башне, - ответил Эйвен. - С видом на долину. И с балконом.
  
  - И камин?
  
  - Два камина.
  
  - Принято, - сказал Рован. И отвернулся, и его плечи дрогнули, и он потёр глаза рукавом, и никто не стал делать вид, что не заметил.
  
  - Мне - рядом с библиотекой, - сказал Финн тихо. - Если есть библиотека. И рядом с лабораторией. Если есть лаборатория.
  
  - Есть и то, и другое, - сказал Эйвен. - Тётушки Марет и Бригит будут рады. Они давно хотят ученика, который понимает разницу между лунным корнем и зимним.
  
  Финн улыбнулся - широко, по-настоящему, так, как улыбался редко и только среди своих.
  
  - Мне - любую, - сказал Гарет. - Только чтобы кровать была крепкая. Я ломаю кровати.
  
  - Знаю, - сказал Эйвен. - Я закажу тебе кровать из горского дуба. Её не сломает и тролль.
  
  - Идеально, - сказал Гарет. И положил руку Эйвену на плечо. Тяжёлую. Тёплую. Как всегда.
  
  Кейран не сказал ничего. Но по их связи - от сердца к сердцу, от тьмы к тьме - пришло слово. Одно. Негромкое. Тёплое.
  
  Дом.
  
  Альден молчал дольше всех.
  
  Сидел, привалившись к стволу дуба, и смотрел на свои руки - на ладонь, на тонкий белый шрам от ритуального кинжала, на пальцы, которые умели лечить и разрушать с одинаковой лёгкостью.
  
  Потом поднял голову. Посмотрел на Эйвена.
  
  - А моя? - спросил он. - Моя комната - какая?
  
  - Рядом с моей, - ответил Эйвен. - С видом на горы. С большим окном на восток, чтобы утром было солнце. И с дверью между нашими комнатами - чтобы ты мог зайти, когда захочешь. Без стука.
  
  Альден смотрел на него. Долго. Синие глаза и чёрные.
  
  - Без стука, - повторил он.
  
  - Без стука.
  
  - А если я приду среди ночи и разбужу тебя, потому что мне скучно?
  
  - Я поставлю чай.
  
  - А если приведу весь свой отряд боевых магов, потому что им негде ночевать?
  
  - Хельга накормит их пирогами. Всех.
  
  - А если...
  
  - Альден, - сказал Эйвен, и его голос был тихим, и тёплым, и абсолютно серьёзным, - это не приглашение в гости. Это - твой дом. Второй. Всегда. Сколько бы лет ни прошло.
  
  Альден не ответил. Отвернулся к горизонту. Помолчал.
  
  - Мой брат, - сказал он наконец, - ни разу за десять лет не сказал мне, что ждёт меня домой. Ни разу. Только - "учись", "не позорь имя", "когда закончишь - приезжай, есть работа". - Пауза. - А ты - ты готовишь мне комнату. С дверью без стука.
  
  - Ты - мой друг, - сказал Эйвен. - А Хельга давно считает тебя семьёй. Она уже шьёт тебе одеяло. Я не смог её остановить.
  
  - Одеяло, - повторил Альден. И засмеялся - коротко, хрипло, с мокрыми глазами и упрямой складкой между бровей. - Конечно. Одеяло. От Хельги.
  
  Он поднял руку и прижал кулак к груди - к сердцу, - и этот жест, простой и древний, сказал больше, чем слова.
  
  Солнце опускалось. Тени вытягивались. Холм золотел в предзакатном свете, и дуб стоял - старый, раскидистый, терпеливый, видевший тысячу таких закатов и тысячу таких прощаний.
  
  Шестеро сидели в тишине. Свитки так и остались нетронутыми. Засахаренные вишни кончились. Чай остыл.
  
  - Пять комнат, - сказал Рован. - В замке в горах. Всегда готовы. Всегда ждут.
  
  - Всегда, - подтвердил Эйвен.
  
  - Это похоже на конец истории, - сказал Рован. - Но я чувствую, что это начало.
  
  - Это перемена, - сказал Гарет. - Не конец и не начало. Перемена.
  
  Эйвен закрыл глаза. Привалился спиной к дубу. Позволил тишине - тёплой, золотой, последней такой тишине - войти и остаться.
  
  Где-то за горизонтом лежали горы. Его горы. Его замок. Его дом.
  
  Через месяц он вернётся туда. Один. С повреждённым сердцем, с крыльями тьмы, со шрамами, которых не видно снаружи, с силой, которой хватит на то, чтобы защищать всех, кого он любит.
  
  И с пятью комнатами, которые будут ждать. Всегда.
  
  Глава 27. Последний день
  
  Выпускные испытания пятого года не были похожи ни на что прежнее.
  
  Не было расписания на доске объявлений. Не было Круглого зала, каменных скамей полукругом, свитков с индивидуальными заданиями. Не было даже наставников, ходящих между рядами с блокнотами. Всё это - теория, демонстрация, контроль - осталось позади, на предыдущих четырёх ступенях, как остаются позади ступени лестницы, по которой поднялся.
  
  Пятый год не экзаменовал. Пятый год - оценивал.
  
  Сольберг объяснил это в первый день экзаменационной недели - стоя не на возвышении в Круглом зале, а в коридоре, обычном коридоре жилого крыла, остановившись перед группой пятикурсников так, словно встретил их случайно.
  
  - Ваши выпускные испытания, - сказал он, - уже пройдены. Каждое задание, которое вы выполняли в этом году, - караван, кладбище, лечебница, горы, склеп, - было испытанием. Каждое оценено. Каждое учтено.
  
  Пауза. Шестьдесят три пары глаз.
  
  - Осталось одно, - продолжил ректор. - Последнее. Не задание. Разговор.
  
  Разговор проходил в кабинете ректора - маленькой комнате в верхней части западной башни, с одним окном, одним столом, двумя стульями и количеством книг, от которого стены казались живыми. Каждый ученик входил один. Выходил - через разное время: кто через десять минут, кто через час, кто через полтора.
  
  Эйвен вошёл утром второго дня.
  
  Сольберг сидел за столом - старый, худой, в белой мантии, с голубыми глазами, которые за пять лет не изменились ни на йоту: пристальные, спокойные, видящие.
  
  - Садитесь, Тенвальд.
  
  Эйвен сел.
  
  - Расскажите мне, - сказал Сольберг, - что вы узнали за эти пять лет.
  
  Не "чему научились". Не "что освоили". "Что узнали."
  
  Эйвен молчал. Долго - дольше, чем молчал бы большинство, потому что Эйвен умел молчать и знал цену слов, сказанных без спешки.
  
  - Я узнал, - сказал он наконец, - что тьма - это не противоположность света. Это другой свет. Другая частота. Другая песня.
  
  - И?
  
  - Я узнал, что сила без людей, ради которых её используешь, - пустота. Красивая, сияющая пустота.
  
  - И?
  
  - Я узнал, что моё сердце - повреждено. И что оно всё равно вмещает больше, чем я думал.
  
  Сольберг смотрел на него. Долго. Потом кивнул - один раз, медленно, как кивает человек, услышавший правильный ответ на вопрос, который не имеет правильного ответа.
  
  - У вас будет трудная жизнь, Тенвальд, - сказал он. - Вы это знаете.
  
  - Знаю.
  
  - Повреждённое сердце. Крылья тьмы в шестнадцать лет. Сила, которая растёт быстрее, чем тело может вынести. И ответственность - за род, за земли, за людей, - которой вы не просили, но от которой не откажетесь.
  
  - Не откажусь.
  
  - Я знаю, - сказал Сольберг. - Именно поэтому я за вас спокоен.
  
  Альден вошёл после Эйвена. Вышел - через час сорок. С красными глазами и прямой спиной. Что говорил ему Сольберг - не рассказал. Никому. Никогда.
  
  Но в тот вечер, в башне, он сказал:
  
  - Сольберг спросил, что я узнал. Я ответил, что узнал разницу между силой и смыслом.
  
  И замолчал. И никто не спрашивал.
  
  Гарет вышел через двадцать минут - с улыбкой и пожатием руки от ректора, которое видели через приоткрытую дверь. Рован - через сорок пять, и его лицо было задумчивым, что само по себе было событием исторического масштаба. Финн - через тридцать, с блестящими глазами и свитком в руках, который оказался рекомендательным письмом от Сольберга лично. Кейран - через час, молча, с тем выражением глубокого покоя, которое появлялось на его лице после разговоров с Нокс.
  
  Результаты объявили на третий день - не в Круглом зале, а во дворе академии, под открытым небом, перед всеми курсами. Традиция: выпускники стоят в первом ряду, младшие - за ними, и весь двор заполнен магами, молодыми и старыми, и солнце бьёт в белый камень, и воздух звенит от магии и ожидания.
  
  Сольберг читал имена.
  
  Шестьдесят три ученика. Пять лет. Из шестидесяти трёх - пятьдесят восемь завершили обучение. Пятеро - отчислены на разных этапах, по разным причинам, которых никто не обсуждал вслух.
  
  Имена звучали - одно за другим, с оценками, с пометками, с рекомендациями. Пятьдесят восемь судеб, вложенных в короткие фразы.
  
  - Эйвен Тенвальд, - сказал Сольберг, и двор притих. - Первый ученик выпуска. Высший балл по всем дисциплинам. Особая отметка за создание печати крови, не имеющей аналогов в архивах академии. Особая отметка за получение крыльев тьмы в период обучения - впервые в истории академии, - его голос на мгновение потеплел, - впервые, но, полагаю, не в последний раз.
  
  - Альден Валерон, - следующее имя, и двор снова затих. - Второй ученик выпуска. Высший балл по боевой магии и целительским практикам. Особая отметка за создание печати крови, совместно с Тенвальдом. Особая отметка за получение крыльев света в период обучения - также впервые в истории.
  
  Альден стоял прямо. Его лицо было спокойным. Его глаза горели.
  
  Второй. Пять лет подряд - второй.
  
  Но - впервые - это не жгло. Потому что второй после Эйвена Тенвальда означало - второй после лучшего. И Альден знал: в следующий раз, когда они встретятся на арене или на поле боя, первенство ещё предстоит доказать.
  
  - С особой отметкой за мастерство зельеварения, с рекомендацией к исследовательской практике: Финн.
  
  - С особой отметкой за оригинальные разработки в прикладной магии: Рован.
  
  - С отметкой за выдающиеся показатели в защитной магии: Гарет Ольмир.
  
  - С отметкой за исключительный контроль над чёрной энергией, с рекомендацией к углублённому обучению: Кейран.
  
  Шестеро. Все шестеро - с особыми отметками. Все шестеро - лучшие в своём.
  
  ***
  
  Присяга проходила вечером - в Круглом зале, при свечах, как и положено ритуалу, чья форма не менялась со времён основания королевства. Фрески на куполе - история магии от первых одарённых до наших дней - мерцали в дрожащем свете, и фигуры древних магов, казалось, смотрели вниз, на тех, кто пришёл занять их место.
  
  В центре зала - каменный постамент. На постаменте - корона. Не настоящая - символическая, вырезанная из белого мрамора, с рунами, горящими золотом. Символ короны, символ королевства, символ того, чему каждый маг клянётся служить.
  
  Пятьдесят восемь выпускников стояли полукругом. Наставники - за ними. Ректор - у постамента.
  
  Сольберг говорил - и его голос, негромкий, как всегда, заполнял зал до последнего камня:
  
  - Магия - это дар. Не ваш. Мира. Вы - хранители этого дара, и вы - его слуги. Сила, которую вы несёте, дана вам не для себя - для тех, кто не может защитить себя сам. Для королевства, которое стоит на вашей верности. Для мира, который держится на вашей клятве.
  
  Он поднял руку.
  
  - Подходите.
  
  Одного за другим. Каждый - к постаменту. Каждый - на одно колено. Каждый - рука на каменной короне, и слова, древние, как сам камень:
  
  - Я, маг королевства, клянусь: когда корона позовёт - я отвечу. Когда королевство будет в опасности - я встану на его защиту. Когда мой дар потребуется - я отдам его без колебаний. Эта клятва - моя жизнь. Эта клятва - моя смерть. Эта клятва - моя честь.
  
  Гарет преклонил колено первым из шестёрки - широкоплечий, прямой, серьёзный. Его рука легла на камень тяжело и уверенно, и голос не дрогнул, и слова звучали так, словно он произносил их не впервые, а повторял то, что знал всегда.
  
  Финн - следующим. Маленький, бледный, с огромными серыми глазами, блестящими в свете свечей. Его голос был тихим, но каждое слово - чётким, и его рука на камне не дрожала.
  
  Рован преклонил колено - и впервые за пять лет не пошутил. Ни слова, ни ухмылки, ни подмигивания. Произнёс клятву ровно, серьёзно, и его зелёные глаза были спокойными, и никто из тех, кто видел его в этот момент, не усомнился бы, что Рован - при всей его бесшабашности - знает, что значит слово чести.
  
  Кейран - молча, как делал всё. Опустился на колено, положил руку, произнёс клятву - тихо, глубоко, как камень падает в глубокий колодец, - и встал, и вернулся на место, и его тьма, казалось, стала плотнее, тяжелее, словно клятва добавила ей веса.
  
  Альден. Он шёл к постаменту так, как шёл всегда - прямо, уверенно, с поднятой головой и горящими глазами. Преклонил колено - изящно, как рыцарь из баллады. Его рука легла на камень, и белая энергия вспыхнула под его ладонью - яркая, мгновенная, непроизвольная, - и каменная корона на мгновение засияла, как настоящая. Он произнёс клятву - каждое слово отдельно, каждое - с тем весом, который дают только те, кто понимает, что клянётся не словами, а жизнью.
  
  И Эйвен.
  
  Он шёл - как учил его Бранд: не опуская глаз, не ускоряя шаг. Чёрная мантия, чёрные волосы, бледное лицо. Худой. Прямой. Тихий. Он опустился на колено, и его рука легла на каменную корону, и там, где его пальцы коснулись мрамора, побежали серебристые искры - тьма, приветствующая камень, узнающая древнюю магию, вплетённую в его зёрна.
  
  - Я, Эйвен Тенвальд, маг королевства, клянусь...
  
  Его голос был тихим. Но в нём была глубина - та самая, которая появилась после крыльев, после склепа, после всего, - и слова, произнесённые этим голосом, ложились в воздух, как ложатся камни в стену: навсегда.
  
  - ...когда корона позовёт - я отвечу. Когда королевство будет в опасности - я встану на его защиту. Когда мой дар потребуется - я отдам его без колебаний. Эта клятва - моя жизнь. Эта клятва - моя смерть. Эта клятва - моя честь.
  
  Он встал. Вернулся на место. И шестеро - все шестеро, плечом к плечу - стояли в строю, и клятва, произнесённая каждым, связала их не только с короной, но и друг с другом, потому что если королевство позовёт - они придут, и придут вместе.
  
  ***
  
  Церемония выпуска начиналась в полночь.
  
  Не утром, не днём - в полночь, когда день умирает и рождается заново, когда старое кончается и новое начинается, когда граница между тем, что было, и тем, что будет, тоньше всего. Старая традиция. Древняя. Такая же древняя, как сама Чаша.
  
  Они собрались в зале - том самом, где пять лет назад проходила вступительная церемония. Круглый, вырезанный в скальном основании холма, с каменными стенами, в которых горели магические огни - белые и чёрные, чередуясь, как ноты в мелодии. Потолок терялся в темноте. Воздух пах камнем и временем.
  
  В центре - Чаша.
  
  Она не изменилась. Стояла на том же постаменте, тот же тёмный металл, те же руны, бегущие по ободу. Маленькая - меньше, чем помнилось, потому что пять лет назад они были детьми, а сейчас - магами, и пропорции мира изменились. Но сила, исходящая от Чаши, - та же. Древняя. Бездонная. Ждущая.
  
  Пятьдесят восемь выпускников стояли кругом. Наставники - за ними, в тени. Ректор - рядом с Чашей.
  
  Сольберг не произнёс речи. Не сказал ни слова. Просто поднял руку - и тишина, и без того глубокая, стала абсолютной.
  
  Потом он опустил руку. И начал вызывать.
  
  - Гарет Ольмир.
  
  Гарет вышел из строя. Подошёл к Чаше - медленно, тяжело, как подходит к дому тот, кто был в долгом пути. Протянул руку. Коснулся металла.
  
  Чаша вспыхнула.
  
  Пять лет назад она засветилась ровным, густым золотом - крепким и честным. Сейчас - она сияла тем же золотом, но глубже, ярче, мощнее, и в глубине золотого свечения проступали контуры - стены, башни, щиты, крепости, - словно Чаша показывала не просто силу, а суть. Суть Гарета Ольмира: защита. Несокрушимая, непоколебимая, вечная.
  
  Свет угас. Сольберг шагнул вперёд и протянул Гарету нечто - небольшой предмет, лежащий на его ладони. Медальон. Круглый, из белого металла, с выгравированным щитом - знаком мага. Личным. Единственным. Принадлежащим только ему. Каждый медальон был уникален - выкованным наставниками для конкретного ученика, с символом, отражавшим его суть.
  
  Гарет принял медальон. Сжал в кулаке. Поклонился. Вернулся в строй.
  
  - Финн Эрлинг.
  
  Финн коснулся Чаши - и свет был нежным, тонким, серебристо-зелёным, как свет сквозь лесную листву. И в его глубине - травы, и колбы, и руки, исцеляющие, и что-то ещё, что-то невидимое и драгоценное: терпение. Бесконечное, тихое терпение целителя.
  
  Его медальон нёс чашу с травой - знак целителя и зельевара.
  
  - Рован.
  
  Рован коснулся Чаши ладонью - по-свойски, как пять лет назад, без почтения. И Чаша ответила так же - короткой яркой вспышкой, дерзкой и весёлой, но теперь - многоцветной, переливающейся, как опал, как северное сияние, как всё, что не поддаётся определению и классификации. В её глубине мелькали образы - дороги, лица, маски, тени, - и Рован смотрел на них с улыбкой, как смотрят на старого друга.
  
  Его медальон нёс звезду с семью лучами - символ, означавший "идущий своим путём". Рован посмотрел на него, поднял бровь и спрятал в карман с таким видом, словно получил подарок от человека, который слишком хорошо его знает.
  
  - Кейран Морвен.
  
  Кейран коснулся Чаши - и тьма хлынула из неё столбом. Не серебристая, как у Эйвена, - чёрная, абсолютно чёрная, тяжёлая, плотная. Но не страшная. Глубокая. Спокойная. Как горное озеро. Как ночное небо без луны. Как тишина в самом сердце горы. Тьма, которая не разрушает, а хранит.
  
  Его медальон - чёрный, из тёмного металла, - нёс знак горы. Кейран принял его молча. Прижал к груди. Вернулся на место.
  
  - Альден Валерон.
  
  Альден шёл к Чаше так, как шёл ко всему, - как хозяин, как наследник, как тот, кому мир принадлежит по праву рождения и по праву силы. Он коснулся Чаши двумя пальцами - изящно, небрежно, как пять лет назад.
  
  Чаша взорвалась светом.
  
  Белым. Золотым. Ослепительным. Но - не так, как пять лет назад. Тогда свет кричал о силе - несомненной и огромной. Сейчас он пел. О силе - да, но и о чём-то большем. В его глубине проступали контуры - крылья, золотые крылья, и руки, исцеляющие ребёнка, и меч, и щит, и свет, льющийся не вверх, а вниз, к земле, к людям, - и Чаша показывала пятилетний путь мальчишки, который пришёл сюда с силой, а уходил - со смыслом.
  
  Медальон Альдена нёс солнце с мечом - воин и целитель в одном знаке. Альден посмотрел на него - долго, внимательно, как читают послание. Потом сжал в кулаке и поднял к губам - коротко, мгновенно, - и вернулся в строй, и его глаза горели.
  
  - Эйвен Тенвальд.
  
  Тишина.
  
  Он шёл к Чаше - и зал, как пять лет назад, притих чуть больше, чем для других. Но теперь он знал, что ему не кажется. Теперь он знал, что они смотрят, все - ученики, наставники, древние фигуры на фресках, - и пусть смотрят. Он шёл так, как учил его Бранд: не опуская глаз. Не ускоряя шаг. Не замедляя.
  
  Он протянул руку.
  
  Пальцы коснулись металла - и он был ледяным, как пять лет назад. Тот же холод - древний, бездонный, как холод горных озёр, у которых нет дна. Руны под ладонью вспыхнули.
  
  Чёрный свет. Сияющий. Тот самый - невозможный, парадоксальный, прекрасный. Он хлынул из Чаши столбом, как пять лет назад, - но выше, шире, глубже. И в его глубине мерцали звёзды - не крошечные искры, как тогда, а настоящие, полные, сияющие. Звёзды на плаще Госпожи. Звёзды на капюшоне Вариана. Звёзды в его собственных глазах.
  
  И ещё - в глубине столба, едва различимые, - крылья. Серебристо-чёрные. Развёрнутые. И фигура - его собственная, но старше, выше, с ровной спиной и спокойным лицом, - стоящая на фоне гор, с замком за спиной, с людьми вокруг, с теми, кого он защищает, и с теми, кого любит.
  
  Чаша показала ему - пять лет. Путь. Мальчик с повреждённым сердцем, принявший тьму слишком рано, - и юноша, стоящий здесь, с крыльями и шрамами, с силой и нежностью, с обещанием пяти комнат и одной жизни, отданной тем, кто в нём нуждается.
  
  Свет угас. Медленно. Неохотно. Как угасает эхо в горном ущелье.
  
  Сольберг протянул ему медальон. Чёрный. Из того же тёмного металла, что и у Кейрана, но - другой. На нём была звезда. Одна. Яркая. Как на капюшоне Вариана, как на плаще Госпожи.
  
  Эйвен принял его. Тяжёлый. Тёплый - неожиданно тёплый для чёрного металла. Он сжал медальон в ладони и почувствовал, как сердце - повреждённое, израненное, упрямое, живое - стукнуло ровно. Один раз. Сильно.
  
  Он вернулся в строй. Встал на своё место. Плечом к плечу с Альденом - справа. С Кейраном - слева.
  
  Сольберг обвёл их взглядом - всех пятьдесят восемь. Медленно. Как запоминая. Как прощаясь.
  
  - Вы пришли сюда детьми, - сказал он. - Вы уходите - магами. Не потому что сдали экзамены. Не потому что получили знак. А потому что за пять лет вы узнали то, чему нельзя научить: кто вы такие.
  
  Пауза.
  
  - Идите, - сказал он. - Мир ждёт.
  
  Они вышли из подземного зала в ночь - тёплую, весеннюю, звёздную. Академия лежала вокруг - спящая, тихая, с тёмными окнами и серебристыми крышами, залитая лунным светом.
  
  Шестеро стояли на ступенях - вместе, как стояли пять лет, - и смотрели на звёзды.
  
  - Вот и всё, - сказал Рован. Тихо. Без шуток.
  
  - Нет, - сказал Эйвен. - Не всё.
  
  Он поднял руку - ту, в которой сжимал медальон. Раскрыл ладонь. Звезда на чёрном металле блеснула в лунном свете.
  
  - Это начало, - сказал он.
  
  Альден поднял свой медальон. Солнце с мечом. Золото блеснуло рядом с серебром.
  
  - Начало, - согласился он.
  
  И они стояли - шестеро, на пороге, между тем, что было, и тем, что будет, - и звёзды смотрели на них сверху, те самые звёзды, что были всегда, что были везде.
  
  Ночь была тёплой. Мир - огромным. Будущее - неизвестным.
  
  Но медальоны лежали в ладонях, тяжёлые и настоящие, и пять комнат ждали в замке в горах, и клятва была дана, и крылья - были, спрятанные, свёрнутые, но были.
  
  Глава 28. Прощание
  
  - Арена, - сказал Альден.
  
  Это было утро после церемонии. Последнее утро. Завтра - дорога, и каждый - в свою сторону, и мир, который пять лет был маленьким и тёплым, снова станет огромным.
  
  - Арена, - повторил Альден, стоя у двери Эйвена с тем выражением, которое за пять лет не изменилось ни на йоту: абсолютная уверенность в том, что его план - единственно правильный.
  
  - Ты предсказуем, Валерон, - сказал Эйвен.
  
  - А ты стоишь с кружкой чая и одеялом на плечах, как в прошлый раз. Кто из нас предсказуем?
  
  Эйвен посмотрел на кружку. На одеяло. На Альдена.
  
  - Дай мне шесть минут.
  
  - Пять.
  
  - Договорились.
  
  Арена была пуста, как в тот первый раз, когда они пришли сюда испытать крылья. Но сегодня пустота ощущалась иначе. Последний раз.
  
  Они не ставили щит.
  
  Не сговариваясь, не обсуждая - просто не поставили. Потому что сегодня было не про мощь, не про разрушение, не про то, чтобы снести стены или разнести академию. Сегодня было - про них.
  
  Они встали друг напротив друга - двадцать шагов, как всегда. Чёрный и белый. Тень и пламя. В последний раз - на этих камнях, в этих стенах, под этим небом.
  
  Альден не шутил. Не дерзил. Не улыбался. Стоял - прямой, золотой, с мечом света, формирующимся в правой руке, - и его синие глаза были серьёзными, и в них было всё, что он не скажет словами, потому что слова - не его язык. Его язык - бой. И этот бой - прощальный.
  
  Эйвен стоял напротив - с клинком тьмы, серебристым, тонким, как луч луны, - и его чёрные глаза отвечали: я знаю. Я понимаю. Давай.
  
  Они начали.
  
  Медленно. Почти нежно. Первые удары - как рукопожатие, как приветствие, как "помнишь?". Серебро коснулось золота - и звук был не лязгом, а нотой, чистой, звенящей, повисшей в утреннем воздухе.
  
  Потом - быстрее. Глубже. Серьёзнее. Пять лет хлынули в каждый удар: первая ночь на ступенях, и согревающее заклинание, и сто свитков, и поединки на экзаменах, и башня, и караван, и кладбище, и склеп, и кровь на камне, и крылья, и лечебница, и девочка с куклой, и холм, и пять комнат.
  
  Всё это было здесь - в каждом взмахе, в каждом уклонении, в каждом столкновении клинков. Они не дрались - разговаривали. Единственным языком, который был полностью их, полностью честным, полностью настоящим.
  
  Альден атаковал - широко, мощно, по-валероновски, - и в этом ударе было: ты лучший противник, который у меня когда-либо будет. Эйвен уклонился - текуче, змеино, - и в этом уклонении было: а ты - мой. Контрудар - серебристый, обволакивающий, - и в нём: я буду скучать. Блок - золотой, звенящий: я тоже. Но не скажу.
  
  Они кружили по арене - без крыльев, на земле, ногами, телами, сталью и магией, - и это было красиво. Не так, как бой в воздухе - не ошеломительно, не грандиозно. Красиво по-другому. Красиво так, как бывает красив последний танец, когда оба партнёра знают, что музыка заканчивается, и каждое движение - драгоценность.
  
  Удар. Блок. Финт. Поворот. Серебро и золото. Тьма и свет.
  
  И - одновременно, без знака, без слова - они остановились. В центре арены. В шаге друг от друга. Клинки - опущены.
  
  Тяжёлое дыхание. Пот на висках. Горящие глаза.
  
  - Ничья, - сказал Альден.
  
  - Ничья, - согласился Эйвен.
  
  - Как всегда.
  
  - Как всегда.
  
  Они стояли друг напротив друга, и утреннее солнце било в арену, и пыль, поднятая боем, золотилась в его лучах. Потом Альден убрал меч. Эйвен убрал свой. И между ними повисла тишина - та особая тишина, которая бывает, когда слова уже не нужны, но ещё не произнесены.
  
  - Тенвальд, - сказал Альден.
  
  - Да?
  
  Альден не ответил. Вместо этого он достал ритуальный кинжал - тот самый, с белой рукоятью, которым он резал ладонь у склепа. И протянул левую руку - ладонью вверх. На ней уже был шрам - тонкий, белый, заживший. Шрам от печати.
  
  Эйвен посмотрел на кинжал. На ладонь. На Альдена.
  
  И понял.
  
  Древний ритуал. Старше академии. Старше королевства. Старше, может быть, самих богинь - или такой же древний, как они. Ритуал побратимства. Кровь к крови, сила к силе, клятва, которая глубже присяги и выше дружбы, потому что присяга - королевству, а это - друг другу.
  
  Эйвен достал свой кинжал. Фамильный. Из чёрной стали. Тоже со шрамом на ладони - серебристым, заживший, но не забытым.
  
  Они провели лезвиями по ладоням - рядом со старыми шрамами, параллельно, - и кровь выступила, алая, горячая. Левая рука Альдена и правая рука Эйвена - ладонь к ладони, пальцы к пальцам, кровь к крови.
  
  Жар и холод. Огонь и лёд. Как тогда, у склепа. Как всегда.
  
  Но сейчас - не для печати. Для них.
  
  Эйвен повёл тьму первым. Серебристая, лунная, она потекла из его руки - по крови, по переплетённым пальцам, - и обвила запястье Альдена. Тонкой нитью, потом ещё одной, потом ещё, - и нити сплетались, переплетались, складывались в узор.
  
  Альден повёл свет. Золотой, тёплый, он потёк навстречу - по крови, по пальцам, - и обвил запястье Эйвена. Нить за нитью, узор к узору.
  
  Кровь и сила. Тьма и свет. Серебро и золото. Они плели - медленно, сосредоточенно, молча, - и браслеты росли на запястьях, и каждая нить была обещанием, и каждый узел - клятвой, и кровь, текущая между их ладонями, связывала их так, как не связывает ни одна присяга в мире.
  
  Браслеты замкнулись одновременно.
  
  На запястье Альдена - серебристый, из лунной тьмы Эйвена, с узором, похожим на звёздное небо. Тёплый - неожиданно, невозможно тёплый для чёрного серебра. Живой - пульсирующий едва заметно, в такт сердцебиению Эйвена, так что Альден, если закроет глаза и прислушается, будет чувствовать: бьётся. Повреждённое. Упрямое. Живое.
  
  На запястье Эйвена - золотой, из солнечного света Альдена, с узором, похожим на крылья. Тёплый - и для Эйвена, для которого тепло было редкостью и роскошью, этот браслет будет греть. Всегда. В любой мороз, в любую ночь, в любую минуту, когда холод подступит к сердцу и мир станет слишком зимним.
  
  Они разжали руки. Кровь остановилась - сама, без зелий, без заклинаний, потому что ритуал древнее медицины, и он знает, как заживлять.
  
  Альден посмотрел на свой браслет. Серебристый. Звёздный. Тёплый.
  
  Эйвен посмотрел на свой. Золотой. Крылатый. Греющий.
  
  - Побратимы, - сказал Альден. Хрипло. Тихо. - Теперь - навсегда.
  
  - Навсегда, - подтвердил Эйвен.
  
  Они вернулись к остальным - к башне, в последний раз, потому что где ещё прощаться, если не здесь, в круглой комнате на третьем этаже с камином, в котором горел чёрный огонь, с подушками и одеялами, с видом на долину, которая зеленела в весеннем свете.
  
  Шестеро сидели в привычном порядке: Эйвен у камина, Альден рядом, Гарет на полу, Рован вытянувшись, Финн в углу, Кейран у окна. Как всегда. Как все три года с тех пор, как Рован нашёл эту башню. Последний раз - в этом составе, в этом месте, в этом мире.
  
  Долго молчали. Не потому что нечего было сказать - потому что слишком много, и каждое слово казалось или слишком маленьким, или слишком большим.
  
  - Ну, - сказал Рован наконец, и его голос был ровным, нарочито лёгким, - давайте договоримся. Без клятв, без ритуалов, без кинжалов, - он покосился на запястья Эйвена и Альдена, - хотя некоторые, я вижу, уже всё порешали без нас. Просто - договоримся. Пишем друг другу. Не забываем. Не теряемся.
  
  - Я буду писать, - сказал Гарет. Просто. Как факт. - Каждый месяц. Каждому.
  
  - Каждому? - поднял бровь Рован. - Мне нельзя писать. Я на секретной службе, которую не называют.
  
  - Я найду способ, - сказал Гарет невозмутимо.
  
  - Я тоже буду писать, - сказал Финн тихо. - И присылать зелья. Всем. Регулярно. Не спорьте.
  
  - Никто не спорит, - сказал Альден. - Твои зелья - единственное, что стоит между мной и очередными обожжёнными каналами.
  
  Кейран не сказал, что будет писать. Кейран не писал писем - никогда, за все пять лет. Но он посмотрел на Эйвена, и по их связи - тёмной, глубокой, молчаливой - прошло обещание. Не слов на бумаге. Чего-то другого. Чего-то, что не нуждается в чернилах и пергаменте.
  
  - Я не просто так сказал, - произнёс Эйвен. - Пять комнат. Они будут готовы. Хельга уже шьёт одеяла - да, несколько, не только для Альдена. Марет зачаровывает камины. Бригит сушит чай. Мирена, - он позволил себе улыбку, - Мирена красит стены. Я не уверен, что доверил бы ей кисть, но её не остановить.
  
  - Пять комнат, - повторил Рован. - С видом. С камином. С одеялами от Хельги.
  
  - И с балконом для тебя, - подтвердил Эйвен. - В южной башне.
  
  - Тенвальд, - сказал Рован, и его голос треснул, как тонкий лёд весной. - Если ты продолжишь, я заплачу, а я обещал себе, что не буду.
  
  - Плачь, - сказал Гарет. - Мы не скажем.
  
  - Скажете. Вы всегда скажете. Особенно Валерон.
  
  - Я ничего не скажу, - сказал Альден. - Слово Валерона. - Пауза. - Я запомню и использую позже.
  
  Рован засмеялся - мокро, хрипло, - и Финн засмеялся, и Гарет, и даже Кейран улыбнулся - настоящей, открытой улыбкой, - и башня наполнилась смехом, последним смехом в этих стенах, и чёрный огонь в камине горел, и звёзды за окном ждали.
  
  Потом они спускались по лестнице - по одному, по двое, в последний раз. Касались стен - шершавого камня, хранившего тепло трёх лет общих вечеров. Проходили мимо окна, через которое когда-то забрались впервые. Выходили в ночь.
  
  Прощались - по одному.
  
  Гарет обнял каждого - крепко, основательно, так, что рёбра трещали, - и каждому сказал одно слово. Эйвену - "брат". Альдену - "воин". Рована - "безумец". Финну - "целитель". Кейрану - "скала".
  
  Финн раздал всем по маленькому флакону - тёмное стекло, плотная пробка, никаких этикеток. "Укрепляющее. Моё. Носите с собой. На всякий случай."
  
  Рован обнял всех разом - точнее, попытался, раскинув руки, и обхватил только Финна и половину Гарета, но намерение считалось. "Если кто-нибудь из вас умрёт, - сказал он, - я лично приду и подниму из мёртвых, только чтобы убить повторно. Ясно?"
  
  Кейран прощался молча. Подходил к каждому. Клал руку на плечо. Смотрел в глаза - секунду, две. И уходил. Без слов. Но каждый, кого он коснулся, чувствовал: что-то осталось. Тепло. Или тяжесть. Или обещание.
  
  Альден и Эйвен прощались последними.
  
  Стояли друг напротив друга - у ворот академии, в предрассветных сумерках, когда мир ещё не проснулся и воздух пах росой и расставанием. Серебристый браслет на запястье Альдена мерцал в полутьме. Золотой на запястье Эйвена - грел.
  
  Альден шагнул вперёд и обнял Эйвена. Крепко. Яростно. Так, как обнимают те, кто не умеет говорить о любви и поэтому вкладывает её в силу объятия. Его руки - широкие, горячие, сильные - сомкнулись на спине Эйвена, и он прижал его к себе, и держал, и не отпускал, и в этом объятии было всё, что синие глаза не говорили, и всё, что золотые крылья не показывали, и всё, что пять лет копилось за бронёй дерзости и гордости.
  
  - Береги себя, - прошептал Альден. Его голос был хриплым. - Сумасшедший чёрный маг. Слышишь? Береги себя.
  
  Он отстранился - на длину рук, не отпуская, - и его лицо было таким, каким Эйвен видел его крайне редко: открытым, незащищённым, с тревогой, которую не скрывало ни самообладание, ни привычка.
  
  - Мне тревожно, Тенвальд, - сказал он. - Тревожно, что если что - меня не будет рядом. Пять лет я был рядом. Каждый день. И если ты падал - я ловил. Если ты мёрз - я грел. Если твоё проклятое сердце решало выкинуть очередной фокус - я был здесь, и Финн был здесь, и мы справлялись. А теперь...
  
  Он не закончил. Его руки сжали плечи Эйвена - больно, отчаянно.
  
  - А теперь ты будешь один. В горах. С нежитью. С этим сердцем. И я буду за сотни миль, и если что-то случится - я не успею. Не смогу. И это... - Он стиснул зубы. - Это невыносимо.
  
  Эйвен поднял руку и положил ладонь Альдену на щёку. Ледяную ладонь - на горячую щёку. Привычный контраст. Знакомый. Правильный.
  
  - Это ты береги себя, - сказал он. - Боевой маг. Командир отряда. Ты будешь первым, кого бросят в бой, когда что-нибудь случится, и ты будешь первым, кто полезет вперёд, потому что ты не умеешь иначе. Сильно не геройствуй. - Он помолчал. - Хотя кому я это говорю.
  
  - Мне, - сказал Альден. - Тебе тоже бесполезно.
  
  - Мне - бесполезно, - согласился Эйвен. И улыбнулся. - Но я собираюсь жить скучной безопасной жизнью. Замок. Хозяйство. Нежить по четвергам. Чай с тётушками по вечерам. Ничего опасного.
  
  - Тенвальд, ты - магнит для неприятностей. У тебя не бывает скучной жизни.
  
  - Я постараюсь. Ради тебя - постараюсь.
  
  Альден смотрел на него. Долго. Потом опустил голову - лбом ко лбу, как в ту ночь в лазарете, как тогда, когда жар встречал холод и мир становился правильным.
  
  - Браслет, - прошептал он. - Я буду чувствовать. Если с тобой что-то случится - я почувствую. И приеду. Мне плевать, сколько миль. Приеду.
  
  - Я знаю, - сказал Эйвен. - И я - если с тобой.
  
  - Договорились.
  
  - Договорились.
  
  Они стояли - лоб ко лбу, в предрассветных сумерках, два мага, два побратима, - и серебро и золото на их запястьях пульсировали в одном ритме, в такт двум сердцам, которые пять лет бились рядом и теперь должны были научиться биться порознь.
  
  Потом Альден отступил. Выпрямился. Провёл ладонью по лицу - быстро, резко, стирая то, что не должны были видеть другие.
  
  - Ну, - сказал он, и его голос снова был ровным, и дерзким, и валероновским, - до встречи, Тенвальд. Первое место.
  
  - До встречи, Валерон. Второе.
  
  Усмешка. Зеркальная. Последняя - здесь, у этих ворот.
  
  И они разошлись.
  
  У восточных ворот академии ждали свои.
  
  Бранд стоял первым - основательный, неподвижный, как горы, из которых приехал. Лицо обветренное, руки тяжёлые, глаза - те же, что десять лет назад, когда он сказал восьмилетнему мальчику: "Ты теперь глава дома." За эти годы в них прибавилось седины в бороде и усталости в плечах, но взгляд был прежним: надёжным, как скальная порода.
  
  Рядом - Торвин, серьёзный, широкоплечий, похожий на отца. И Лейф - улыбающийся, загорелый, с ямочками на щеках, выросший и ставший красивым, но сохранивший мальчишеский блеск в глазах. И Мирена - рыжая, вся в веснушках, с огненными волосами, заплетёнными в косу, в дорожном платье и с выражением лица, которое обещало, что дорога домой не будет скучной.
  
  Бранд увидел Эйвена - и его лицо не изменилось. Не дрогнуло. Не просветлело. Бранд не был из тех, кто показывает чувства на лице. Но он шагнул вперёд, положил тяжёлую руку племяннику на плечо, и сказал:
  
  - Идём домой, глава рода.
  
  И в этих трёх словах было всё.
  
  Мирена, разумеется, не стала ждать. Налетела, обхватила руками, чуть не повалив, и затараторила:
  
  - Ты стал выше! И худее! Тётя Хельга тебя убьёт! Она готовит уже третий день, у нас пирогов - на армию! А Бригит сварила тебе новое зелье, говорит - укрепляющее, от него даже цвет лица лучше, хотя куда уж бледнее...
  
  - Мирена, - сказал Торвин, - дай ему хотя бы поздороваться.
  
  - Я здороваюсь! Так здороваются нормальные люди! А не как ты - кивком через площадь!
  
  Лейф подошёл, обнял - коротко, крепко, по-братски. Потом отступил, посмотрел на Эйвена - снизу вверх, потому что Эйвен за эти годы обогнал его в росте, - и покачал головой.
  
  - Маг, - сказал он с уважением. - Настоящий маг. Я помню, как ты в десять лет не мог зажечь свечу без того, чтобы не поджечь скатерть.
  
  - Я не поджигал скатерть.
  
  - Поджигал. Дважды. Хельга до сих пор прячет парадную.
  
  Торвин помогал грузить сундуки - два тяжёлых, набитых книгами, свитками, зельями, всем, что Эйвен накопил за пять лет, и что не поместилось бы ни в одну седельную сумку. Бранд привёз телегу - знал, что будет много. Телега была та же, что привезла двенадцатилетнего мальчика в академию, только теперь она увозила юношу обратно.
  
  - А ещё, - сказала Мирена, и её голос стал торжественным, - мы привели тебе кое-что.
  
  Она потянула его за рукав - к дереву у ограды, где были привязаны лошади. Рядом с тяжёлыми горскими конями Бранда и Торвина стояла ещё одна - молодая, невысокая, угольно-чёрная, с гривой, отливающей синевой, и умными тёмными глазами. Она переступала на месте - нетерпеливо, грациозно - и при виде Эйвена подняла голову и фыркнула.
  
  - Для тебя, - сказал Бранд. - Горская порода. Трёхлетка. Выносливая, как сами горы, и упрямая, как ты. Выбирали всем замком, Хельга лично проверяла характер.
  
  - Как Хельга проверяла характер лошади? - спросил Эйвен, но уже шёл к ней, уже протягивал руку, и лошадка потянулась к его ладони, тёплыми губами тронула пальцы и снова фыркнула - одобрительно, приветливо, словно сказала: наконец-то.
  
  - Угостила яблоком, - сказал Бранд. - Которая берёт аккуратно - хорошая. Которая кусается - плохая. Эта взяла аккуратно.
  
  Эйвен погладил лошадку по шее - чёрная шерсть была гладкой, тёплой, живой. Лошадка прижалась к его плечу и закрыла глаза, и Эйвен почувствовал, как что-то в груди - что-то тугое, сжатое, державшее форму всё утро, всё прощание, все объятия, - ослабло. Не отпустило. Ослабло.
  
  - Спасибо, - сказал он. Тихо. И это "спасибо" было не только за лошадь.
  
  Они ехали домой.
  
  Дорога вилась через холмы - те же, что пять лет назад, но в обратную сторону. Академия осталась за спиной, и Эйвен не оглядывался, потому что Бранд учил его: не оглядывайся на то, что оставляешь. Смотри вперёд.
  
  Он ехал верхом - на своей чёрной лошадке, которая шла ровно, уверенно. Она была хороша - мягкий ход, послушный нрав, та спокойная сила, которая отличает горских лошадей от равнинных. Эйвен сидел в седле легко - Бранд и Торвин учили его верховой езде с детства, и тело помнило.
  
  Братья ехали рядом - Торвин справа, молчаливый, бдительный, поглядывающий по сторонам привычкой человека, для которого дорога - это всегда потенциальная опасность. Лейф - слева, болтающий без умолку, потому что Лейф не мог молчать, как птица не может не петь. Мирена - впереди, потому что Мирена всегда впереди, и её рыжие волосы горели на солнце, как маяк.
  
  Новости сыпались, как горох из мешка.
  
  - Хельга перестроила кухню, - рассказывал Лейф. - Вернее, заставила отца перестроить. Теперь там вдвое больше места и новый очаг, и она говорит, что наконец-то может печь по-человечески, а не как белка в дупле.
  
  - Марет нашла новую поляну с лунным корнем, - вставила Мирена, обернувшись в седле. - Выше, чем обычно, почти у самого гребня. Она ходила туда трижды и каждый раз возвращалась с полной корзиной и с таким лицом, будто нашла клад. А мама вырастила в оранжерее серебряный мох - представляешь? В оранжерее! Все говорили, что невозможно, а она вырастила.
  
  - Для Финна, - добавила она тише, и кончики её ушей порозовели. - Она говорит - для зелий. Но я думаю - для Финна.
  
  Эйвен улыбнулся. Не сказал ничего. Мирена и Финн - это была история, которая развивалась медленно, как растёт серебряный мох, - тихо, упрямо и неостановимо.
  
  - В деревнях всё хорошо, - сказал Торвин, и его голос был ровным, деловитым, голосом управляющего, отчитывающегося перед хозяином. - Урожай в прошлом году - лучший за десять лет. Новая мельница работает. Кузнец женился, у него двойня. Мост через Каменный ручей починили.
  
  - Но, - сказал Бранд.
  
  Одно слово. Тяжёлое, как камень.
  
  - Но без мага тяжело, - продолжил он, не оборачиваясь. Его широкая спина покачивалась в такт лошадиному шагу. - Нечисть расшевелилась. Без мага, который держит границы, - они чуют. Знают, что защита ослабла. На западной опушке видели блуждающие огни - три раза за зиму. У Медвежьего ручья слышали вой, какого не слышали двадцать лет. Бриннер - помнишь Бриннера, старосту верхней деревни? - потерял двух овец. Не волки. Волки не оставляют такие следы.
  
  - А на старом кладбище за перевалом, - добавил Торвин, и его голос стал глуше, - сторож клянётся, что видел тени. Не призраков. Тени. Которые двигаются против ветра.
  
  Тишина. Только стук копыт по камню и скрип телеги.
  
  - Я наведу порядок, - сказал Эйвен.
  
  Он сказал это просто, спокойно, как говорят "я починю забор" или "я вспашу поле". Не обещание героя - обещание хозяина, вернувшегося домой и увидевшего, что нужно сделать.
  
  - Границы нужно обновить, - продолжил он. - Защитные контуры отца давно выдохлись, их не подпитывал маг десять лет. Я поставлю новые. Свои. Серебряные. Нежить не пройдёт. Блуждающие огни рассею. Тени на кладбище - упокою. Дайте мне неделю после приезда - и всё будет чисто.
  
  Бранд обернулся. Посмотрел на племянника - долгим, тяжёлым, оценивающим взглядом, которым смотрел десять лет назад, когда решал, отдать ли мальчика Вариану или оставить.
  
  - Мальчик уехал, - сказал он. - Маг вернулся.
  
  Это было не похвалой. Бранд не хвалил. Это было констатацией - тяжёлой, как горы, точной, как удар молота по наковальне.
  
  Эйвен кивнул. И тронул лошадку каблуками - мягко, привычно. Она пошла чуть быстрее, и ветер ударил в лицо, и впереди - за холмами, за лесами, за перевалом - лежали горы.
  
  Его горы. Его замок. Его дом.
  
  ***
  
  Альден ехал домой один.
  
  Кристиан не приехал на выпуск. Не мог - дела в столице. Или мог, но не счёл нужным. Альден не спрашивал и не ждал. Он давно перестал ждать от брата того, чего тот не мог дать, - и перестал злиться на него за это, потому что злость - это тоже форма ожидания.
  
  Письмо пришло вчера - короткое, деловитое, почерком Кристиана, ровным и безупречным, как колонка цифр в бухгалтерской книге: "Поздравляю с окончанием академии. Жду дома. Отряд ждёт командира. Не задерживайся. К."
  
  Альден сложил письмо. Убрал в сумку. Не перечитывал.
  
  Он ехал по тракту - один, на белом жеребце, купленном на деньги дома Валерон, с сумкой за спиной и мечом на поясе. Золотые волосы убраны назад, синяя лента на ветру, мантия белая, медальон на груди - солнце с мечом. Он был красив - ослепительно, невозможно красив на фоне зелёных холмов и весеннего неба, - и те, кто видел его на дороге, оборачивались и провожали взглядом.
  
  Он не замечал.
  
  Он думал о замке в горах. О витражных окнах. О горячих источниках. О Хельге и её пирогах. О комнате с большим окном на восток, где утром будет солнце. О двери - без стука.
  
  Серебристый браслет на его запястье пульсировал - тихо, ровно, в такт далёкому сердцебиению. Неровному. Упрямому. Живому.
  
  Альден прижал ладонь к браслету. Закрыл глаза. Секунду - одну секунду - позволил себе почувствовать.
  
  Бьётся.
  
  Потом открыл глаза. Выпрямился. Тронул коня.
  
  Дорога лежала перед ним - длинная, пустая, ведущая к дому, который ждал не его, а командира, наследника, имя. Но на его запястье было серебро, и в серебре - звёзды, и звёзды говорили: ты не один. Ты никогда больше не один.
  
  И Альден Валерон ехал вперёд, и мир был огромным, и дорога - длинной, и будущее - неизвестным.
  
  Но браслет грел. И этого было достаточно.
  
  Глава 29. Дом
  
  Замок открылся за поворотом - как всегда, внезапно, как всегда, целиком, потому что горная дорога петляла меж скал и не давала увидеть его издалека. Один поворот - камень и сосны. Следующий - и вот он, весь, от основания до самой высокой башни, тёплый камень в закатном солнце, витражные окна, горящие цветным огнём, и дым из труб - не дым, конечно, камины были бездымные, зачарованные, но марево тёплого воздуха поднималось над крышами, как дыхание живого существа.
  
  Эйвен натянул поводья. Лошадка остановилась, фыркнула. Он сидел в седле и смотрел.
  
  Пять лет. Он видел этот замок во снах, в воспоминаниях, на изнанке закрытых век, когда холод подступал к сердцу и нужно было вспомнить что-нибудь тёплое. Видел его маленьким - таким, каким помнил в двенадцать лет, когда уезжал. Но замок не был маленьким. Замок был - домом. Огромным, тёплым, родным, стоящим на краю пропасти так уверенно, словно горы построили его сами.
  
  - Ну что встал, - сказал Лейф, поравнявшись с ним. - Замок не убежит.
  
  - Знаю, - сказал Эйвен. - Просто смотрю.
  
  - Насмотришься потом. Мама ждёт. Если мы опоздаем к ужину - она убьёт нас всех, включая лошадей.
  
  Хельга стояла у ворот.
  
  Не в дверях замка - у ворот, внешних, каменных, тех, что отделяли двор от дороги. Стояла, и ждала, и её руки были сложены на переднике - не от спокойствия, а от того, что если бы они не были сложены, они бы дрожали, а Хельга не позволяла себе дрожать на людях.
  
  Она увидела его - ещё издалека, на чёрной лошадке, на фоне закатного неба, - и её лицо прошло тот путь, который проходит лицо матери, увидевшей сына после долгой разлуки: от узнавания - через потрясение - к радости, которую невозможно вместить в одно лицо.
  
  Он спешился. Подошёл. И Хельга обняла его.
  
  Не так, как обнимал Бранд, - без сдержанности, без мужской скупости на жесты. Хельга обняла его так, как обнимала всегда - всем теплом, всем запахом сдобы и трав и того особого, домашнего, ни на что не похожего запаха, который Эйвен помнил с детства и по которому тосковал все пять лет, хотя никогда не сказал бы этого вслух.
  
  - Мой мальчик, - говорила она, и её голос дрожал, и она не пыталась это скрыть. - Мой мальчик вернулся.
  
  Она отстранилась - на длину рук, не отпуская, - и посмотрела на него. Снизу вверх, потому что он стал выше неё, значительно выше, и это потрясение - мальчик, которого она кормила кашей и укладывала спать, стоит перед ней и смотрит сверху вниз - отразилось на её лице мгновенной растерянностью.
  
  - Теперь уже не мальчик, - сказала она, и её руки поднялись к его лицу, коснулись щёк - привычным, материнским жестом, проверяя, ощупывая, узнавая. - Какой ты высокий. И худой. Я же говорила - они тебя там не кормят. Я знала. Я посылала пироги каждый месяц, и всё равно - кожа да кости.
  
  - Тётя Хельга...
  
  - Не перебивай. Дай посмотреть. - Она оглядела его с ног до головы - цепким, хозяйским взглядом, которым оглядывают лошадей на ярмарке и детей после долгого отсутствия. - Мантия хороша, это я знаю, Марет чаровала. Но рубашка - что это за рубашка? Где рубашки, которые я присылала в том году? Не подошли? Конечно не подошли. Я ошиблась с размером. - Она покачала головой. - Ты вырос на целую ладонь с тех пор, как я мерила. Нужно будет всё перешивать. Завтра же.
  
  Эйвен улыбался. Стоял - высокий, бледный, тонкий, чёрный маг с крыльями тьмы и золотым браслетом на запястье, глава древнего рода, первый ученик академии, - и улыбался, как мальчик, которого встретила мать.
  
  - Спасибо, - сказал он. - За всё. Спасибо.
  
  - Глупости, - сказала Хельга, и её глаза блестели. - За что спасибо? За то, что делаю то, что должна? Ты - мой. Мой мальчик. Был, есть и будешь, хоть ты трижды глава рода и четырежды высший маг. Для меня ты всегда будешь тем мальчиком, который забирался ко мне на колени и просил рассказать сказку.
  
  - Мне было шесть, - сказал Эйвен.
  
  - Тебе было девять, - поправила Хельга. - И десять. И одиннадцать. Не ври тёте.
  
  Лейф за его спиной фыркнул. Мирена хихикнула. Даже Торвин позволил себе тень улыбки.
  
  - Где ты будешь жить? - спросила Хельга, переходя от объятий к делу с той скоростью, которая отличала её от всех остальных обитателей замка. - В башне главы рода?
  
  - Да, - кивнул Эйвен. - Я поселюсь в башне.
  
  - Тогда можешь подниматься, - сказала она, и в её голосе зазвучала та особая нотка хозяйской гордости, которая означала, что всё подготовлено, и подготовлено идеально. - Комнаты готовы. Все твои вещи сейчас принесут.
  
  Он не успел дойти до лестницы.
  
  Тётушки появились - обе, одновременно, как будто ждали за углом, что, вероятно, так и было. Марет - сухонькая, прямая, с пронзительными серыми глазами, которые немедленно ощупали его с ног до головы, оценивая состояние здоровья, энергетических каналов, одежды, обуви и общей степени безалаберности с такой скоростью, что любой академический целитель позавидовал бы.
  
  - Бледный, - констатировала она. - Зелья пил?
  
  - Пил.
  
  - Какие?
  
  - Укрепляющее Финна. Три капли каждое утро.
  
  - Хорошее зелье, - признала Марет, и это было высочайшей похвалой, на которую она была способна. - Мальчик знает толк в серебряном мхе. Но мои рецептуры ему не помешают. Завтра - ко мне. Осмотр. Полный.
  
  - Марет, дай ему хотя бы переночевать, - сказала Бригит, появляясь из-за её плеча. Мягкая, улыбчивая, с тёплыми руками, которые немедленно нашли руки Эйвена и сжали их - нежно, бережно, как сжимали тогда, когда он был маленьким и больным и мир был тёмным. - Мой хороший. Мой дорогой. Вернулся.
  
  Она обняла его - мягко, не по-хельгиному, а по-своему, - и её объятие пахло травами и мёдом и чем-то ещё, чем-то невыразимым, что было сутью Бригит: покоем. Рядом с ней мир замедлялся, и боль отступала, и сердце билось ровнее.
  
  - Мы тебя ждали, - прошептала она. - Каждый день. Каждый вечер. Марет не скажет, но она считала дни.
  
  - Ничего подобного, - сказала Марет. - Я считала зелья. Его запас должен был закончиться в середине весны, и я готовила новую партию.
  
  - Она считала дни, - повторила Бригит, улыбаясь.
  
  Потом они говорили - обе, одновременно, перебивая друг друга, что случалось крайне редко и означало крайнюю степень волнения. Марет - о новых рецептурах, о лунном корне с верхней поляны, о свойствах серебряного мха, выращенного Бригит в оранжерее, о том, что у Эйвена совершенно невозможный цвет лица и что пять лет без горного воздуха - это преступление. Бригит - о деревенских, которые ждут, о старике Бриннере, у которого ноет спина и который каждую неделю спрашивает, когда вернётся молодой господин, о том, что в замке стало тише без него и что камины горели не так ярко.
  
  - Всё, всё потом, - голос Бранда, как всегда, прорезал разговор, как топор прорезает дерево. - Дайте ему отдохнуть. С дороги. Голодный. Уставший. Потом расскажете. Потом. Завтра. Послезавтра. У нас теперь много времени.
  
  Тётушки замолчали - Марет с видом оскорблённого достоинства, Бригит с понимающей улыбкой. Хельга уже ушла - на кухню, разумеется, потому что ужин сам себя не приготовит, хотя, зная Хельгу, он был готов ещё утром и сейчас она просто следила, чтобы всё было идеально.
  
  Мирена напоследок сунула Эйвену в руки маленький свёрток - "от меня, потом откроешь, не при всех" - и убежала, рыжая коса мелькнула за углом.
  
  И наконец - тишина. Эйвен стоял у подножия лестницы, ведущей в башню главы рода, и замок обнимал его - стенами, теплом, запахами, звуками, памятью.
  
  Башня главы рода. Его башня.
  
  Он поднимался по ступеням - медленно, как не поднимался никуда уже давно. Не потому что устал, хотя устал. Не потому что ноги не несли. А потому что каждая ступень была воспоминанием, и он хотел коснуться каждого.
  
  Его ладонь скользила по стене - по тёплому камню, отполированному столетиями рук, касавшихся его до него. Камень помнил. Помнил его отца, и отца его отца, и всех Тенвальдов, живших в этой башне, ходивших по этим ступеням. Камень помнил и его - мальчика, который бегал здесь босиком, потому что ступени были тёплыми от горячих источников, проведённых сквозь стены, и его маленькие ноги шлёпали по ним звонко, как капли по воде.
  
  Он остановился на площадке второго этажа. Здесь была ниша в стене - небольшая, с каменной скамьёй. Его ниша. Его тайное место - когда ему было шесть, семь, восемь, он забирался сюда с книгой и одеялом и читал, пока тётушки не находили его и не уводили спать. Ниша не изменилась. Только стала меньше - или он стал больше. Он провёл пальцами по камню скамьи и улыбнулся.
  
  Третий этаж. Комната, которая была кабинетом отца. Дверь - тяжёлая, дубовая, с бронзовой ручкой в виде свернувшегося дракона. Эйвен коснулся ручки - и она была тёплой, как всё в этом замке, и знакомой, как собственная рука. Он помнил, как поворачивал её в детстве - двумя руками, потому что одной не хватало силы, - и входил в кабинет, и отец поднимал голову от свитков и улыбался.
  
  Он не вошёл. Не сейчас. Завтра. Завтра он откроет эту дверь и сядет за этот стол и начнёт - по-настоящему начнёт - быть главой дома. Но сегодня - сегодня достаточно коснуться ручки и вспомнить.
  
  Четвёртый этаж. Его комнаты - те, что Хельга приготовила для него. Он вошёл.
  
  Хельга приготовила их - конечно, идеально. Кровать - широкая, из горского дуба, с периной, от которой поднимался запах лаванды и горных трав. Камин - горящий, бездымный, дающий ровное тепло. Гобелены на стенах - старые, родовые, с вышитыми на них горами и звёздами. Окно - большое, с витражным стеклом, и сквозь него закатное солнце заливало комнату цветным светом: синим, золотым, алым, - и мир за стеклом был сказочным, как был сказочным в детстве, когда он стоял у этого окна и смотрел на горы.
  
  На столе - кувшин с горячим чаем, накрытый полотенцем. Чашка - его чашка, глиняная, с неровной ручкой, которую он сам слепил в семь лет и которую Хельга хранила все эти годы. Рядом - тарелка с печеньем, ещё тёплым.
  
  На кровати - одеяло. Новое, толстое, мягкое, с вышитыми на нём звёздами - серебряными на чёрном поле. Работа Хельги - он узнал её стежки, ровные, аккуратные, терпеливые.
  
  Эйвен подошёл к окну. Встал. Положил ладони на каменный подоконник - тёплый, всегда тёплый. Посмотрел на горы - на их силуэты в закатном свете, чёрные на фоне пылающего неба, вечные, неизменные, те же, что были здесь тысячу лет назад и будут через тысячу лет.
  
  Он взял с полки маленькую фигурку - деревянного коня, вырезанного дядей Брандом, когда Эйвену было четыре года. Неуклюжего, с кривыми ногами и слишком большой головой. Эйвен сжал его в ладони - тёплое дерево, отполированное детскими пальцами до блеска, - и воспоминания хлынули: запах стружки, большие руки Бранда, голос: "Смотри, это конь, как настоящий, ну почти."
  
  Он поставил коня обратно. Провёл пальцами по корешкам книг на полке - детских, со сказками, с картинками, которые рисовала Бригит. По резной шкатулке, в которой хранились его первые магические камни - маленькие, невзрачные, подаренные Марет для тренировок. По серебряному зеркалу матери, оставленному здесь давным-давно, ещё до того, как она перестала узнавать его.
  
  Он не открыл зеркало. Просто коснулся.
  
  Потом сел на кровать, не снимая сапоги, не снимая мантию. Просто сел и положил руки на колени и закрыл глаза.
  
  Замок жил вокруг него. Он слышал - приглушённо, через камень и дерево - голоса внизу: Хельга командовала на кухне, Лейф смеялся, Мирена о чём-то спорила с Торвином, Бранд отдавал распоряжения слугам о сундуках. Тётушки шуршали в своих комнатах - Марет гремела склянками, Бригит напевала.
  
  Камин потрескивал. Чай на столе ещё парил. Одеяло со звёздами ждало. За витражным окном горы розовели в последнем свете дня.
  
  Золотой браслет на запястье грел - тихо, ровно, как далёкий пульс.
  
  Ну вот я и дома, - подумал Эйвен.
  
  И в этой мысли - простой, тёплой - уместилось всё: и пять лет разлуки, и повреждённое сердце, и крылья, и шрамы, и друзья, оставленные за горизонтом, и пять комнат, ждущих гостей, и нежить на западной опушке, и лунный корень на верхней поляне, и тётя, которая ошиблась с размером одежды, и дядя, который сказал "маг вернулся", и лошадка, которая фыркнула одобрительно, и деревянный конь с кривыми ногами, и чашка с неровной ручкой, и звёзды на одеяле.
  
  Дом.
  
  Он был дома.
  
  Глава 30. Глава рода
  
  Первое утро началось с рассвета.
  
  Не потому что Эйвен поставил себе цель встать рано - потому что замок не давал спать. Он просыпался: камень за камнем, комната за комнатой, голос за голосом. Внизу Хельга гремела на кухне - тихо, но для человека, привыкшего к тишине академических стен, достаточно громко. Петух во дворе - Эйвен забыл, что здесь есть петух - прокричал с той самодовольной яростью, с которой кричат петухи, уверенные, что без них солнце не взойдёт. Лошади в конюшне захрапели, заржали, и его чёрная лошадка ответила - коротко, звонко, как здороваются с новыми соседями.
  
  Эйвен лежал в кровати - в своей кровати, в своей комнате, в своей башне - и слушал, как дом просыпается. Золотой браслет на запястье грел. Одеяло со звёздами было тёплым и тяжёлым. За витражным окном горы стояли в утреннем тумане, синие, как чернила, как глаза Альдена.
  
  Он встал. Оделся - не в мантию, а в то, что нашёл в шкафу: рубашку, жилет, крепкие штаны. Домашнюю одежду, приготовленную Хельгой, которая действительно оказалась мала - в плечах жало, рукава коротки. Он закатал их и спустился вниз.
  
  На кухне Хельга поставила перед ним тарелку каши - горской, из полбы, с мёдом и маслом, такой, от одного запаха которой он чуть не сел на пол, потому что ноги подкосились от воспоминания. Пять лет академической кухни - приличной, но казённой - были перечёркнуты одной тарелкой.
  
  - Ешь, - сказала Хельга. - Потом - дела. Бранд ждёт в большом зале.
  
  - Какие дела?
  
  Хельга посмотрела на него - с тем выражением доброй усталости, которое появляется у женщин, ведущих хозяйство, когда их спрашивают "какие дела".
  
  - Всякие, - сказала она. - Много.
  
  Большой зал замка Тенвальд не был большим по меркам королевского дворца - но для горского замка он был внушителен. Длинный, с каменными стенами, увешанными гобеленами и оружием, с камином, в котором можно было зажарить целого быка, и с дубовым столом посередине - массивным, потемневшим от времени, с резными ножками в виде горных козлов. За этим столом Тенвальды принимали решения с тех пор, как стоял замок.
  
  Бранд сидел за столом. Перед ним - стопка свитков, тетрадей, записок на обрывках кожи и бересты. Управление хозяйством за десять лет - без мага, без главы рода, одним упрямством и здравым смыслом.
  
  Он поднял голову, когда Эйвен вошёл. Посмотрел.
  
  - Садись, - сказал он. - Слушай.
  
  И начал рассказывать.
  
  Земли. Четыре деревни, семнадцать хуторов, общим числом около трёхсот душ, не считая замка. Доходы - лес, охота, овцы, горные травы, которые тётушки-ведьмы продавали лекарям равнинных городов. Расходы - содержание дорог, мостов, мельницы, оплата мастеровым. Налоги короне - посильные, но неизбежные.
  
  - Хозяйство крепкое, - сказал Бранд. - Я не разорил его, хотя были годы, когда стояло на краю. Три зимы назад обвал завалил нижнюю дорогу, торговый путь был закрыт полгода. Пришлось расчищать вручную. Без мага.
  
  Он не сказал "без тебя". Не упрекнул. Просто - факт. Камень, положенный на стол.
  
  - Люди, - продолжил он. - Здоровы, сыты, довольны, насколько могут быть довольны люди, живущие в горах. Но - устали. Устали от нечисти, от страха, от того, что защита слабеет. Они верили мне, потому что я - Тенвальд. Но они ждали тебя, потому что только маг может дать им то, чего я дать не мог: безопасность.
  
  Он замолчал. Посмотрел на племянника - тем тяжёлым, оценивающим взглядом, который не изменился за десять лет.
  
  - Ты готов? - спросил он.
  
  - Готов, - сказал Эйвен.
  
  - Тогда начнём, - сказал Бранд. - Сегодня - приёмный день.
  
  Приёмный день.
  
  В семье Тенвальд это означало: глава рода сидит в большом зале, двери замка открыты, и каждый - от старосты до последнего пастуха - может прийти и попросить о помощи, пожаловаться, попросить совета или суда. Старая традиция. Древняя. Такая же древняя, как замок.
  
  Эйвен сел за стол. Бранд сел рядом - не за, рядом, чуть сбоку, чуть позади, - и это было важно, и Эйвен оценил: дядя отдавал ему место главы, но оставался рядом, готовый подсказать.
  
  Люди начали приходить с середины утра.
  
  Первым пришёл Бриннер - староста верхней деревни, старик с обветренным лицом и руками, похожими на корни старого дуба. Он помнил Эйвена ребёнком и помнил его отца, и когда вошёл и увидел юношу за столом - бледного, черноволосого, черноглазого, так похожего на покойного Тенвальда, что у старика перехватило дыхание, - он остановился на пороге и смотрел долго, прежде чем поклониться.
  
  - Молодой господин, - сказал он. - С возвращением.
  
  - Просто Эйвен, - сказал Эйвен. - Вы звали меня Эйвеном, когда я был маленьким и лазил по вашим яблоням.
  
  - Вы были маленьким и лазили по моим яблоням, - согласился Бриннер, и его морщинистое лицо тронула улыбка. - А теперь вы - глава рода. Время идёт.
  
  Он рассказал: овцы. Две пропали зимой, ещё одна - месяц назад. Не волки - следы другие. Странные. Глубокие борозды на земле, как от когтей, но крупнее волчьих. И запах - сладковатый, тяжёлый. Пастухи боятся выходить на дальние пастбища.
  
  - На западной опушке, - подтвердил Бранд тихо.
  
  Эйвен слушал. Записывал - пером по бумаге, ровным, мелким почерком. Задавал вопросы: когда именно, в какое время суток, были ли следы крови, находили ли останки. Бриннер отвечал - обстоятельно, с крестьянской точностью, не добавляя лишнего и не упуская важного.
  
  - Я разберусь, - сказал Эйвен, когда староста закончил. - Послезавтра. Нужно сначала осмотреть границы. Но вашим пастухам скажите - пусть не ходят на дальние пастбища, пока я не проверю.
  
  Бриннер поклонился. Поколебался. Потом сказал - тихо, глядя не на Эйвена, а куда-то мимо:
  
  - Мы рады, что вы вернулись, господин. Очень рады. Без мага в этих горах... тяжко.
  
  - Я знаю, - сказал Эйвен. - Больше не будет.
  
  Старик кивнул и ушёл. И на его месте появился следующий.
  
  Кузнец из нижней деревни - молодой, с обожжёнными руками и младенцами-двойняшками. Жена болеет после родов, лихорадка, деревенская знахарка не справляется. Можно ли попросить тётушек-ведьм?
  
  - Не нужно просить, - сказал Эйвен. - Бригит придёт сегодня. Я пришлю её с зельями.
  
  Он записал. Повернулся к Бранду:
  
  - У нас есть запас укрепляющего?
  
  - Тётушки варили всю зиму, - кивнул Бранд. - Запас есть.
  
  Следующий.
  
  Мельник - мост через ручей снова подмывает, нужен камень для укрепления, а возить камень далеко и дорого.
  
  - Я укреплю берег заклинанием, - сказал Эйвен. - Это проще и надёжнее. Через три дня, когда буду на западной опушке, зайду. Мельница по дороге.
  
  Мельник ушёл, качая головой и бормоча что-то о том, что "молодой-то господин - деловой, не то что..." - и осёкся, и поклонился, и ушёл быстрее.
  
  Следующий. И следующий. И следующий.
  
  Пастух, потерявший козу в расщелине. Травница, которой нужно разрешение собирать мох на господских скалах. Плотник, просящий лес на починку крыши. Двое крестьян со спором о границе между наделами - давним, тянущимся третий год. Старуха, жалующаяся на соседских кур. Молодой парень, хотящий жениться и просящий благословения главы рода по обычаю.
  
  Эйвен слушал каждого. Терпеливо, внимательно, не перебивая - так, как слушал Финна, когда тот рассказывал о рецептурах, как слушал Кейрана, когда тот молчал. Записывал. Решал - быстро, точно, справедливо. Спор о границе - разрешил за десять минут, выслушав обоих и предложив компромисс, который принял каждый. Старуху с курами - выслушал серьёзно, не улыбнувшись, и пообещал поговорить с соседом. Парня - благословил, как положено, положив руку на голову и произнеся слова, которым научил его Бранд.
  
  Бранд сидел рядом и молчал. Смотрел. На его лице - каменном, неподвижном - было выражение, которое Эйвен не видел никогда: облегчение. Тихое, глубокое, десятилетнее облегчение человека, который нёс ношу и наконец - наконец - может её отдать.
  
  К полудню посетители кончились. Эйвен сидел за столом, перед ним - исписанные листы, список дел, которых хватило бы на месяц. Он откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Сердце ныло - тупо, привычно, не опасно.
  
  - Ты хорошо справился, - сказал Бранд.
  
  Эйвен открыл глаза.
  
  - Ты удивлён?
  
  - Нет. - Бранд помолчал. - Твой отец не умел слушать. Он был хорошим магом. Слабым - но хорошим. Добрым. Но он не слушал людей. Он решал за них. А ты - слушаешь. Это - важнее магии.
  
  Это было самое длинное, что Бранд сказал о его отце за все десять лет.
  
  После обеда - Марет.
  
  Осмотр. Полный, как обещала. В её комнате - маленькой, заставленной шкафами с травами и склянками, пахнущей чем-то горьким и чистым, - она усадила его на табурет, взяла за запястье и закрыла глаза.
  
  Ведьмовское зрение не было похоже на магическое. Ведьмы не видели потоки энергии и не читали заклинания. Они чувствовали - тело, кровь, жизнь. Каждый орган, каждый сосуд, каждый удар сердца.
  
  Марет держала его запястье долго. Её пронзительные серые глаза были закрыты, её губы сжаты, и морщина между бровями углублялась с каждой секундой.
  
  - Сердце, - сказала она наконец. Коротко. Сухо. - Повреждено. Серьёзнее, чем было, когда ты уезжал.
  
  - Я знаю.
  
  - Новые повреждения. Свежие. Полгода, может меньше.
  
  - Склеп, - сказал Эйвен. - Я получил крылья.
  
  Марет открыла глаза. Посмотрела на него тем взглядом, которым смотрит целитель, когда пациент сообщает, что спрыгнул с обрыва и отделался лишь переломом.
  
  - Крылья, - повторила она. - Крылья тьмы. В шестнадцать лет. С таким сердцем.
  
  - Госпожа помогла.
  
  - Госпожа помогла тебе не умереть. Это не то же самое, что помочь быть здоровым. - Она отпустила его руку. - Зелье этого мальчика - Финна - помогает. Хорошая рецептура. Серебряный мох и лунный корень - правильное сочетание. Но этого мало.
  
  - Что ещё?
  
  - Покой. Которого у тебя не будет, потому что ты - глава рода и не умеешь отдыхать. Регулярность - зелья каждый день, без пропусков. Горячие источники - каждый вечер, они согревают изнутри, это важнее, чем ты думаешь. И - осторожность с магией. Не более четырёх часов активного использования в день. Слышишь?
  
  - Слышу.
  
  - Нет, не слышишь. Ты слышишь и думаешь, что обойдётся. Не обойдётся. Твоё сердце - это не мышца, которая заживёт. Это - навсегда. И каждый раз, когда ты пропускаешь через него больше, чем оно может вынести, ты отнимаешь у себя годы.
  
  Марет смотрела на него - жёстко, прямо, без сантиментов. Она любила его - любила так, как любит суровая тётка, вырастившая больного ребёнка, - но любовь Марет не была мягкой. Любовь Марет была правдой.
  
  - Я буду осторожен, - сказал Эйвен.
  
  - Будешь, - согласилась Марет. - Потому что я прослежу. Каждое утро - ко мне. Осмотр. Без исключений. Даже если нечисть осадит замок, даже если явится сам король - утром ты приходишь ко мне. Понял?
  
  - Понял.
  
  - Хорошо. А теперь - зелье. Три капли. Под язык. И марш в горячий источник. Часовой бассейн, не горячее. И до вечера - никакой магии.
  
  На следующий день - границы.
  
  Эйвен поднялся до рассвета. Оседлал свою чёрную лошадку - она радостно фыркнула, когда он вошёл в конюшню, и ткнулась мордой в его ладонь, как будто они знали друг друга всю жизнь. Бранд ехал рядом - молча, показывая дорогу, хотя Эйвен помнил каждую тропу, каждый поворот, каждый камень.
  
  Границы владений Тенвальд были отмечены - не столбами, а магией. Его отец, и отец его отца, и все Тенвальды до них вплетали защитные контуры в камни, в деревья, в саму землю - невидимую сеть, которая отпугивала нежить, отводила глаза разбойникам и оберегала людей внутри периметра.
  
  Сеть была мертва.
  
  Эйвен почувствовал это, как только они выехали за пределы замкового двора - там, где защита замка кончалась и начиналась защита земель. Ничего. Пустота. Контуры его отца, не подпитываемые магом десять лет, выгорели, истончились, рассыпались - как рассыпается ткань, которую никто не штопает.
  
  - Когда они перестали работать? - спросил он.
  
  - Лет шесть назад, - ответил Бранд. - Может, семь. Сначала нежить стала появляться на дальних пастбищах. Потом - ближе. Потом - блуждающие огни. Потом - тени.
  
  Шесть лет. Шесть лет его люди жили без защиты, с чувством, что стены рушатся и помощи не будет. Эйвен стиснул зубы. Чувство - острое, как нож - прошло через грудь: вина. Он был в академии. Учился. Ел пироги Хельги. Дрался с Альденом на арене. А его люди - боялись.
  
  Он спешился у первого пограничного камня - большого, вросшего в землю, покрытого мхом. Положил на него ладонь. Тьма - серебристая, лунная - потекла из его руки, вошла в камень, наполнила его, как вода наполняет пересохший колодец. Камень вздрогнул. Руны на нём - старые, полустёртые, руны его отца - вспыхнули и погасли. Они были мертвы. Не подлежали восстановлению.
  
  Эйвен стёр их. Провёл ладонью - и старые руны растаяли, как иней под дыханием. И вместо них начал вплетать свои. Новые. Серебристые. Звёздные.
  
  Его контуры были другими - не такими, как у отца, не такими, как в учебниках. Они были его - рождёнными из его тьмы, из его понимания, из того, чему научила его Госпожа и чему научила жизнь. Не стена - паутина. Не барьер - фильтр. Нежить, касаясь этого контура, не разобьётся о преграду - она увязнет, как муха в паутине, и серебристые нити оповестят хозяина, и он придёт.
  
  Камень засиял - мягко, лунно, - и Эйвен почувствовал, как контур ожил, протянулся в землю, в корни деревьев, в скальную породу, - потянулся к следующему камню, ища опору.
  
  Весь день - от камня к камню, от метки к метке, вдоль всей западной границы. К вечеру - треть периметра. Западная сторона, самая опасная, - защищена. Серебристая сеть мерцала в сумерках, невидимая обычному глазу, но ощутимая любому, в ком текла магия.
  
  Эйвен вернулся в замок - серый, с ввалившимися глазами, с ледяными руками и сердцем, которое стучало неровно. Четыре часа, сказала Марет. Он потратил восемь. Она будет в ярости.
  
  Она была в ярости. Он выпил зелье, выслушал всё, что она думает о нём, его крыльях, его упрямстве и его отношении к собственному здоровью, и пошёл в горячий источник, где просидел час, пока сердце не успокоилось и руки не согрелись.
  
  На третий день - западная опушка.
  
  Он поехал один. Бранд хотел отправить с ним Торвина, но Эйвен покачал головой.
  
  - Нечисть, - сказал он. - Не разбойники. Торвин не маг. Если что-то пойдёт не так - он не сможет помочь. Только пострадает сам.
  
  - А если что-то пойдёт не так с тобой? - спросил Бранд.
  
  - Не пойдёт.
  
  - Эйвен.
  
  - Дядя. - Он посмотрел Бранду в глаза. - Я знаю свои силы. Я знаю свои границы. Если там что-то, с чем я не справлюсь, - я вернусь и попрошу помощи. Обещаю.
  
  Бранд смотрел на него. Долго. Потом кивнул.
  
  - Если не вернёшься к закату - я еду за тобой. И мне плевать, что я не маг.
  
  Западная опушка - граница между лесом и горным склоном, место, где деревья становились ниже и корявее, а воздух - тяжелее и холоднее. Здесь всегда было неуютно - даже в детстве, даже когда контуры отца ещё работали. Что-то в этом месте сопротивлялось жизни. Что-то древнее, чем Тенвальды, чем замок, чем сами горы.
  
  Эйвен спешился. Привязал лошадку к дереву - та нервничала, переступала, прядала ушами. Он погладил её по шее, успокаивая, и пошёл вперёд.
  
  Тьма внутри него проснулась - мгновенно, полностью, как просыпается сторожевой пёс, учуявший чужого. Она потянулась из него - серебристые нити, тонкие, чувствительные, - и поползла по земле, по деревьям, по камням, читая.
  
  Нежить. Невысшая - обычная лесная, мелкая и злая. Тёмные духи, питающиеся страхом. Дюжина, может больше. Они гнездились в овраге за опушкой - там, где скальная порода выходила на поверхность и образовывала расщелины, идеальное убежище для тех, кто боится солнца.
  
  Эйвен подошёл к оврагу. Встал на краю. Посмотрел вниз.
  
  Тёмные духи почуяли его - и замерли. Нежить боится магов. Особенно чёрных. Особенно тех, чья тьма пахнет не просто силой, а звёздами. Они сжались в комок на дне оврага - тёмные сгустки, бесформенные, дрожащие, - и их присутствие было мерзким: холод, запах гнили, шёпот на грани слышимости.
  
  Эйвен поднял руку.
  
  Серебристая тьма хлынула - вниз, в овраг, как водопад. Не ударом - потоком. Не разрушая - очищая. Она заполнила расщелины, проникла в каждую трещину, коснулась каждого тёмного сгустка - и те, что коснулась, таяли. Исчезали. Растворялись в серебристом свете, как растворяется ночь в рассветных лучах.
  
  Тихо. Чисто. Без боя, без крика, без усилий.
  
  Через десять минут овраг был пуст. Чист. Серебристый свет мерцал на камнях - затухая, впитываясь в породу, оставляя после себя защитный след, который будет держаться месяцы.
  
  Эйвен опустил руку. Осмотрел овраг ещё раз - тщательно, нить за нитью. Чисто. Ни одного тёмного духа. Ни одного следа.
  
  Проще, чем кладбище, - подумал он. И: - Не расслабляйся. Это были мелкие. Те, что покрупнее, прячутся лучше.
  
  На обратном пути он заехал к мельнице и укрепил берег - быстро, одним заклинанием, вплетя серебристые нити в камень так, что вода ручья больше не подмывала опоры моста. Мельник выбежал, увидел, всплеснул руками и побежал за женой, чтобы та тоже посмотрела на молодого господина, который чинит мосты так, как другие наливают чай.
  
  К концу недели он закончил периметр. Все границы - обновлены. Новые контуры - серебристые, звёздные, живые - опутывали владения Тенвальд невидимой паутиной, и каждая нить вела к нему, и он чувствовал их все - как паук чувствует дрожь паутины, когда в неё попадает муха.
  
  Нежить на западной опушке - уничтожена. Блуждающие огни - рассеяны. Тени на старом кладбище за перевалом...
  
  Тени оказались серьёзнее. Не духи - неупокоенные. Старые, давно забытые, поднятые не проклятием, а простым забвением: некому было ходить на могилы, некому приносить цветы, некому помнить. И мёртвые - обиженные, забытые, тоскующие - поднялись. Не от злобы. От одиночества.
  
  Эйвен упокоил их ночью - один, под звёздами, с серебристой тьмой, текущей из ладоней. Тихо, мягко, с тем бережным уважением к мёртвым, которому научился на кладбище с Кейраном. Тише. Спите. Вас помнят. Я здесь. Я буду приходить.
  
  Он наложил постоянное упокоение - и ещё кое-что, чего не было в учебниках: маленький серебристый огонёк на каждой могиле, мерцающий тихо, как свеча, как напоминание живым: здесь лежат ваши мёртвые. Не забывайте.
  
  А потом был фонтан.
  
  Во дворе замка стоял фонтан - старый, каменный, вырезанный в виде горного козла, из рогов которого текла вода. Он работал от горячего источника - тёплая вода зимой и летом, - и он был сердцем замка в том смысле, в каком камин - сердце дома: не необходимость, а уют.
  
  Фонтан не работал.
  
  - Третий год, - сказала Хельга, когда Эйвен спросил. - Вода перестала течь. Бранд проверял трубы - целы. Источник - бьёт. Но фонтан - молчит.
  
  Эйвен подошёл к фонтану. Положил руку на каменного козла. Его тьма потянулась - привычно, мягко - и коснулась камня.
  
  И отпрянула.
  
  Там было что-то. Не нежить - не мертвое, не злое. Живое. Старое. Тихое. Дух. Дух источника - то существо, которое живёт в воде, в камне, в самом потоке, и которое делает источник живым, а не просто мокрым.
  
  Дух обиделся.
  
  Эйвен закрыл глаза. Потянулся тьмой - осторожно, как протягивают руку незнакомому зверю. Дух сжался. Притих. Настороженный, но не враждебный. Просто... обиженный. Десять лет без мага. Десять лет никто не разговаривал с ним, не благодарил, не оставлял подношений - щепотку серебряной соли на краю бассейна, как делали Тенвальды испокон веков.
  
  Прости, - сказал Эйвен. Не вслух - тьмой, тем языком, который понимают духи: чувством, образом, намерением. - Прости, что тебя забыли. Я вернулся. Я здесь.
  
  Он достал из кармана щепотку серебряной соли - Марет дала ему с утра, словно знала, зачем она понадобится, а может, и знала, - и положил на край фонтана. Серебристые кристаллы засверкали на камне.
  
  Тишина. Долгая.
  
  Потом - плеск. Тихий, как первая капля дождя. Потом - ещё. И ещё. И вода потекла - сначала тонкой струйкой из каменных рогов, потом - сильнее, полнее, - и через минуту фонтан работал, как работал всегда, и тёплая вода плескала во двор, и пар поднимался в утреннем воздухе, и каменный козёл выглядел довольным.
  
  Мирена, наблюдавшая из окна, завопила от восторга и побежала вниз - босиком, с мокрыми руками, с какой-то краской на щеке, - и сунула руки в фонтан, и вода была тёплой, живой, приветливой.
  
  - Ты починил его! - кричала она. - Ты починил фонтан!
  
  - Я извинился перед ним, - поправил Эйвен.
  
  Мирена посмотрела на него. Потом на фонтан. Потом - снова на него.
  
  - Ты извинился. Перед фонтаном.
  
  - Перед духом источника. Его не благодарили десять лет. Он обиделся.
  
  - Ты, - сказала Мирена с чувством, - самый странный глава рода в истории Тенвальдов.
  
  - Возможно, - согласился Эйвен. - Но фонтан работает.
  
  Вечером - горячий источник. Часовой бассейн, как прописала Марет. Тёплая вода, пахнущая минералами, - и Эйвен лежал в ней, и ледяные руки согревались, и сердце стучало - неровно, но ровнее, чем утром, - и мир за каменными стенами бассейна был тёплым, и тихим, и правильным.
  
  Золотой браслет на запястье грел, Эйвен не снимал его никогда.
  
  Он закрыл глаза. Подумал о списке дел - длинном, на месяц, на два. Границы - готовы. Нежить - зачищена. Кладбище - упокоено. Фонтан - исправлен. Мельница - укреплена. Но впереди - ещё столько: южная граница, восточные хутора, проверка защит на перевале, зельеварня для тётушек, которую нужно расширить, библиотека, которую нужно разобрать, письма - Альдену, Гарету, Рована найти невозможно, но Финну можно, и Финн передаст...
  
  Он подумал о пяти комнатах. Они ещё не готовы - не до конца. Хельга шьёт одеяла. Мирена красит стены. Бранд обещал починить лестницу в южной башне - ту, что ведёт к комнате с балконом. Комнате Рована.
  
  Он подумал об Альдене. О серебристом браслете на его запястье. О далёком пульсе - ровном, сильном, горячем. Бьётся. Живой. Где-то там - за горами, за равнинами, за сотней миль - живой.
  
  Я дома, - подумал он. Я - дома. И у меня - много работы. И мало времени. И повреждённое сердце. И люди, которые ждут. И нежить, которая не ждёт. И тётушка, которая заставит меня пить зелье и ходить к ней каждое утро. И дядя, который впервые за десять лет выглядит так, словно может выдохнуть. И братья. И Мирена. И фонтан, который обиделся, потому что его не благодарили.
  
  И пять комнат.
  
  И браслет, который греет.
  
  Он улыбнулся. Сполз глубже в воду. Тепло обняло его - снаружи и изнутри. Звёзды за окном горели - те самые, что на плаще Госпожи, что на его медальоне, что в его глазах.
  
  Глава рода Тенвальд был дома. И у него было много дел.
  
  Глава 31. Столица
  
  Дорога до столицы заняла четыре дня.
  
  Четыре дня - один. На белом жеребце, с дорожной сумкой за спиной, с мечом на поясе, с медальоном на груди - солнце с мечом, начищенное до блеска - и серебристым браслетом на левом запястье, под рукавом мантии, там, где его касалась только кожа. Четыре дня - трактиры на обочинах, жёсткие кровати, чужие лица, чужие голоса, чужой запах. Четыре дня - без Эйвена рядом, без тихого ворчания и горячего чая в ледяных пальцах; без Гарета за спиной, молчаливого и надёжного, как скальный выступ; без Рована, который умел заполнить любую тишину словами, историями и хохотом так, что тишина забывала, что была; без Финна с его склянками и огромными серыми глазами; без Кейрана, чьё молчание стоило больше иных разговоров.
  
  Альден забыл, как это - быть одному.
  
  Не телом. Телом одиночество давалось просто: садишься в седло, едешь, ешь, когда голоден, спишь, когда темнеет, встаёшь, когда светает, и едешь дальше. Телом он справлялся - он был Альден Валерон, он справлялся со всем, всегда, потому что так положено, потому что так его учили, потому что Валероны не знают слова "не могу".
  
  Но вечерами - когда солнце опускалось за горизонт тяжёлым медным диском, и трактирная комната наполнялась тенями, ползущими из углов, и единственными звуками оставались треск свечи на подоконнике да чьё-то глухое храпение за дощатой стеной - вечерами одиночество наваливалось. Тяжёлое. Душное. Как зимнее одеяло, натянутое на голову, - под которым тепло, но нечем дышать.
  
  Пять лет. Пять лет каждый вечер рядом был кто-то. Голоса, негромкие споры о теории потоков, смех Рована, тёплое плечо Гарета, мерное дыхание спящего Финна, свернувшегося калачиком у камина. Пять лет - северная башня, и чёрный огонь в камине, и шестеро на подушках, и весь мир, умещавшийся в одной круглой комнате с видом на долину. Пять лет - Эйвен, его тихий голос, его ледяные пальцы, обхватывающие кружку с чаем, его чёрные глаза, в которых отражались звёзды, - настоящие и нарисованные, вышитые, выплетенные из лунного серебра.
  
  А теперь - ничего.
  
  Альден лежал в темноте, смотрел в незнакомый потолок с пятном сырости в углу и прижимал ладонь к серебристому браслету на запястье. Пульс. Тихий. Далёкий. Неровный - всегда неровный, проклятое повреждённое сердце, бьющееся не так, как положено, сбивающееся на каждом третьем ударе, словно спотыкающееся о собственный ритм. Но - бьющееся. Он жив. Он дома. Он в своих горах, со своими тётушками, со своей нежитью по границам - и ему хорошо. Наверное, сидит в башне у витражного окна, пьёт чай, слишком горячий для любого нормального человека, и читает что-нибудь такое, от чего у Ленара случился бы приступ восторга, а у Сторма - приступ мигрени.
  
  А я - здесь. Один. На жёсткой кровати, в трактире с дурацким названием, которое забуду к утру.
  
  Он не жаловался. Альден Валерон не жаловался - ни вслух, ни про себя, ни даже в тишине собственных мыслей. Он стискивал зубы, и закрывал глаза, и заставлял себя уснуть, и утром - поднимался, и ехал дальше. Потому что впереди - дом, и брат, и долг, и отряд, и жизнь, которую нужно жить, а не оплакивать. Потому что он - Валерон, и Валероны не останавливаются. Никогда. Ни перед чем.
  
  Но серебристый браслет грел. Тихо, ровно, упрямо - как чужое сердцебиение под ладонью.
  
  И это помогало.
  
  Столица открылась на пятый день - за поворотом тракта, за последним пологим холмом, - и была такой, какой Альден её помнил: огромной, шумной, дышащей дымом и людьми и деньгами, пахнущей всем сразу - жареным мясом и конским потом, свежим хлебом и сточными канавами, духами и навозом, - с башнями, пронзающими выцветшее осеннее небо, и стенами, охватывающими город каменным кольцом, и толпой у ворот, нетерпеливой и горластой, и стражей в начищенных кирасах, и каретами, и телегами, и собаками, и босоногими детьми, снующими между колёс.
  
  Он въехал в городские ворота - и столица, казалось, расступилась.
  
  Белый конь - высокий, статный, с шёлковой гривой. Белая мантия мага, сияющая в утреннем свете, как свежевыпавший снег. Золотые волосы, рассыпанные по плечам и спине, длинные, до лопаток, горящие так, словно солнце решило спуститься с неба и прокатиться верхом по главной улице, - и синяя лента, перехватившая их у виска, в точности того оттенка, что и глаза. Медальон на груди - солнце с мечом - ловил свет и бросал блики. И лицо - молодое, точёное, с синими глазами и прямым носом, с чёткой линией скул и подбородка, с той породой, которую видно за версту, которую ни с чем не спутаешь и нет нужды называть имя.
  
  Люди оборачивались. Торговки на рыночных лотках замирали с товаром в руках, забыв, что держат, забыв, кому продают. Мальчишки бежали рядом с конём, тыча пальцами и толкая друг друга локтями. Девушки - Альден замечал краем глаза, не поворачивая головы - прижимали ладони к губам или к сердцу. Стражники у ворот вытянулись - не по уставу, нет, - инстинктивно, как вытягиваются перед теми, перед кем хочется вытянуться, перед кем спина сама становится прямее.
  
  Золотой принц. Так подумали все, кто видел его в то утро. Золотой принц на белом коне.
  
  Альден ловил эти взгляды - и они его не грели. Раньше - на первом курсе, на втором, когда он ещё был тем мальчишкой, дерзким и голодным до чужого восхищения, - он купался бы в них, пил бы их, как сладкое вино, позволял бы им наполнять пустоту, которую он тогда ещё не умел назвать по имени. Сейчас - сейчас они скользили мимо, как вода по камню, не задевая, не оставляя следа. Потому что взгляды чужих людей - тех, кто видит мантию, и золото, и красоту, и медальон - это не то же самое, что взгляд Эйвена через арену, когда оба стоят с поднятыми щитами и мир сужается до двоих; не то же самое, что молчаливый кивок Гарета, означающий "я рядом"; не то же самое, что хохот Рована, означающий "расслабься, мир не кончается"; не то же самое, что тихая улыбка Финна, означающая "я вижу, что тебе плохо, и я здесь".
  
  Чужие люди видели мантию и золото. Свои - видели его.
  
  Своих - не было.
  
  Дом семьи Валерон стоял в верхнем городе - квартале знати, где улицы были шире, мостовые ровнее, дома - выше и строже, а воздух пах не рыночной давкой, а ухоженными садами за коваными оградами. Не замок - городской особняк, трёхэтажный, каменный, с двойными воротами и гербом над ними: белое солнце на синем поле. Красивый. Безупречно ухоженный. Холодный.
  
  Альден всегда это чувствовал - холод этого дома. Не тот холод, от которого спасают камины, - камины работали исправно, и слуги поддерживали тепло с рвением, достойным лучшего применения. Другой холод. Холод дома, в котором есть порядок, но нет беспорядка. Есть чистота, но нет пятен от варенья на белой скатерти. Есть тишина, но нет голосов. Нет запаха сдобы из кухни, тёплого, густого, обволакивающего, от которого у тебя слюнки текут ещё на лестнице. Нет одеял, вышитых звёздами. Нет кружки с неровной ручкой, которую кто-то лепил собственными пальцами. Нет тётушки, которая хватает тебя за руки и говорит "мой мальчик", и у тебя перехватывает горло, потому что ты не её мальчик, ты вообще ничей, - но она так говорит, и ты на секунду веришь.
  
  Слуги встретили его у ворот - двое, в тёмно-синих ливреях дома Валерон, немолодые, с выправкой, отточенной десятилетиями. Почтительные. Безупречные. Чужие.
  
  - Молодой господин. С возвращением. Ваши комнаты готовы. Прикажете подать ужин?
  
  - Где мой брат? - спросил Альден.
  
  Он спешился. Размял затёкшие плечи. Огляделся - посмотрел на фасад дома, на тёмные окна третьего этажа, на закрытые ставни, на герб над воротами, который выглядел так, словно его только что начистили до зеркального блеска. И который, вероятно, действительно только что начистили, потому что Кристиан не терпел тусклости ни в чём - ни в металле, ни в людях.
  
  Слуга протянул ему конверт. Плотная бумага цвета слоновой кости, синяя восковая печать с солнцем, почерк Кристиана - ровный, безупречный, будто отлитый из железа, каждая буква на своём месте, как цифра в бухгалтерской книге.
  
  Альден сломал печать. Развернул письмо.
  
  "Альден. Поздравляю с прибытием. Жду во дворце. Когда приедешь, приведи себя в порядок и отправляйся к западному крылу. Я представлю тебя королю и твоим подчинённым. Не задерживайся. К."
  
  Альден прочитал. Перечитал. Стоял - с письмом в руке, в пыльной дорожной мантии, уставший после четырёх дней верхом, голодный, с ноющими от седла мышцами и пустотой в груди, которую не заполняли восхищённые взгляды уличной толпы.
  
  Когда приедешь - приведи себя в порядок.
  
  Не "как доехал". Не "рад тебя видеть". Не "отдохни с дороги". Приведи себя в порядок.
  
  Представлю тебя королю.
  
  Не "обнимемся". Не "поговорим". Не "расскажи, как прошли пять лет, что ты видел, кого встретил, чему научился, кого полюбил". Представлю тебя королю и твоим подчинённым.
  
  Не задерживайся.
  
  Альден стоял. Письмо в руке. Солнце на лице. Мир - огромный, шумный, равнодушный - вокруг.
  
  Спокойно. Техника дыхания. Как учили. Вдох - на четыре счёта. Задержка - на четыре. Выдох - на четыре. Повторить.
  
  Вдох. Раз, два, три, четыре.
  
  Я не взорвусь.
  
  Задержка. Раз, два, три, четыре.
  
  В сущности, обижаться мне не на что. Кристиан - это Кристиан. Он всегда таким был. Он не изменился. Я - изменился. Но он - нет. И ожидать от него того, чего он не способен дать, - это моя проблема, не его.
  
  Выдох. Раз, два, три, четыре.
  
  Хельга обняла бы. Хельга сказала бы "мой мальчик". Хельга поставила бы чай и горячие пироги с ягодной начинкой и заставила бы сесть, и есть, и рассказывать - про дорогу, про погоду, про коня, про всё и ни про что, - а потом отвела бы в комнату с золотым одеялом с вышитыми солнцами, и подоткнула бы его, как маленькому, и погладила бы по голове. Но Хельга - не здесь. Хельга - в горах. В чужих горах, в чужом замке, у чужого мальчика.
  
  Нет. Не чужого. У Эйвена. А Эйвен - не чужой. Эйвен - ближе, чем кто-либо.
  
  Письмо выскользнуло из пальцев. Упало на каменный пол прихожей - белая бумага на тёмном камне. Синяя печать.
  
  Альден не поднял его.
  
  - Я еду во дворец, - сказал он слугам.
  
  - Молодой господин, - старший слуга шагнул вперёд, и в его голосе была та осторожная мягкость, с которой обращаются к людям, от которых ощутимо исходит энергия, способная, если что-то пойдёт не так, расплавить подсвечник на каминной полке, - с вашего позволения... Сначала отдохните, умойтесь с дороги. Ваш брат не ожидает вас так скоро...
  
  - Мой брат написал "не задерживайся", - сказал Альден. И его голос был ровным, и ясным, и совершенно спокойным, - и именно это спокойствие, гладкое, как лёд на зимнем озере, заставило слугу отступить на шаг. - Значит - не задерживаюсь.
  
  Он повернулся. Вышел во двор. Белый жеребец - даже не расседланный, потому что Альден не успел - стоял у коновязи, переминаясь с ноги на ногу, потряхивая гривой. Альден подошёл, проверил подпругу, вставил ногу в стремя.
  
  - Молодой господин!
  
  - Да?
  
  Слуга стоял в дверном проёме. Старый, седой, служивший дому Валерон больше двадцати лет - ещё при Эдварде и Элеоноре. Он видел маленького Альдена, который бегал по этим коридорам босиком, и юного Альдена, которого провожали в академию - тощего, дерзкого, с упрямо сжатым ртом, - и теперь видел этого. Молодого мага в пыльной белой мантии, с горящими синими глазами и серебристым браслетом, мерцающим на запястье.
  
  - Вы... - слуга замялся. Его взгляд скользнул по лицу Альдена - по скулам, по линии подбородка, по золоту волос, - и что-то дрогнуло в его старых глазах. - Вы очень похожи на вашу матушку. На госпожу Элеонору.
  
  Альден замер. С ногой в стремени. С рукой на луке седла.
  
  Тишина. Один удар сердца. Два.
  
  - Спасибо, - сказал он. Тихо. И сел в седло. И поехал.
  
  Королевский дворец стоял в сердце столицы - белокаменный, ослепительный под холодным осенним солнцем, с башнями, которые видно из любой точки города, и с королевскими флагами, хлопающими на ветру, как крылья огромных птиц. Альден подъехал к западному крылу - туда, где располагались казармы магов и кабинеты тех, кто ими командовал.
  
  Он не переоделся. Не умылся. Не привёл себя в порядок. Он ехал четыре дня, и его белая мантия была в дорожной пыли, и его золотые волосы - спутаны ветром и сбились из-под ленты, и его сапоги несли на себе грязь трёх провинций, и он был голоден, и устал, и одинок, и зол - тихой, контролируемой, валероновской злостью, которая не кричит и не бьёт кулаком по столу, а горит ровно и жарко, как уголь под пеплом.
  
  Кристиан хотел, чтобы я приехал. Вот я - приехал.
  
  Стража у ворот западного крыла посмотрела на него - на белую мантию, на медальон, на золото волос, на лицо - и пропустила без единого вопроса, вытянувшись по стойке.
  
  Кристиан ждал в кабинете на втором этаже.
  
  Кабинет был таким, каким Альден его себе и представлял: безупречным. Тёмное дерево стен, кожаные кресла с медными гвоздиками, карты королевства на стенах - подробные, с пометками, - идеальный порядок на массивном столе. Ни одной лишней бумаги. Ни одного лишнего предмета. Ни одного - живого. Ни цветка в вазе, ни забытой кружки, ни наброска на полях документа. Кабинет человека, для которого порядок - не привычка, а вероисповедание.
  
  Кристиан Валерон стоял у окна. Высокий - выше Альдена, хотя ненамного, на полголовы. Светловолосый - то же фамильное золото Валеронов, но у него оно было темнее, тяжелее, словно выцветшее от времени, и коротко стрижено, как подобает придворному советнику, - не романтические локоны до лопаток, как у младшего брата, а строгая, практичная длина. Худощавый, подтянутый, в тёмно-синем мундире королевского советника, застёгнутом на все пуговицы. И лицо - те же фамильные черты, те же скулы и подбородок, те же синие глаза, - но лицо, которое было бы красивым, если бы когда-нибудь улыбалось. Которое было бы тёплым, если бы умело. Которое было бы лицом старшего брата - если бы Кристиан помнил, как это.
  
  Ему было двадцать семь. Десять лет назад он получил известие о гибели родителей - на последнем году в академии. Вернулся домой. Принял на себя дом, дела, шестилетнего брата и всё остальное. И растил как мог. Что выросло - то выросло.
  
  Он повернулся, когда дверь открылась. Посмотрел на Альдена - с ног до головы, быстро, оценивающе, тем взглядом, которым проверяют, соответствует ли товар заявленному качеству.
  
  - Ты не привёл себя в порядок, - сказал он.
  
  - Ты написал "не задерживайся", - ответил Альден.
  
  Пауза. Братья смотрели друг на друга. Синие глаза и синие - одного цвета, одной породы, одной крови. Десять лет - между ними. Десять лет разницы, в которые уместились: смерть родителей, детство без детства, академия, письма, приходившие раз в месяц по расписанию и не содержавшие ничего, кроме инструкций и ожиданий.
  
  - Ты вырос, - сказал Кристиан. И в этих двух словах было всё, что он мог дать, - констатация факта. Не радость. Не гордость. Не нежность. Не "я скучал". Не "я рад тебя видеть". Факт. Чистый, сухой, отмеренный, как всё, что выходило из этого рта.
  
  - Вырос, - согласился Альден. - Пять лет. Имеет свойство.
  
  - Второй в выпуске.
  
  - Первый - Эйвен Тенвальд.
  
  - Я знаю, кто первый. Я читал отчёты.
  
  Отчёты. Кристиан читал отчёты. Не письма от брата - не те короткие, скупые записки, которые Альден отправлял раз в месяц, стиснув зубы, подбирая слова, как камни для крепостной стены. Отчёты. Официальные. Академические. С печатями и подписями ректора.
  
  Спокойно. Дыхание. Четыре счёта.
  
  - Ты хотел представить меня, - сказал Альден. - Я здесь. Представляй.
  
  Кристиан посмотрел на него ещё раз - на пыль, въевшуюся в белую ткань, на спутанные золотые волосы, на грязные сапоги, оставляющие следы на безупречном полу. Его губы сжались в тонкую линию - единственное выражение неодобрения, которое он себе позволял.
  
  - В таком виде - к королю?
  
  - В таком виде - к кому угодно, - сказал Альден. И его голос был тем голосом, которым он говорил на арене перед боем - ровным, тихим, абсолютно уверенным, не терпящим возражений. - Я - маг. Второй в выпуске. У меня золотые крылья и медальон с солнцем. Я создал печать крови, которой нет аналогов в академических архивах. Я лечил умирающих детей и дрался с личом. И я четыре дня ехал один, потому что мой брат не счёл нужным меня встретить.
  
  Тишина. Кабинет, казалось, затаил дыхание. Пылинки, плясавшие в луче света из окна, на мгновение замерли.
  
  - Так что, - продолжил Альден, и каждое слово падало тяжело и точно, как удар молота по наковальне, - если королю не по нраву пыль на моей мантии - он переживёт. А если моим подчинённым не по душе грязные сапоги - они привыкнут. Я не намерен тратить время на то, чтобы выглядеть, когда могу тратить его на то, чтобы быть. Идём.
  
  Кристиан смотрел на него. И в его синих глазах - точно таких же синих, как у Альдена, как у их матери на портрете, что висел в гостиной дома Валерон, - впервые, может быть, за все эти годы, за все эти письма и отчёты, за все эти встречи, которых не было, - мелькнуло что-то новое. Не тепло. Не гордость. Нет, Кристиан не умел этого - не научился, или разучился, или никогда не знал.
  
  Удивление.
  
  Словно он ожидал увидеть послушного юношу, привёзшего хорошие оценки и готового следовать инструкциям, - а увидел кого-то другого. Кого-то, кого не знал. Кого-то, кто смотрел ему в глаза - не снизу вверх, как мальчик на старшего брата, а прямо, как равный.
  
  - Хорошо, - сказал он. - Идём.
  
  Королю Альдена представили в малом зале - не тронном, а рабочем, где решались дела, а не устраивались церемонии, где стены были завешаны не гобеленами, а картами, и где вместо трона стояло тяжёлое дубовое кресло, потёртое на подлокотниках. Король - немолодой, грузный, с умными глазами, запрятанными в складках тяжёлого лица, и руками, которые когда-то держали меч, а теперь держали перо, - посмотрел на юношу в пыльной белой мантии, на золото волос, горящее в свете высоких окон, на синие глаза, горящие ещё ярче, - и что-то в его лице дрогнуло.
  
  - Валерон, - сказал он. - Сын Элеоноры и Эдварда.
  
  - Да, Ваше Величество.
  
  - Ты похож на мать.
  
  Второй раз за день. Альден стиснул зубы - коротко, почти незаметно. Расслабил челюсть. Дыхание. Четыре счёта.
  
  - Мне говорили, Ваше Величество.
  
  - Она была лучшим боевым магом своего поколения, - сказал король. И в его голосе была не лесть, а память - настоящая, живая, с тяжестью прожитых лет и потерянных людей. - Надеюсь, ты унаследовал не только лицо.
  
  - Я унаследовал всё, - сказал Альден. И это не было дерзостью - это была правда, сказанная тем, кто имеет на неё право. Просто и ровно, без бахвальства и без ложной скромности.
  
  Король посмотрел на него - долго, оценивающе. Потом - на Кристиана, стоящего чуть позади, прямого, как колонна. Потом - обратно на Альдена.
  
  - Отряд - твой, - сказал он. - Двенадцать магов. Докажи, что достоин.
  
  Отряд ждал во дворе казармы.
  
  Двенадцать магов. Белых - все, кроме одного. Взрослые - старшему за сорок, младшему двадцать пять. Ветераны - не все, но большинство, - со шрамами, которые не прятали, и с глазами, которые видели больше, чем хотели бы помнить. Мужчины и женщины, стоящие ровным строем, с лицами, на которых читалось одинаковое выражение: ну, посмотрим.
  
  Альден вышел к ним - в пыльной мантии, в грязных сапогах, с золотыми волосами, спутанными четырьмя днями дороги и ветра. Шестнадцать лет. Мальчишка. Только что из академии. С медальоном, который мог означать что угодно - талант, или связи, или удачу, или всё сразу, - но который ещё ничего не доказывал в их глазах.
  
  Он остановился перед строем. Посмотрел - на каждого, по очереди, медленно. Не скользя взглядом - задерживаясь. Как учил Сольберг. Как учил Сторм. Как учила жизнь - пять лет жизни, в которые вместилось столько, сколько у иных не вмещается в целую.
  
  - Меня зовут Альден Валерон, - сказал он. И его голос - ровный, сильный, заполняющий двор до каменных стен, - был голосом не мальчишки и не новичка. - Я ваш новый командир. Вы меня не знаете. Я вас - тоже. Мы это исправим.
  
  Пауза. Он дал ей повиснуть - ровно столько, сколько нужно. Ни мгновением больше.
  
  - Я не стану перечислять свои заслуги, - продолжил он. - Вы увидите их сами, когда увидите меня в деле. Я не стану просить вашего уважения - я его заслужу. И я не стану обещать, что буду лучшим командиром, которого вы видели, - потому что это решать вам, не мне. Единственное, что я обещаю: я буду честен. С вами и с собой. Если я чего-то не знаю - я спрошу. Если я ошибусь - я признаю. Если вам будет грозить опасность - я встану первым.
  
  Он расправил плечи. И - не ради показухи, не ради демонстрации, а потому что это было правдой, потому что он был этим, потому что свет был не инструментом, а частью его, как дыхание, как сердцебиение, - позволил ему выйти. Не крыльям - до крыльев было далеко, крылья - это война, это предел, это последнее. Просто свету. Белому, золотому, мягкому, тёплому, живому. Он потёк из него - из ладоней, из груди, из глаз - и окутал его, как плащ, как вторая кожа, и двор казармы наполнился сиянием, и осеннее солнце померкло рядом с ним, и двенадцать магов - ветеранов, взрослых, видавших виды - почувствовали.
  
  Силу. Настоящую. Не учебную, не показную, не юношескую браваду. Силу мага, у которого есть золотые крылья, и печать крови на совести, и побратим с золотым браслетом, и пять лет, превративших мальчика в того, кто стоит перед ними - в пыльной мантии и грязных сапогах, с горящими глазами и ровным голосом.
  
  Свет угас - мягко, как выдох. Альден стоял перед ними - обычный, молодой, шестнадцатилетний.
  
  - Завтра, - сказал он. - На рассвете. Здесь. Мы начнём знакомиться. По-настоящему.
  
  Он повернулся и ушёл. Не оглядываясь.
  
  За его спиной - двенадцать человек смотрели ему вслед. И выражение "ну, посмотрим" на их лицах - медленно, неуверенно, но неуклонно - менялось на что-то другое. Что-то, у чего ещё не было названия, но что через несколько недель, через первый совместный бой, через первую зачистку, через первую ночь у костра после дела - получит имя.
  
  Вечером Альден сидел в своей комнате - в доме Валерон, на втором этаже, в комнате, которая была его с детства и которая не изменилась за пять лет. Те же светлые стены. Тот же тяжёлый шкаф из тёмного дуба. Та же кровать с синим покрывалом, аккуратно расправленным, без единой складки. Ни одеяла со звёздами. Ни кружки с неровной ручкой. Ни запаха сдобы. Ни голосов за стеной. Ни двери без замка - в комнату, где спит кто-то, чьё неровное дыхание привычнее собственного.
  
  Тишина.
  
  Он сидел на кровати - один, в пустом доме, где слуги ходили бесшумно, как тени, и Кристиан не вернулся из дворца, - и держал левое запястье правой рукой. Серебристый браслет мерцал в полутьме, ловя последний свет догоревшей свечи. Пульс. Тихий. Далёкий. Неровный.
  
  Бьётся.
  
  - Береги себя, сумасшедший чёрный маг, - прошептал Альден в пустую комнату.
  
  Тишина не ответила. Но браслет - грел. Тихо, ровно, упрямо. И где-то далеко - за равнинами, за перевалами, за сотнями вёрст осенних дорог - в замке из тёплого камня, в башне с витражными окнами, заливающими комнату сказочным светом, другой юноша - бледный, черноволосый, с чашкой чая в ледяных пальцах - прижимал ладонь к золотому браслету на запястье и шептал то же самое.
  
  Береги себя, боевой маг.
  
  Два сердца. Два браслета. Две жизни - начинающиеся заново, порознь, впервые за пять лет.
  
  Но - связанные. Навсегда. Серебром и золотом. Кровью и силой. Обещанием и памятью. Первой ночью в академии, когда один мальчик сказал другому: "Мы оба будем лучшими" - и другой ответил: "Договорились".
  
  И пятью комнатами, которые ждут. В замке, где пахнет сдобой. Где одеяла вышиты звёздами. Где кто-то всегда скажет - "мой мальчик".
  
  Глава 32. Отряд
  
  Первое утро началось с дождя.
  
  Альден стоял во дворе казармы в шесть утра - как и обещал, как и сказал, минута в минуту. Мантию вычистил ещё затемно, волосы вымыл, ленту перевязал. Вчера он мог позволить себе пыль и дерзость - вчера был первый удар, и первый удар должен быть неожиданным. Сегодня начиналась работа, а для работы нужны чистые руки и ясная голова.
  
  Дождь был мелкий, холодный, осенний - из тех, что не столько мочат, сколько раздражают, забираясь за воротник и в щели между швами. Двор был пуст, серый камень блестел от воды, и единственным звуком был стук капель по крышам казарменных зданий да негромкое фырканье лошадей в конюшне.
  
  Они пришли за три минуты до шести. Все двенадцать. Строем - ровным, выверенным, привычным. Встали. Смотрели.
  
  Альден смотрел в ответ.
  
  Вчера он видел строй. Сегодня - лица.
  
  Первый. Впереди, чуть левее центра, - не по правилам, а по праву, которое даёт не устав, а двадцать лет шрамов. Ренард Хардвин. Сорок три года, хотя выглядел на все пятьдесят - не потому что дряхлел, а потому что жизнь прошлась по нему, как кузнечный молот по заготовке, оставив только то, что не гнётся. Высокий - вровень с Альденом, но шире, тяжелее, основательнее. Жилистые руки, широкие плечи, спина, которая не помнила, когда в последний раз сутулилась. Лицо - обветренное, тёмное от загара и времени, с глубокими складками у рта и шрамом, рассекавшим левую бровь надвое, от виска до переносицы, - белёсый, старый, давно заживший, но навсегда оставшийся. Глаза - серые, тяжёлые, внимательные. Глаза человека, который видел, как умирают люди, и который каждый раз запоминал.
  
  Двадцать лет на королевской службе. Три войны. Бессчётные зачистки, патрули, засады, ночные дежурства, гарнизонные будни. Временный командир отряда последние два года - после того, как прежний командир погиб в стычке с контрабандистами на южной границе. Не попросил командование. Не отказался. Принял - и нёс, как нёс всё: молча, крепко, без жалоб.
  
  Теперь - не командир. Теперь - подчинённый. Мальчишки. Из академии.
  
  Альден видел, как он стоял: прямо, спокойно, без вызова, но и без уступки. Не враждебно - выжидающе. Со взглядом человека, который готов дать шанс, но не готов дать второй.
  
  Чего ты ждёшь от меня, Ренард Хардвин?
  
  "Жду, чтобы не послал на смерть по глупости" - скажет он позже, через несколько дней, когда Альден задаст этот вопрос вслух. Не "жду уважения" - это Ренард умел заслужить сам. Не "жду приказов" - приказы он исполнял и до Альдена. "Жду, чтобы не послал на смерть по глупости." Просто. Честно. Страшно - потому что за этими словами стояли имена тех, кого всё-таки послали.
  
  Вторая. Справа от Ренарда - тонкая, невысокая, с движениями, от которых у Альдена невольно напряглись плечи, потому что такие движения он видел у Рована, а у Рована ничего никогда не было случайным. Лира Нортвейн. Тридцать один год, хотя выглядела моложе - не потому что молодилась, а потому что природа наградила её лицом, которое умело не запоминаться. Неприметная. Среднего роста, среднего сложения, средней внешности - каштановые волосы, собранные в тугой узел, серо-зелёные глаза, черты правильные, но не яркие. Такая, мимо которой пройдёшь и не обернёшься. Такая, которую не вспомнишь через час.
  
  Это, разумеется, было оружием.
  
  Единственная женщина в отряде - не потому что женщин-магов было мало, а потому что женщин-магов с её навыками было мало. Разведка. Маскировка. Тактика. Лира Нортвейн умела становиться невидимой без единого заклинания - просто меняя позу, походку, выражение лица, - и умела читать поле боя так, как иные читают открытую книгу: мгновенно, точно, на два шага вперёд. Она стояла в строю с лёгкой, почти незаметной полуулыбкой, и её серо-зелёные глаза изучали Альдена с профессиональным любопытством хирурга, вскрывающего новый организм.
  
  Чего ты ждёшь от меня, Лира Нортвейн?
  
  "Чтобы командир не считал себя умнее всех" - скажет она, и в её голосе будет не яд, а спокойная констатация человека, который хоронил командиров, считавших себя умнее всех.
  
  Третий. Чуть позади, но - заметный, потому что не заметить его было физически невозможно. Бран Торгард. Двадцать пять лет, огромный - на полголовы выше Ренарда и вдвое шире, рыжий, широколицый, с руками, каждая из которых была размером с хорошую сковороду. Стоял, расставив ноги, как стоят люди, привыкшие занимать пространство, - не из наглости, а потому что пространства им нужно больше, чем остальным. Рыжие волосы - короткие, упрямые, торчащие во все стороны. Карие глаза - тёплые, но настороженные. Щиты и защита - его специализация, его призвание, его инстинкт. Бран Торгард закрывал. Собой, своими щитами, своим телом. Всегда. Любого. Не спрашивая.
  
  Альден посмотрел на него - и на секунду, на одну короткую болезненную секунду, увидел Гарета. Другое лицо, другие волосы, другой голос - но та же порода. Та же скальная основательность. Та же тихая, неколебимая надёжность, от которой хочется привалиться спиной и закрыть глаза, потому что знаешь - выдержит.
  
  Чего ты ждёшь от меня, Бран Торгард?
  
  "Дай мне повод за тобой идти." Просто. Прямо. Честно. Как удар кулаком - без замаха, но в полную силу.
  
  Четвёртый - Торн. Невысокий, жилистый, с лицом, которое, казалось, было создано для выражения недовольства и никогда не использовалось ни для чего другого. Угрюмый. Скептичный. С глазами, которые щурились на всё и всех, словно весь мир был подозрительным, пока не доказал обратного. Альден не знал ещё - узнает позже, - что Торн окажется лучшим координатором в отряде: тем, кто видит всю картину разом, кто считает шаги и секунды, кто помнит, где стоит каждый, и знает, куда каждый должен встать.
  
  Остальные - восемь. Имена, лица, истории - Альден выучит их. Все. Каждое имя, каждый шрам, каждую привычку, каждую сильную и слабую сторону. Он положил себе это как закон в первое же утро: знать своих. Как знал Сольберг каждого ученика. Как знал Сторм каждого бойца. Как знал Эйвен - каждого человека, который когда-либо оказывался рядом с ним достаточно долго.
  
  - Доброе утро, - сказал Альден.
  
  Дождь стучал по камню. Никто не ответил. Альден и не ждал.
  
  - Я обещал вчера, что мы начнём знакомиться, - сказал он. - Начнём. По очереди. Имя, специализация, сколько лет в строю. И одно - только одно - чего вы ждёте от командира. Не чего хотите. Не на что надеетесь. Чего ждёте. Честно.
  
  Пауза.
  
  - Я начну, - сказал Альден. - Альден Валерон. Боевая магия. Пять лет академии, ноль лет в строю. Чего жду от себя - не подвести. Чего жду от вас - того же. Ренард?
  
  Ренард посмотрел на него. Шрам на брови побелел - примета старого бойца, у которого шрамы реагируют на погоду и на людей.
  
  - Ренард Хардвин, - сказал он. Голос - низкий, хриплый, как скрежет камня о камень. - Ближний бой. Двадцать лет. Жду, чтобы не послал на смерть по глупости.
  
  Тишина.
  
  - Принято, - сказал Альден. И не отвёл глаз. - Лира?
  
  - Лира Нортвейн. Разведка, маскировка, тактика. Одиннадцать лет. Жду, чтобы командир не считал себя умнее всех.
  
  - Принято. Бран?
  
  Бран Торгард расправил огромные плечи. Посмотрел сверху вниз - без вызова, но и без пиетета. Прямо. Честно. Как удар.
  
  - Бран Торгард. Щиты. Пять лет. Дай мне повод за тобой идти.
  
  Альден выдержал его взгляд.
  
  - Дам, - сказал он. Тихо. Уверенно. Без бравады.
  
  И они пошли дальше - по кругу, одно имя за другим, одно ожидание за другим, - и к концу Альден знал двенадцать имён, двенадцать специализаций, двенадцать историй и двенадцать мерок, по которым его будут судить.
  
  Первая неделя была - испытанием.
  
  Не его испытывали - он сам себя. Они ждали; он - доказывал.
  
  Альден построил тренировки так, как его учили: парные. Каждый - с каждым. И он - с каждым тоже. Без исключений. Без поблажек. Командир, который стоит в стороне и командует, - это одно. Командир, который выходит на площадку и подставляется под удар, - другое.
  
  В первый день он встал в пару с Ренардом.
  
  Это было - как встать против каменной стены. Ренард Хардвин дрался не красиво и не эффектно - он дрался как человек, который двадцать лет выживал. Без лишних движений. Без красивых разворотов. Каждый удар - по кратчайшей дуге, каждый щит - ровно там, где нужно, ни шире, ни уже. Экономия. Точность. Опыт, вбитый в мышцы и кости десятилетиями настоящих боёв - не учебных поединков с правилами и остановками, а боёв, в которых промах означает смерть.
  
  Альден проиграл. Чисто, безоговорочно, за четыре минуты - ренардовская тяжёлая белая энергия продавила его щит, сбила контрзаклинание, и закрывающий захват пригвоздил Альдена спиной к стене казармы с такой аккуратностью, что даже мантия не помялась.
  
  - Ещё, - сказал Альден, поднимаясь.
  
  Проиграл второй раз. За три минуты. Ренард перестроился быстрее, чем Альден успел адаптироваться.
  
  - Ещё.
  
  Проиграл третий. Но продержался пять минут, и Ренард, хотя лицо его осталось каменным, чуть сузил глаза - не удивлённо, а оценивающе.
  
  - Ещё.
  
  Четвёртый бой длился семь минут. Альден учился - жадно, мгновенно, - впитывая каждое движение, каждый приём, каждую хитрость. То, чему его учил Сторм, было основой; то, чему его учил Эйвен, - неожиданностью; то, чему его учил поединок с Ренардом, - правдой. Правдой настоящего боя, где нет наставника, который крикнет "стоп", и нет целителя за линией.
  
  На четвёртый раз Ренард уложил его снова. Но - с усилием. С настоящим усилием, после которого тяжело дышат.
  
  - Хватит на сегодня, - сказал Ренард.
  
  - Завтра, - сказал Альден. И по его голосу, по его горящим глазам, по тому, как он поднялся - легко, мгновенно, без стона и без обиды, - Ренард понял то, что Сторм понял пять лет назад, и Эйвен - в первую ночь, и Кристиан - вчера, стоя у окна своего кабинета:
  
  Этот мальчик не сломается.
  
  К концу первой недели Альден проиграл Ренарду четыре раза. Выиграл - ноль. Но четвёртый бой длился уже двенадцать минут, и Ренард после него сел на скамью и долго молчал, глядя на свои руки.
  
  Ко второй неделе - пошли ничьи.
  
  К третьей - Ренард перестал щуриться, когда Альден отдавал приказы.
  
  С Лирой было иначе.
  
  Лира не дралась - Лира учила. Не словами - примером. Она выходила с Альденом на парную разведку по городским кварталам, и Альден, привыкший к горам и лесам, к открытым пространствам и честным ударам лоб в лоб, обнаруживал, что город - это совсем другая война.
  
  - Здесь, - говорила Лира, останавливаясь посреди рыночной площади, - три слепые зоны, два пути отхода и одна ловушка. Покажи.
  
  Альден показывал. Ошибался. Лира поправляла - без раздражения, без снисходительности, с терпеливой точностью наставника, который верит, что ученик выучит.
  
  - Командир, - сказала она на четвёртый день, когда они сидели на крыше заброшенного склада, наблюдая за перекрёстком внизу, - ты быстро учишься. Быстрее всех, кого я видела. Но ты привык думать прямо. А город - кривой. Тут надо думать углами.
  
  - Научи.
  
  Она посмотрела на него - и в её серо-зелёных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на одобрение.
  
  - Научу.
  
  С Браном - было проще всего. И сложнее всего.
  
  Проще - потому что Бран Торгард был похож на Гарета. Не лицом, не голосом, не повадками - но чем-то глубже, чем-то в самой основе. Той же породы. Тот, кто закрывает. Тот, кто стоит между своими и чужими. Тот, чьи щиты не ломаются - не потому что они совершенны, а потому что за ними стоит человек, который скорее умрёт, чем отступит.
  
  Сложнее - потому что Бран не доверял. Не Альдену лично - командирам. Всем. Любым. Бран видел командиров, которые ставили щитовиков впереди и забывали о них. Которые считали, что щит - это расходный материал, а не человек.
  
  Альден понял это на второй день, когда во время парной тренировки Бран поставил свой щит - огромный, плотный, сияющий белым, как стена крепости, - и Альден не стал бить по нему. Вместо этого - обошёл. Скользнул мимо, лёгкий, быстрый, и оказался рядом. Плечом к плечу.
  
  - Я не буду прятаться за твоим щитом, - сказал Альден. - Я буду стоять рядом с ним.
  
  Бран посмотрел на него - сверху вниз, как всегда. Рыжие волосы мокрые от пота. Карие глаза - настороженные, изучающие.
  
  - Посмотрим, - сказал он.
  
  Но что-то в его голосе стало мягче. На долю оттенка. На одну ноту. Достаточно.
  
  Торн не говорил. Торн щурился, хмурился, скептически кривил рот и смотрел на мир с выражением глубочайшего подозрения ко всему живому. Альден не лез к нему - не пытался разговорить, не пытался подружиться, не пытался очаровать. Просто работал рядом. Отдавал приказы - чёткие, короткие, понятные. И замечал, что Торн исполняет их не просто точно, а - лучше, чем было сказано. Дополняет. Корректирует. Видит то, чего не видит командир, и молча встраивает в общую картину.
  
  На десятый день Альден подошёл к нему после тренировки.
  
  - Ты координируешь, - сказал он. Не вопросом - утверждением.
  
  Торн посмотрел на него исподлобья.
  
  - Кто-то должен, - буркнул он.
  
  - Будешь координатором. Официально.
  
  Пауза. Торн моргнул - один раз, что для него было эквивалентом бурной радости.
  
  - Ладно, - сказал он. И отвернулся. Но Альден заметил - кончики его ушей покраснели.
  
  Через три недели - катакомбы.
  
  Под старым кварталом столицы, там, где город стоял на костях предыдущих городов, где каменные своды помнили века, которых не помнили уже люди, - завелась нежить. Не сильная, не древняя - скорее беспокойная, разбуженная то ли сыростью, то ли случайным сдвигом подземных потоков, то ли чем-то ещё, о чём городская стража предпочитала не думать. Сорок с лишним мертвецов - бродячих, бессмысленных, опасных для тех, кому не повезёт на них наткнуться.
  
  Первая зачистка.
  
  Альден спускался первым. Не потому что так полагалось по уставу - устав как раз предписывал командиру держаться в центре строя. Потому что он обещал: "Если вам будет грозить опасность - я встану первым."
  
  Катакомбы пахли сыростью, камнем и тем сладковатым тленом, который Альден помнил по склепу на третьем курсе, - и от этого запаха память швырнула его назад, в ту ночь, когда Эйвен стоял над кровяной печатью с серебром в глазах, и мир трещал по швам, и сердце побратима останавливалось под его ладонью. Он стиснул зубы. Коснулся браслета. Пульс. Неровный. Далёкий. Живой.
  
  Сосредоточься. Ты здесь. Они - за тобой. Работай.
  
  Ренард шёл справа. Бран - слева, щит наготове. Лира - сзади, глаза привыкли к темноте первой, и она тихо, едва слышно, считала повороты и ответвления. Торн - в центре строя, контролируя всех и всё.
  
  Первый мертвец появился из бокового прохода - костлявый, медленный, с пустыми глазницами и руками, скребущими по камню. Альден ударил - коротко, точно, одной вспышкой белой энергии. Мертвец рассыпался.
  
  - Чисто, - сказал он. И пошёл дальше.
  
  Сорок три мертвеца. Четыре часа. Семь ярусов катакомб, каждый - темнее и теснее предыдущего. Двенадцать магов работали как один механизм - не идеально, нет, ещё не идеально, ещё с заминками, ещё с мгновенными заминками, когда кто-то поворачивался не в ту сторону или запаздывал с щитом, - но слаженно. Достаточно слаженно. Достаточно, чтобы после четырёх часов в темноте все двенадцать вышли наверх целыми, в полном составе, без единой царапины.
  
  Потери - ноль.
  
  Альден сидел на каменном бортике у входа в катакомбы, мокрый от пота, с затёкшими от напряжения руками, и смотрел, как его отряд - его отряд - рассаживается рядом, снимая перчатки, разминая шеи, негромко переговариваясь. Бран протянул Торну флягу с водой - молча, привычно, как делают люди, которые начали доверять друг другу на уровне тела, не разума. Лира что-то тихо говорила одному из младших магов, и тот кивал - не угрюмо, а внимательно.
  
  Ренард подошёл последним. Сел рядом с Альденом. Достал из-за пояса флягу - не с водой, а с чем-то покрепче. Отхлебнул. Протянул Альдену.
  
  Альден взял. Глотнул. Обожгло горло - крепкое, горькое, похожее на тот эль, которым Бранд угощал гостей в замке Тенвальд.
  
  - Тебе шестнадцать, - сказал Ренард. Голос - хриплый, ровный. Шрам на брови белел в вечернем свете.
  
  - Шестнадцать, - согласился Альден.
  
  - И ты - слушаешь.
  
  Альден повернул голову. Посмотрел на Ренарда - на его обветренное лицо, на тяжёлые серые глаза, на руки, покрытые старыми шрамами.
  
  - Я слушаю, - сказал он. - Потому что я не могу позволить себе не слушать. Потому что вы знаете больше, чем я. Потому что ваш опыт - это то, чего не дадут ни академия, ни крылья, ни медальон. И потому что мой лучший друг научил меня одной вещи.
  
  - Какой?
  
  - Что самый умный человек в комнате - тот, кто понимает, что он не самый умный человек в комнате.
  
  Ренард посмотрел на него. Долго. Молча. Потом забрал флягу. Отпил.
  
  - Твой друг - неглупый человек, - сказал он.
  
  - Лучший, - сказал Альден. И его рука - привычно, бессознательно - легла на серебристый браслет.
  
  Ренард заметил. Ничего не спросил. Но что-то в его тяжёлых глазах изменилось - стало мягче, глубже, - как бывает, когда человек видит в другом человеке не только командира, не только мага, не только фамилию, а что-то настоящее.
  
  Что-то, за чем стоит идти.
  
  Вечером - в пустой комнате, в холодном доме, в тишине - Альден сидел на кровати и писал письмо.
  
  Не Кристиану - Кристиан был через две стены и два этажа, и между ними лежала пропасть шире, чем горный перевал.
  
  Эйвену.
  
  "Дорогой сумасшедший чёрный маг. Сегодня я зачистил катакомбы с сорока тремя мертвецами. Потери - ноль. Мой старший боец, Ренард Хардвин, сказал, что я слушаю. Я подумал о тебе - потому что это ты научил меня слушать. Ты и твой проклятый чай, и твои проклятые звёзды, и твоя проклятая привычка молчать, пока я не замолчу тоже. Мой отряд ещё не мой - но будет. Я это чувствую. Они хорошие люди. Бран - ты бы его полюбил, он похож на Гарета, только рыжий и ещё больше. Лира - ты бы её оценил, она думает углами, как ты. Торн - ты бы с ним подружился, он молчит ещё больше, чем ты, я не знал, что это возможно."
  
  Он остановился. Перо замерло над бумагой. Капля чернил упала, расплылась маленьким пятном.
  
  "Мне тебя не хватает. Каждый день. Каждый вечер. Каждый раз, когда я хочу рассказать кому-то то, что можно рассказать только тебе. Но я справляюсь. Ты же знаешь - я Валерон, я справляюсь."
  
  "Береги своё дурацкое сердце. Я слышу его через браслет. Оно стучит криво, как всегда. Пей зелье Финна. Не перенапрягайся. Слушайся Марет. Я приеду, когда смогу. Твой золотой зануда. А."
  
  Он сложил письмо. Запечатал. Положил на стол - утром отдаст почтовому голубю.
  
  И лёг. И закрыл глаза. И - впервые за три недели - уснул не с пустотой в груди, а с чем-то тёплым.
  
  Потому что отряд - не башня, и двенадцать - не шестеро, и Ренард - не Эйвен, и Бран - не Гарет, и Лира - не Рован.
  
  Но это - начало. Начало чего-то. Начало его.
  
  А серебристый браслет на запястье тихо пульсировал в темноте, отсчитывая чужие удары сердца - неровные, далёкие, упрямые. Живые.
  
  Глава 33. Граница
  
  Приказ пришёл на рассвете - с дворцовым гонцом, с королевской печатью, с пометкой "срочно" в углу пергамента, написанной рукой Кристиана.
  
  Деревня Кросшор. Восточная граница. Кочевники - тридцать бойцов, три наёмных мага. Грабят, жгут, убивают. Местный гарнизон слишком мал. Требуется отряд боевых магов.
  
  Альден прочитал приказ стоя - в прихожей дома Валерон, босой, в ночной рубашке, с измятым лицом и волосами, рассыпавшимися по плечам. Перечитал. Сложил. Положил на стол.
  
  Первая настоящая миссия.
  
  Не катакомбы - не мертвецы в темноте, не бродячие кости, не нежить, у которой нет ни воли, ни плана. Живые люди. С оружием, с магами, с тактикой. Люди, которые будут сопротивляться, и люди, которых нужно защитить. Деревня - женщины, дети, старики, скотина, дома - всё, что может сгореть и умереть.
  
  Пальцы привычно нашли серебристый браслет на запястье. Коснулись. Пульс - далёкий, неровный, сонный. Эйвен ещё спал - там, за горами, за сотнями вёрст. Наверное, свернулся калачиком под одеялом со звёздами, и ледяные пальцы спрятаны под подушку, и чашка с неровной ручкой стоит на тумбочке - пустая, ждущая утреннего чая.
  
  Береги себя, сумасшедший чёрный маг. А я - поеду воевать.
  
  Через час отряд был в сёдлах.
  
  До Кросшора - два дня верхом. Два дня, в которые Альден впервые почувствовал то, что должен чувствовать командир на марше: ответственность, которая не снимается ни на секунду. Ни когда ешь. Ни когда спишь. Ни когда отворачиваешься к стене и закрываешь глаза.
  
  Двенадцать человек за его спиной. Двенадцать жизней, которые зависят от его решений, - от каждого слова, каждого жеста, каждого "направо" вместо "налево" и каждого "атакуем" вместо "ждём". Он знал это в теории - Сольберг объяснял, Сторм объяснял, даже Кристиан в своих сухих, деловитых письмах объяснял. Но теория - это теория, а двенадцать пар глаз за спиной - это двенадцать пар глаз.
  
  Ренард ехал рядом - молча, как обычно. Его вороной конь - тяжёлый, немолодой, такой же жилистый и неутомимый, как хозяин, - шёл вровень с белым жеребцом Альдена. Ренард не лез с советами. Не навязывался. Просто - был рядом. Так, как бывают рядом люди, которые знают, что нужнее всего, когда командир впервые ведёт отряд в бой: не подсказка, а присутствие. Молчаливое, крепкое, надёжное.
  
  Лира ушла вперёд ещё на рассвете - одна, верхом, в дорожном плаще без знаков, с лицом, которое умело не запоминаться. Разведка. Она доложит вечером - где кочевники, сколько, как стоят, где слабое место. Альден отпустил её без вопросов - потому что научился не считать себя умнее всех.
  
  Бран ехал в хвосте - огромный, рыжий, на гнедом мерине, который казался маленьким под ним. Его щит - не магический, обычный, круглый, с побитым краем - был приторочен к седлу. Бран не расставался с ним. Как Альден - с браслетом.
  
  Торн - в центре строя, как всегда. Молчаливый, хмурый, глазами считающий всё - деревья, дорожные развилки, расстояние между всадниками, скорость ветра, направление солнца. Координатор. Мозг отряда. Невозможный, угрюмый, незаменимый.
  
  Вечером первого дня Лира вернулась.
  
  - Тридцать два бойца, - сказала она, присев у костра, негромко, только для Альдена и Ренарда. - Три мага. Один - серьёзный. Остальные два - средние. Стоят в деревне, заняли площадь и мельницу. Главный маг - на мельнице, второй этаж. Местных согнали в амбар. Дозоры - два, на восточной и западной окраинах. Ленивые. Не ждут неприятностей.
  
  - А должны, - сказал Альден.
  
  Лира чуть улыбнулась - той самой неприметной полуулыбкой, которая означала одобрение.
  
  Альден думал. Закрыл глаза. Представил деревню - по описанию Лиры: площадь в центре, мельница на северной стороне у ручья, амбар на южной, два ряда домов, две дороги. Тридцать два бойца, рассредоточенных по площади и домам. Главный маг - на мельнице, контролирует подходы сверху.
  
  Коснулся браслета. Привычка.
  
  Что бы ты сделал, Эйвен? Ты бы подумал. Ты бы посмотрел на карту и увидел то, что не вижу я. Ты бы сказал: "Не торопись. Подумай."
  
  - Мельница, - сказал Альден. - Главный маг - ключ. Если снять его - остальные рассыплются. Наёмники без мага - просто наёмники. Лира - ты и я. Ночью. Подходим со стороны ручья - Лира, ты говорила, что там мёртвая зона?
  
  - Мёртвая зона и слепое пятно от старого дуба, - подтвердила Лира. - Дозорный видит дорогу, но не видит берег.
  
  - Мы двое - на мельницу. Снимаем главного мага. Остальной отряд - по сигналу. Ренард ведёт основную группу с востока, Бран - щит на амбар, прикрывает местных. Торн координирует.
  
  Ренард молчал. Смотрел на Альдена - серыми, тяжёлыми глазами. Потом кивнул. Один раз. Коротко.
  
  - Какой сигнал? - спросил он.
  
  Альден посмотрел на него. И - чуть улыбнулся. Впервые за два дня.
  
  - Вы узнаете.
  
  Ночь. Ручей. Холод - осенний, колючий, пробирающий до костей.
  
  Альден и Лира двигались по берегу бесшумно - Лира впереди, он за ней, след в след, повторяя каждое движение, каждый поворот стопы. Она учила его этому неделями - ходить тихо, ходить невидимо, ходить так, чтобы тень не отличалась от других теней. Он учился быстро. Но она - была лучше. Она была тенью с рождения; он - учился ею становиться.
  
  Мельница. Старая, деревянная, с тёмными окнами. Скрип колеса в ручье - мерный, сонный. Дозорный - один, на крыльце, клевал носом.
  
  Лира посмотрела на Альдена. Два пальца вверх - второй этаж. Кулак - маг. Ладонь - она снимает дозорного. Альден кивнул.
  
  Лира двинулась - и дозорный осел, не издав ни звука. Не убит - усыплён, мягко, точно, профессионально. Альден прошёл мимо обмякшего тела на крыльце, поднялся по лестнице - каждая ступенька проверена, ни одна не скрипнула, - и вошёл на второй этаж.
  
  Наёмный маг стоял у окна - спиной к двери, руки сложены на груди, лицо обращено к площади. Не спал. Караулил. Немолодой, крупный, с бритой головой и татуировкой на шее - руна силы, кочевничья, грубая.
  
  Он почувствовал Альдена за секунду до удара - развернулся, поднял руки, энергия хлестнула наружу грязно-жёлтым потоком.
  
  Четыре секунды.
  
  Альден ушёл от первого удара - влево, по дуге, привычным движением, вбитым в мышцы тысячами тренировок с Эйвеном. Поднял щит - белый, плотный, идеальный. Грязно-жёлтый поток ударил в щит и разбился, как волна о скалу. Контрудар - не эффектный, не красивый, не тот сияющий каскад, которым он щеголял на академических поединках. Короткий. Точный. Один удар - концентрированный, жёсткий - прямо в центр защиты, которую наёмник не успел выстроить.
  
  Наёмник рухнул. Стена за ним треснула.
  
  Четыре секунды. После Эйвена - этот наёмник был медленным.
  
  Альден стоял над поверженным телом - дышал, ровно и глубоко, и чувствовал, как адреналин гудит в крови, как свет пульсирует под кожей, как мир сужается до одной точки - и расширяется обратно. Первый настоящий бой. Первый настоящий враг. Первая настоящая победа.
  
  Он вышел на крышу мельницы.
  
  Ночь. Деревня внизу - тёмная, притихшая. Отряд - где-то там, в темноте, ждёт. Ждёт сигнала.
  
  Альден расправил плечи. Закрыл глаза. Открыл.
  
  И позволил крыльям развернуться.
  
  Золотые. Ослепительные. Огромные - размахом шире мельничной крыши, размахом шире, чем что-либо, что эта деревня видела за все свои сто лет. Свет хлынул вверх, в ночное небо, и ночь отступила, и площадь внизу залило золотом, и кочевники - разбуженные, ослеплённые, в панике хватающие оружие - увидели на крыше мельницы силуэт с крыльями, горящий, как второе солнце.
  
  Сигнал.
  
  Отряд ударил.
  
  Бой длился сорок минут.
  
  Сорок минут - наёмники и кочевники, застигнутые врасплох, ослеплённые, лишённые главного мага, пытались организовать оборону. Не смогли. Ренард вёл основную группу с востока - тяжёлый, неостановимый, как таран, - и его белая энергия, жёсткая, ближнего боя, рубила заклинания наёмников, как топор рубит дрова. Бран закрыл щитом амбар с местными жителями - огромный белый купол, сияющий в темноте, - и три кочевника, попытавшиеся пробиться внутрь, отлетели от него, как камни от крепостной стены. Торн стоял на крыше дома напротив площади и координировал - коротко, чётко, голосом, который слышали все: "Двое слева. Трое за мельницей. Маг у колодца - второй, средний. Лира, он твой."
  
  Лира сняла второго мага из тени - бесшумно, красиво, одним заклинанием, от которого маг просто перестал стоять на ногах.
  
  Третий - попытался бежать. Альден догнал его на крыльях - спустился с неба, как хищная птица, и поставил перед ним стену света. Маг ударил. Стена не шевельнулась.
  
  - Сдавайся, - сказал Альден.
  
  Маг сдался.
  
  Сорок минут. Потери - ноль.
  
  После - когда пленных связали и заперли в пустом сарае, когда местных выпустили из амбара, когда женщины плакали от облегчения и дети жались к матерям, когда староста тряс руку Альдена обеими своими и бормотал что-то благодарное и бессвязное, - после Альден стоял у мельницы, один, и смотрел на деревню.
  
  Дома. Целые. Люди. Живые. Его отряд. Невредимый.
  
  Он коснулся браслета. Пульс. Тихий. Далёкий. Неровный. Живой.
  
  Справился. Первая миссия. Потери - ноль. Ты бы сказал: "Не хвастайся, боевой маг." А потом бы ворчал и наливал мне чай.
  
  Шаги за спиной. Тяжёлые, знакомые уже - за месяц научился узнавать по звуку.
  
  Ренард остановился рядом. Молчал. Долго. Смотрел на ту же деревню, на те же дома, на те же звёзды над крышами.
  
  Потом заговорил.
  
  - Я должен тебе кое-что рассказать, - сказал он. Голос - хриплый, но мягче обычного. Тише. - Я должен был рассказать раньше. Но хотел сначала посмотреть.
  
  - На что?
  
  - На тебя. На то, какой ты командир. Мне нужно было увидеть.
  
  Альден повернулся к нему. Ренард не смотрел на него - смотрел вперёд, на деревню, на деревья за ней, на темноту, подступающую к кострам.
  
  - Я служил под началом твоей матери, - сказал Ренард.
  
  Тишина. Только костёр трещал - далеко, у амбара. Только ручей шумел - у мельницы, ровно, монотонно, как всегда.
  
  - Госпожа Элеонора Валерон, - продолжил Ренард. - Мой первый командир. Я попал в её отряд двадцать три года назад. Мне было двадцать, ей - двадцать пять. Она была уже командиром - самая молодая в истории, до тебя. Золотые волосы. Синие глаза. Голос - тихий, но когда она говорила, все замолкали. Не потому что боялись - потому что хотели слушать.
  
  Альден не дышал.
  
  - Она летела первой, - сказал Ренард, и его голос - тот самый голос, что скрежетал, как камень, - стал другим. Тёплым. Живым. Голосом человека, который вспоминает кого-то, кого любил. - Всегда первой. Не потому что ей нечего было терять - как раз наоборот. У неё были муж, и дети, и дом, и всё на свете. Но она - первой. Потому что командир - первый. Потому что те, кто идут за тобой, должны видеть, что ты идёшь впереди.
  
  Альден сглотнул. Горло перехватило. Дыхание - четыре счёта, четыре счёта, четыре - не помогало. Ничего не помогало.
  
  - А отец? - спросил он. И его голос - его ровный, уверенный, командирский голос - дрогнул. Как натянутая струна, по которой щёлкнули пальцем.
  
  Ренард посмотрел на него - впервые за весь разговор, прямо, в лицо.
  
  - Эдвард Валерон, - сказал он. - Твой отец служил в том же отряде. Под её командованием. Лучший боевой маг, какого я видел, - до сегодняшней ночи. Быстрый, как молния. Мощный. И совершенно безумно влюблённый в свою жену-командира. Мы все это видели. Он не скрывал. Другие - шутили за глаза: мол, как он может служить под началом собственной жены? А он не понимал вопроса. Для него не было "под началом". Была - она. И он - рядом. Плечом к плечу. Всегда.
  
  Альден молчал. Серебристый браслет на запястье пульсировал - тихо, ровно, как второе сердце.
  
  - Они погибли вместе, - сказал Ренард. Голос стал глуше. Тяжелее. Слова шли, как камни из обвала - медленно, неизбежно. - Южная граница. Засада. Наёмников было втрое больше, чем мы ожидали. Она увидела, что мы не удержим фланг. Полетела первой - как всегда. Он - за ней. Не по приказу. Не по долгу. Потому что - рядом. Потому что Эдвард Валерон не знал другого места в мире, кроме как рядом с ней.
  
  Ренард замолчал. Провёл рукой по лицу - медленно, тяжело.
  
  - Они закрыли отряд, - сказал он. - Вдвоём. Она - щитом. Он - ударом. Наёмники отступили. Мы выжили. Все. До единого. А они - нет.
  
  Тишина. Долгая. Бездонная.
  
  - Я нёс их обоих, - сказал Ренард. И его голос - его хриплый, каменный голос - треснул. Как стена, которая стояла двадцать лет и вдруг дала трещину. - Она - на левом плече. Он - на правом. Они лежали рядом, и даже мёртвые - рядом. Его рука - на её руке. Он успел.
  
  Альден стоял. Ноги не держали - но он стоял, потому что Валероны стоят, потому что командир стоит, потому что если он сейчас упадёт - он не встанет. Он смотрел в темноту перед собой, и темнота расплывалась, и свет фонарей у мельницы двоился, и он не понимал - почему. А потом понял: слёзы. Он плакал. Молча, без звука, - слёзы текли по щекам, горячие, и он не вытирал их, потому что руки не слушались, потому что всё не слушалось, потому что одиннадцать лет мать и отец были для него - портрет в гостиной, имена в учебниках, молчание Кристиана. А теперь - стали людьми. Живыми, настоящими, с золотыми волосами и безумной любовью, и руками, сцепленными даже в смерти.
  
  - Я хотел увидеть, - сказал Ренард, и его голос выровнялся. Стал снова тем - хриплым, тяжёлым, каменным. Но в камне - трещина. И через неё - тепло. - Остался ли кто-то от неё. От них. Попросил назначение в твой отряд, когда узнал, что командиром будет Валерон. Хотел увидеть.
  
  Пауза.
  
  - И увидел? - спросил Альден. Шёпотом. Потому что голос - не работал.
  
  Ренард посмотрел на него. На золотые волосы, растрёпанные после боя. На синие глаза, мокрые от слёз. На руки - сильные, молодые, руки мага и командира, - одна из которых лежала на серебристом браслете. На лицо - молодое, красивое, залитое слезами, с материнскими скулами и отцовским подбородком.
  
  - Остался, - сказал Ренард. - Не только имя. Она - осталась. И он - тоже. Она - в том, как ты стоишь перед строем. Как говоришь. Как летишь первым. Он - в том, как ты смотришь на браслет. Как идёшь рядом, не под началом. Они оба - в тебе.
  
  Альден закрыл глаза. Слёзы текли - и он позволил им. Здесь, в темноте, у мельницы, рядом с человеком, который нёс его родителей на плечах.
  
  - Спасибо, - сказал он.
  
  - Не за что, - сказал Ренард. - Командир.
  
  И это было впервые, когда он произнёс это слово - командир - не как должность, не как формальность, не как пометку в реестре, - а как признание. Настоящее. Заслуженное. Выстраданное.
  
  Они стояли у мельницы - командир и его старший боец, - и молчали. Костёр у амбара трещал. Ручей шумел. Звёзды горели - холодные, далёкие, равнодушные ко всему, что происходило внизу, под ними.
  
  Но Альдену они казались - не равнодушными. Впервые. Ему казалось, что две из них горят чуть ярче остальных. Рядом. Плечом к плечу.
  
  Мать была командиром. Отец - рядом с ней. Всегда рядом. Плечом к плечу. Даже в смерти.
  
  Я - их сын.
  
  И у меня - её отряд. И его место - рядом. И серебристый браслет на запястье, который пульсирует в такт чужому сердцу. И тот, кто носит золотой, - за горами, далеко, - и он тоже будет рядом. Всегда. Как отец был рядом с матерью.
  
  Альден открыл глаза. Вытер лицо рукавом мантии. Выпрямился. Расправил плечи.
  
  - Ренард.
  
  - Да?
  
  - Расскажи мне о них. Обо всём. О каждом бое, о каждом привале, о каждой шутке. О том, как она командовала. О том, как он дрался. О том, как они смотрели друг на друга. Обо всём, что помнишь.
  
  Ренард посмотрел на него - долго, молча. Потом сел на каменный бортик у мельницы. Расправил плащ. Достал флягу.
  
  - Это долгий рассказ, - сказал он.
  
  - У нас есть ночь, - сказал Альден. И сел рядом.
  
  И Ренард - хриплым голосом, медленно, роняя слова, как камни в воду, - начал рассказывать. Об Элеоноре Валерон, которая была лучшим командиром, какого он знал. Об Эдварде Валероне, который шёл рядом с ней - не позади, не впереди, а рядом, всегда рядом, потому что для него не существовало другого места. О том, как она смеялась - редко, но так, что весь отряд замирал. О том, как он готовил кашу на привалах - отвратительно, но упорно, каждый раз, потому что она любила его кашу, хотя все остальные страдали. О том, как они спорили о тактике - яростно, на повышенных тонах, не уступая друг другу ни пяди, - а потом она принимала решение, и он кивал, и шёл выполнять, и ни разу, ни единого раза не оспорил её приказ перед строем. Только наедине. Только - как равный.
  
  О том, как он бросался закрывать её в бою - и она кричала: "Эдвард, прекрати, ты мне мешаешь!" - а он не прекращал. И она злилась. И он улыбался. И бой продолжался, и они дрались рядом - золото и золото, свет и свет, две половины одного целого, - и были непобедимы.
  
  Альден слушал. Молча. Жадно. Впитывал каждое слово, как сухая земля впитывает дождь.
  
  И где-то далеко - за горами и равнинами, в замке из тёплого камня - тонкие ледяные пальцы прижались к золотому браслету на запястье. И юноша с чёрными глазами улыбнулся во сне, потому что браслет был тёплым. Теплее обычного.
  
  Потому что тот, кто носил серебряный, - был счастлив. Впервые за долгое время - по-настоящему, до самого дна, - счастлив. И браслет это знал.
  
  Глава 34. Пять писем
  
  Письма Эйвен написал в одну ночь.
  
  Сидел в кабинете отца - своём кабинете, он уже привык, хотя каждый раз, садясь за тяжёлый дубовый стол, чувствовал призрак чужого присутствия, - и писал при свечах, пока за витражными окнами весна перетекала в лето. Пять листов бумаги. Почерк у него был мелкий, ровный, а чернила Марет, самодельные, с добавлением горного угля, не выцветали годами.
  
  Первое письмо - Альдену.
  
  "Альден.
  
  Праздник середины лета - через три недели. У нас в горах его отмечают большим костром на перевале, танцами, и Хельга печёт столько пирогов, что хватило бы на два отряда боевых магов. Впрочем, отряд я и не приглашаю - только его командира.
  
  Твоя комната готова. Большое окно на восток, как обещал, - утром солнце будет бить прямо в лицо, так что можешь не брать будильник. Дверь между нашими комнатами - на месте. Без замка. Хельга сшила тебе одеяло - не спрашивай какое, она велела сохранить сюрприз, но я скажу только, что оно золотое, и я пытался её отговорить, и потерпел поражение.
  
  Приезжай, Валерон. Горы ждут. Горячие источники ждут. Пироги ждут. Я жду.
  
  Эйвен.
  
  P.S. Браслет греет. Каждый день."
  
  Второе - Гарету.
  
  "Гарет.
  
  Праздник середины лета, замок Тенвальд, через три недели. Твоя комната готова - рядом с библиотекой, как ты не просил, но как я решил, потому что тебе понравится: там тихо, окна на запад, и вечером закат заливает всё таким светом, что хочется просто сидеть и смотреть.
  
  Кровать - из горского дуба. Я сказал Бранду, что она должна выдержать тролля, и он кивнул и сделал. По-моему, она выдержит двух троллей. И землетрясение.
  
  Привези сестёр, если хотят. Мирена умирает от желания познакомиться - она прочитала все мои письма и считает, что у тебя "невыносимо благородный характер", это её слова.
  
  Ждём.
  
  Эйвен."
  
  Третье - Финну.
  
  "Финн.
  
  Праздник середины лета - через три недели. Знаю, что у тебя практика, и знаю, что ты скажешь "не могу оторваться" и "у меня опыт на критической стадии". Поэтому говорю заранее: можешь. Опыт подождёт. Это - нет.
  
  Твоя комната - между библиотекой и лабораторией. Да, у нас теперь есть лаборатория. Вернее, у нас всегда была зельеварня тётушек, но Марет расширила её "в ожидании коллеги", это её слова, и я подозреваю, что под "коллегой" она имеет в виду тебя.
  
  Бригит вырастила серебряный мох в оранжерее. В оранжерее, Финн. Она говорит - ждёт, чтобы ты посмотрел и сказал, правильной ли вышла структура. По-моему, она просто хочет тебя увидеть. Мирена тоже, но это - отдельный разговор, который я не буду вести в письме.
  
  Приезжай.
  
  Эйвен.
  
  P.S. Зелье работает. Каждое утро, три капли. Сердце - стабильно. Не идеально, но стабильно. Спасибо. За всё - спасибо."
  
  Четвёртое - Рована он отправил в никуда.
  
  Не буквально - у него был адрес, который Рован оставил при прощании. Не дом, не казарма, не контора - почтовый ящик в столичном отделении. Номер, четыре цифры, без имени. Рован сказал: "Пиши сюда, дойдёт. Может, не сразу, но дойдёт. И не пиши ничего такого, что не хочешь, чтобы прочитал кто-то третий."
  
  "Рован.
  
  Если это письмо дойдёт и если ты не на другом конце света, занятый чем-то, о чём мне лучше не знать, - праздник середины лета, замок Тенвальд, через три недели.
  
  Твоя комната в южной башне. С видом на долину. С балконом. С двумя каминами. Мирена покрасила стены в зелёный - под цвет твоих глаз, её слова, не мои, я бы не посмел.
  
  Хельга печёт вишнёвый пирог - тот, который ты съел целиком на четвёртом курсе, когда пришла посылка, и потом стонал всю ночь, и Финн давал тебе зелье от живота.
  
  Приезжай, Рован. Пожалуйста. Мы все будем ждать.
  
  Эйвен.
  
  P.S. Я до сих пор не знаю твою фамилию."
  
  Пятое - Кейрану.
  
  Это письмо было самым коротким. Потому что между ними слова всегда были лишними.
  
  "Кейран.
  
  Середина лета. Замок. Твоя комната - в северной башне, ближе к горам. Тихо. Высоко. Далеко от всех.
  
  Жду.
  
  Э."
  
  Письма ушли утром - с голубями, с гонцом, а одно - то, четвёртое, - с торговцем, идущим в столицу, который за серебряную монету согласился занести конверт на почту.
  
  И Эйвен стал ждать.
  
  Ждать было трудно.
  
  Не потому что он сомневался - он не сомневался, что они хотят приехать. Он сомневался, что они смогут. Альден - командир отряда. Отпустят ли его? Разрешит ли Кристиан? Гарет - поместье, сёстры, хозяйство. Финн - практика, опыты, наставница. Рован - кто знает, где Рован, кто знает, жив ли Рован, кто знает, дошло ли письмо. Кейран - Нокс, ученичество, глубины тьмы, которые не знают расписания.
  
  Пять писем. Пять надежд. Пять неизвестных.
  
  Он готовил комнаты - сам, с Миреной, с Хельгой. Хельга командовала: перины - взбить, полотенца - свежие, камины - проверить, свечи - заменить. Мирена красила, вешала гобелены, ставила цветы - полевые, горные, пахнущие летом. Бранд починил лестницу в южной башне и лично проверил перила, потому что "этот ваш Рован, судя по рассказам, способен упасть на ровном месте".
  
  Марет варила зелья - укрепляющие, успокоительные, от дорожной усталости, от горной болезни для тех, кто не привык к высоте. Бригит собирала травы для чаёв - пять разных видов, потому что каждый любил свой: Альден - мяту, Гарет - ромашку, Финн - шиповник, Рован - "что-нибудь покрепче", Кейран - простой чёрный, без добавок.
  
  Эйвен помнил. Каждый вкус, каждую привычку, каждую мелочь - помнил, потому что пять лет рядом не проходят бесследно, и память о тех, кого любишь, хранит то, что забывает всё остальное.
  
  Первый ответ пришёл через неделю.
  
  Голубь - серый, академический - сел на окно кабинета, и Эйвен снял с его лапки свёрнутую записку. Почерк Кейрана - единственный в мире почерк, который был ещё лаконичнее его речи.
  
  "Буду. К."
  
  Эйвен улыбнулся. Прижал записку к груди. Потом спрятал в ящик стола - к письмам Альдена, которые хранил все, каждое.
  
  Второй ответ - через два дня. Голубь побольше, потяжелее, с конвертом, в котором лежало длинное письмо, исписанное ровным почерком Гарета.
  
  "Эйвен. Спасибо за приглашение. Буду. Сёстры, к сожалению, не смогут - младшая болеет, ничего серьёзного, но мать не хочет оставлять. Передают привет. Выезжаю через неделю. Кровать из горского дуба - звучит как мечта. Обещаю не сломать. Гарет."
  
  Третий - ещё через день. Финн. Почерк мелкий, торопливый, с кляксами - торопился.
  
  "Эйвен! Приеду! Наставница отпустила - сказала, что практика никуда не денется, а молодость уходит, и это первое разумное, что она сказала за три месяца. Везу серебряный мох для сравнительного анализа с образцами Бригит. И новую партию зелья - улучшенная формула, должно быть мягче. И... передай Мирене, что я... нет, ничего. Просто передай привет. Финн."
  
  Четвёртый ответ не приходил.
  
  Альден не отвечал. День. Два. Три. Неделя. Полторы.
  
  Эйвен не паниковал. Не имел права - Альден мог быть на миссии, мог быть в дороге, мог быть так занят, что не мог ответить. Браслет на запястье пульсировал - ровно, сильно, горячо. Живой.
  
  Живой. Значит - всё в порядке. Значит - просто занят.
  
  Но каждое утро, просыпаясь, он первым делом проверял окно - нет ли голубя.
  
  Не было.
  
  За три дня до праздника - тишина. Ни ответа от Альдена, ни весточки от Рована. Три из пяти. Может быть - три из пяти. Может быть - это всё, и нужно быть благодарным за то, что есть, и не просить больше.
  
  Эйвен стоял у окна своей башни - вечер, закат, горы в золотом свете, - и смотрел на дорогу, уходящую вниз, в долину. Пустую дорогу.
  
  Браслет грел.
  
  Приедет, - подумал он. - Альден приедет. Он не может не приехать. Он - Альден. Он...
  
  А если не отпустили? Если Кристиан не разрешил? Если миссия, если приказ, если долг?
  
  Тогда - три из пяти. И это - много. Это - больше, чем он смел надеяться.
  
  Он отошёл от окна. Спустился на кухню, где Хельга месила тесто для праздничных пирогов - гора муки, гора теста, гора любви, которую она вкладывала в каждый замес.
  
  - Сколько пирогов печёшь? - спросил он.
  
  - На десятерых, - ответила Хельга, не поднимая головы.
  
  - Их может быть только трое.
  
  - Я пеку на десятерых, - повторила Хельга. - Потому что те, кто приедет, съедят за десятерых. А если приедут все - хватит впритык.
  
  Эйвен не стал спорить. С Хельгой не спорили - и не потому что она была всегда права, а потому что спорить с ней было бесполезнее, чем спорить с горами.
  
  ***
  
  Кейран приехал первым, тихо, незаметно, появившись у ворот замка так, словно возник из тени. Без лошади - пешком, с дорожной сумкой за плечами. Эйвен почувствовал его раньше, чем увидел, - связь дрогнула, зазвенела, как струна, которую коснулись пальцем, и тьма внутри потянулась навстречу.
  
  Он вышел к воротам. Они стояли друг напротив друга - тёмный и тёмный, - и их тьма встретилась, и переплелась, и мир стал правильным.
  
  - Здравствуй, - сказал Эйвен.
  
  Кейран кивнул. Его глаза - тёмные, спокойные, глубокие, как горное озеро - смотрели на замок, на горы, на витражные окна. И в них было то выражение, которое Эйвен видел крайне редко.
  
  Покой.
  
  - Пойдём, - сказал Эйвен. - Покажу твою комнату.
  
  Северная башня. Высоко. Тихо. Далеко от всех. Окно - на горы, на хребет, на бесконечность камня и неба. Кейран вошёл, осмотрелся, подошёл к окну. Стоял долго. Потом повернулся.
  
  - Идеально, - сказал он.
  
  Одно слово. Достаточно.
  
  Гарет приехал к обеду - верхом, на тяжёлом гнедом коне, широкоплечий, загорелый, с улыбкой, от которой светлело пасмурное небо. Он спешился, обнял Эйвена - так, что хрустнули рёбра, - и посмотрел на замок с тем выражением, с которым каменщик смотрит на хорошую кладку.
  
  - Красивый, - сказал он. - Крепкий.
  
  - Как ты, - сказал Эйвен.
  
  - Не льсти. Где кровать?
  
  Кровать из горского дуба понравилась ему так, что он сел на неё, покачался, встал, покачался ещё и сказал:
  
  - Я никуда не уеду.
  
  Финн приехал к вечеру - на маленькой серой лошадке, которая явно была не его, а арендованная, и которую Финн, очевидно, боялся чуть ли не больше, чем нежити. Он слез с седла так, словно спускался с горного хребта, и его ноги дрожали, и его огромные серые глаза были круглыми от пережитого.
  
  - Три дня, - сказал он. - Три дня верхом. Я никогда больше не сяду на лошадь. Никогда.
  
  - Ты и на эту не очень сел, - заметил Гарет.
  
  - Молчи.
  
  Мирена выбежала ему навстречу - рыжая, с цветами в волосах, потому что украшала залу к празднику, - и остановилась в трёх шагах, и они смотрели друг на друга, и оба покраснели, и Эйвен, стоявший в стороне, отвернулся, чтобы спрятать улыбку.
  
  Бригит обняла Финна - мягко, бережно, как обнимают хрупкие вещи, - и сказала: "Мой хороший. Пойдём, покажу, что выросло." И увела его в оранжерею, и Финн шёл за ней, и его глаза горели, и его руки тянулись к каждому горшку.
  
  Трое. Из пяти.
  
  Ночь перед праздником. Эйвен сидел у камина в большом зале, и рядом - Кейран, и Гарет, и Финн, и они разговаривали, и смеялись, и было хорошо. Было - почти. Два пустых стула. Два голоса, которых не хватало.
  
  Эйвен коснулся браслета. Пульс. Горячий. Ровный. Далёкий.
  
  Где ты, Валерон?
  
  ***
  
  Эйвен проснулся от крика.
  
  Не тревожного - радостного. Мирена кричала во дворе, и её голос - звонкий, пронзительный, способный поднять мёртвого, - нёсся через окна, через стены, через три этажа камня:
  
  - Эйвен! Эйвен, вставай! Они едут! Оба!
  
  Он вскочил. Подбежал к окну. Распахнул ставни.
  
  Дорога - та, что вела из долины вверх, к замку, петляя между скал, - была не пуста.
  
  Двое. Верхом. Один - на белом коне, в белой мантии, с золотыми волосами, горящими в утреннем солнце как знамя. Второй - рядом, на каурой лошади, рыжий, в зелёном дорожном плаще, размахивающий руками так, словно рассказывал что-то невероятно важное и невероятно смешное.
  
  Альден и Рован.
  
  Вместе.
  
  Позже - позже, когда объятия были розданы, и рёбра хрустнули, и Хельга расплакалась, и Бранд кивнул - один раз, тяжело, - и Марет ощупала каждого пронзительным взглядом, и Бригит поставила чай, - позже, когда шестеро сидели в большом зале за дубовым столом, вместе, - Эйвен спросил:
  
  - Как?
  
  Альден усмехнулся.
  
  - Я получил твоё письмо на миссии. На границе. Оно догнало меня через трёх гонцов и одного сердитого голубя. Я прочитал его в палатке, ночью, при свечах, и Ренард, мой старший, спросил, почему я улыбаюсь как идиот.
  
  - И?
  
  - И я написал Кристиану, что мне нужен отпуск. Он ответил, что отпусков нет. Я написал, что беру его без разрешения. Он ответил, что это неподчинение. Я ответил, что готов понести наказание по возвращении. Он не ответил. Я счёл это согласием.
  
  - А Ренард?
  
  - Ренард сказал: "Езжай. Отряд не развалится за неделю. Если развалится - значит, ты плохо нас учил." Потом добавил: "Привези мне горского мёда. Говорят, в горах лучший мёд."
  
  Эйвен улыбнулся. Потом повернулся к Ровану.
  
  - А ты?
  
  Рован откинулся на стуле, сцепив руки за головой, с тем выражением невинного самодовольства, которое не менялось ни от времени, ни от расстояний, ни от тайных служб.
  
  - Я был в... не скажу где. Делал... не скажу что. Твоё письмо... не скажу, как дошло. Но оно дошло. И я подумал: пирог с вишней. Балкон. Два камина. Стены, покрашенные в цвет моих глаз. - Он перевёл взгляд на Мирену, которая покраснела до корней рыжих волос. - Ну как я мог не приехать?
  
  - А служба?
  
  - Служба, которую не называют, - Рован понизил голос до заговорщического шёпота, - имеет одно преимущество: никто не знает, где ты должен быть. Так что формально я сейчас... не здесь. Официально меня не существует. А неофициально - я хочу пирог.
  
  - Но как вы оказались вместе? - спросил Финн.
  
  Альден и Рован переглянулись.
  
  - На перевале, - сказал Альден. - Я ехал с юга. Он - с востока. Мы столкнулись на перевале. Буквально. Его лошадь испугалась моего коня, понесла, и он чуть не улетел в пропасть.
  
  - Я не чуть, - поправил Рован. - Я контролировал ситуацию.
  
  - Ты висел на одной руке над обрывом и кричал.
  
  - Я контролировал ситуацию криком.
  
  - Я стащил его обратно на дорогу, - продолжил Альден, - и он сказал: "О, Валерон. Какая встреча. Ты тоже к Тенвальду?" Как будто мы столкнулись на рыночной площади, а не на горном перевале в шести тысячах шагов над уровнем моря.
  
  - Семь тысячах, - поправил Рован.
  
  - Не имеет значения.
  
  - Имеет. Для драматического эффекта.
  
  Стол грохнул от смеха. Гарет - басом. Финн - тонким, заливистым, которого стеснялся и не мог остановить. Кейран - молча, но его плечи тряслись. Мирена - звонко, запрокинув голову. Даже Бранд, стоявший в дверях, позволил себе короткий, хриплый звук, который у него сходил за смех.
  
  Хельга внесла пирог - огромный, вишнёвый, тот самый, - и поставила перед Рованом, и Рован посмотрел на него, и на Хельгу, и его зелёные глаза - обычно смеющиеся, обычно прячущие всё за шуткой - блеснули.
  
  - Спасибо, - сказал он. Тихо. Просто. - За то, что помните.
  
  - Как же не помнить, - сказала Хельга. - Ты съел целый пирог и потом стонал всю ночь. Такое не забывается.
  
  Шестеро сидели за столом. Вместе.
  
  Эйвен смотрел на них - на каждого, по очереди, медленно, как запоминая, хотя запоминать не нужно было, потому что он помнил и так, и будет помнить всегда.
  
  Альден - рядом, плечом к плечу, как всегда. Загорелый, окрепший, с новым шрамом на тыльной стороне ладони, о котором ещё расскажет. Его золотые волосы были длиннее, его плечи - шире, и в его синих глазах - рядом с привычным огнём - появилось что-то новое. Тяжесть. Не грустная - взрослая. Тяжесть человека, за которым стоят двенадцать жизней.
  
  Гарет - напротив, широкий, спокойный, пахнущий землёй и деревом. Загорелый дочерна, с мозолями не от меча - от плуга и молотка. Поместье сделало его ещё основательнее, ещё надёжнее, ещё больше похожим на гору, которая стоит и будет стоять.
  
  Финн - рядом с Миреной, их плечи почти касались, и оба делали вид, что этого не замечают, и все делали вид, что верят. Финн изменился меньше других - тот же тихий голос, те же огромные глаза, те же руки с пятнами от трав. Но в нём появилась уверенность - негромкая, как всё в нём, но несомненная. Уверенность мастера, который знает себе цену.
  
  Рован - вытянувшись на стуле, с куском пирога в каждой руке, с зелёными глазами, которые бегали по комнате, всё замечая и всё запоминая. Рован не изменился. Или изменился так, что этого нельзя было увидеть, - под поверхностью, под шутками, под масками. Его движения стали чуть точнее. Его взгляд - чуть острее. Его молчание - в тех редких моментах, когда оно наступало, - чуть глубже.
  
  Кейран - у окна, конечно. С кружкой чёрного чая, без добавок. Молчаливый, как всегда. Но его молчание было другим - не замкнутым, а открытым. Он слушал, и его тёмные глаза были тёплыми, и его тьма - расслабленной, спокойной, как озеро без ветра.
  
  Шестеро. И ничего не изменилось. И всё изменилось.
  
  - Пять комнат, - сказал Рован, оглядывая зал. - Ты действительно приготовил пять комнат.
  
  - Я не просто так говорил, - ответил Эйвен.
  
  - Знаю, - сказал Рован. - Ты никогда не говоришь просто так. В этом твоя проблема, Тенвальд. Ты всегда говоришь серьёзно, и нам приходится соответствовать.
  
  - Вам не нужно соответствовать, - сказал Эйвен. - Вам нужно просто приезжать.
  
  - И мы приехали, - сказал Альден. - Все пятеро. Как ты и просил.
  
  - Я не просил. Я ждал.
  
  - Это одно и то же, - сказал Альден. - Когда ждёшь ты.
  
  Их глаза встретились. Чёрные и синие. Серебро и золото на запястьях мерцали в свете камина.
  
  - С праздником, - сказал Эйвен.
  
  - С праздником, - ответили пятеро.
  
  И замок Тенвальд - тёплый, старый, стоящий в горах, как стоял сотни лет, - наконец-то стал полным. Не камнем, не мебелью, не гобеленами. Людьми. Теми, для кого были приготовлены пять комнат, пять одеял, пять жизней, вплетённых в одну.
  
  За витражными окнами горели звёзды - те самые, что на плаще Госпожи, что на медальоне Эйвена, что в глазах шестерых юношей, для которых этот мир - по-прежнему - был полон обещаний.
  
  Праздник середины лета. Первый - из многих.
  
  Глава 35. Костёр на перевале
  
  Костёр зажигали на закате.
  
  Традиция - древняя, старше замка, старше рода Тенвальд, может быть, старше самих гор. Середина лета - самый длинный день - и когда солнце начинает клониться к хребту, люди поднимаются на перевал, на широкую каменную площадку между двумя вершинами, откуда видна вся долина, все четыре деревни, все хутора, все тропы и ручьи, - и зажигают огонь. Большой. Такой, чтобы видно было отовсюду. Чтобы каждый пастух на дальнем склоне, каждая старуха в крайнем доме, каждый ребёнок, выглянувший из окна, - видел: горит. Лето. Жизнь. Мы - здесь.
  
  Эйвен зажигал костёр сам.
  
  Первый раз - как глава рода. Первый раз - его огонь, его магия, его право. Он стоял перед сложенной поленницей - огромной, в рост человека, пахнущей сосной и можжевельником, - и люди стояли вокруг: деревенские, замковые, его семья, его друзья. Ждали.
  
  Он поднял руку. Серебристая тьма потекла из ладони - не огонь, нет, чёрные маги не зажигают обычного огня. Они делают другое. Тьма коснулась дерева, вошла в него, нашла сердцевину - и там, в самой глубине, разбудила жар. Не пламя снаружи - жар изнутри. Дерево засветилось, затеплилось, загудело, - и вспыхнуло. Разом. Целиком. Столб огня взметнулся к небу - золотой, яростный, жадный, - и искры полетели к звёздам, и люди закричали от восторга, и дети запрыгали, и собаки залаяли.
  
  Огонь горел - не обычным пламенем, а тем, которое зажжено магией: ярче, выше, жарче, с серебристыми искрами в глубине, с отблесками, которые плясали на лицах, как маленькие духи. Он будет гореть всю ночь - без дров, без подкладки, сам по себе, - и погаснет на рассвете, оставив после себя тёплый пепел, который деревенские разнесут по полям на удачу.
  
  Потом начался праздник.
  
  Хельга превзошла себя - и это было чудом, потому что превзойти Хельгу, казалось, невозможно, но она каким-то образом это сделала. Столы - длинные, из грубых досок, поставленных на козлы - стояли полукругом у костра. На них - пироги: мясные, рыбные, ягодные, грибные, с яблоками, с вишней, с мёдом, с орехами. Хлеб - горский, тяжёлый, с травами, который нужно ломать руками и который пахнет так, что хочется жить. Мясо - жареное, копчёное, тушёное. Сыр - четырёх видов, из козьего и овечьего молока. Мёд - тёмный, горный, тягучий. И эль - бочонок, привезённый из нижней деревни, крепкий, янтарный, с горчинкой.
  
  Люди ели, пили, смеялись. Деревенские - те, кто обычно видел Тенвальдов только по делу, на приёме или в поле, - сидели рядом с замковыми, и границы стирались, как стираются тени в свете большого костра.
  
  Бранд сидел во главе одного стола - не первого, первый он уступил Эйвену, - и пил эль молча, и его обветренное лицо было спокойным, и рядом сидела Хельга, и её рука лежала на его руке, и это было единственное проявление нежности, которое они позволяли себе на людях за тридцать лет брака.
  
  Торвин разговаривал с Гаретом - серьёзно, обстоятельно, двое мужчин, которые думают о земле, о хозяйстве, о том, как починить крышу и как пережить зиму. Они нашли друг друга мгновенно - как находят друг друга камни одной породы.
  
  Лейф пил эль с деревенскими парнями и рассказывал что-то, от чего они хохотали так, что сползали со скамей.
  
  Мирена и Финн сидели чуть в стороне от общего стола - на камне, у края площадки, где костёр освещал их мягко, вполсилы. Мирена рассказывала что-то - руками, всем телом, так, как рассказывают люди, которые не могут говорить, не двигаясь, - и её рыжие волосы горели в свете огня, и веснушки на носу казались золотыми. Финн слушал - тихо, внимательно, с кружкой, которую забыл пить, - и улыбался, и его улыбка была такой, какой Эйвен её редко видел: открытой, незащищённой, полной.
  
  Марет и Бригит сидели у дальнего стола - с травницами из деревень, с повитухой, со старой знахаркой, которая помнила ещё бабку Эйвена. Они говорили о зельях, о травах, о родах и болезнях, и их голоса сплетались с треском костра, и это был свой, отдельный мир - мир женщин, которые держат жизнь в руках.
  
  Бриннер, старый староста, играл на скрипке. Старой, потёртой, с голосом, похожим на скрип двери в заброшенном доме, - но играл так, что ноги сами просились в пляс, и мелодии были древними, горскими, с тем тоскливым весельем, которое бывает только в горах, где радость и печаль живут в одном доме.
  
  И люди танцевали.
  
  Рован, разумеется, танцевал первым.
  
  Он вытащил на площадку деревенскую девушку - ту, что подавала эль, румяную, смешливую, с толстой косой, - и закружил её так, что она взвизгнула от восторга, и её коса разлетелась, и Рован хохотал, и скрипка играла быстрее, и кто-то ударил в бубен, и площадка перед костром стала танцевальным залом - диким, шумным, живым.
  
  Гарет танцевал - тяжело, основательно, как делал всё, - но неожиданно грациозно для человека его размеров. Он танцевал с дочерью кузнеца, маленькой и хрупкой рядом с ним, и она смотрела на него снизу вверх с тем выражением, с которым смотрят на горы: с восхищением и лёгким головокружением.
  
  Кейран не танцевал. Кейран сидел у края площадки, в тени, с кружкой, которую не пил, и наблюдал. Но его лицо - обычно замкнутое, непроницаемое - было мягким, расслабленным. Он слушал музыку, и его тьма - та, что была видна только Эйвену - покачивалась в такт, как покачивается трава на ветру.
  
  Финн и Мирена танцевали - и это было событие, потому что Финн не умел танцевать вообще, совершенно, катастрофически, и наступал Мирене на ноги с частотой, достойной метронома, и она хохотала, и он бормотал извинения, и она хохотала ещё громче, и они кружились - неуклюже, счастливо, в своём собственном ритме, который не совпадал ни с музыкой, ни с чем-либо ещё.
  
  Альден пил эль.
  
  Сначала - кружку. Потом - вторую. Горский эль был крепче, чем он думал, - или он устал сильнее, чем признавался, - а скорее всего, и то, и другое. Четыре дня дороги. Восемь месяцев командования. Миссия на границе. Кочевники. Катакомбы. Ренард. Кристиан. Письмо без ответа, потому что ответить - значило признать, как сильно он хочет ехать, а признать - значило показать слабость, а Валероны не показывают слабости, только вот Валероны приезжают, пересекая полкоролевства, и пьют чужой эль, и смотрят на чужой костёр, и чувствуют себя дома впервые за восемь месяцев.
  
  Он танцевал - конечно, танцевал, он был Альден Валерон и не мог не танцевать, когда играла музыка. Танцевал с деревенскими девушками, которые краснели и путались в шагах. Танцевал с Миреной, которая не краснела и не путалась, а вела его так уверенно, что Альден решил - с этой девушкой лучше не спорить, как с Хельгой. Танцевал один - в кругу у костра, раскинув руки, запрокинув голову, золотые волосы по плечам, и огонь бросал отблески на его белую рубашку, и он был - прекрасен. Дико, невозможно, больно - прекрасен.
  
  Потом - третья кружка. Или четвёртая. Он перестал считать.
  
  Он устал.
  
  Не от эля - хотя эль помог. От всего. От восьми месяцев, в которые не помещалось ни одной минуты покоя. От пустого дома в столице. От писем Кристиана, коротких и деловых. От ответственности - двенадцать жизней, каждый день, каждую ночь. От одиночества - того, которое не лечится элем и танцами, только присутствием тех, кого любишь.
  
  А здесь - здесь были те, кого он любил. Все. Впервые за восемь месяцев - все. И стены, которые он выстроил вокруг себя, - крепкие, валероновские, непробиваемые, - эти стены таяли. От тепла. От эля. От скрипки. От костра. От смеха Рована. От молчания Кейрана. От улыбки Финна. От руки Гарета на плече. От гор, стоящих вокруг, как стража, как объятие.
  
  От Эйвена.
  
  Эйвен сидел рядом - на каменной скамье, чуть в стороне от общего стола, там, откуда видна была вся площадка, весь праздник, все люди. Его место - место хозяина, наблюдающего за своим миром. Кружка с чаем - не с элем, Марет запретила - стояла рядом, остывшая, забытая, как всегда. Он смотрел на костёр, и серебристые отблески плясали в его чёрных глазах, и он был тихим, и спокойным, и - счастливым. Тем тихим, глубоким счастьем, которое не кричит, не пляшет, не машет руками. Просто - есть. Как камни. Как горы. Как звёзды.
  
  Альден опустился рядом с ним. Тяжело. С выдохом, в котором было восемь месяцев.
  
  - Устал? - спросил Эйвен, не поворачивая головы.
  
  - Нет, - сказал Альден.
  
  - Врёшь.
  
  - Вру, - согласился Альден. - Смертельно устал. Так устал, что кости болят. Так устал, что если бы мне сказали, что завтра конец света, я бы сказал "отлично, значит, можно поспать".
  
  - Так ложись.
  
  - Не хочу. Не хочу уходить. Не хочу пропустить ни минуты. - Он смотрел на костёр, и его синие глаза отражали пламя, и в них - за усталостью, за элем, за всеми стенами - было то, что Эйвен знал и берёг: уязвимость. Тихая, осторожная уязвимость человека, который так редко позволяет себе быть слабым, что когда позволяет - это похоже на чудо. - Здесь хорошо. У тебя. В твоих горах.
  
  - Это и твои горы тоже, - сказал Эйвен.
  
  - Нет. Мои - нет. У меня нет гор. У меня есть пустой дом в столице и брат, который общается со мной служебными записками. - Он сказал это без горечи - или с горечью такой привычной, что она стала незаметной, как шрам, который перестаёшь замечать. - А здесь... Хельга напекла пирогов. Для меня. Бригит заварила мятный чай. Для меня. Мирена покрасила комнату. Бранд починил лестницу. Ваш фонтан плещет, и в нём тёплая вода, и можно сунуть в него руки после дороги, и...
  
  Он замолчал. Потёр лицо ладонями - жёстко, быстро, как стирают что-то, чего не должны видеть другие.
  
  - Ты сделал для меня дом, - сказал он. - Тот, которого у меня не было. Не комнату, не гостевые покои - дом. С одеялом. С дверью без стука. С тётушками, которые заваривают мне чай. С дядей, который кивает мне, как своему. Ты... - Он осёкся. Сглотнул. - Тенвальд, если ты скажешь кому-нибудь, что я...
  
  - Не скажу.
  
  - Обещай.
  
  - Обещаю.
  
  Альден опустил руки. Костёр горел. Скрипка играла - медленнее теперь, тише, мелодию, которая была не для танцев, а для тишины, для ночи, для тех, кто сидит у огня и смотрит на звёзды.
  
  Рован танцевал с третьей девушкой - или с пятой, кто считал. Гарет сидел с Торвином и Брандом, и они пили эль, и молчали, и это молчание было красноречивее любого разговора. Финн и Мирена исчезли - куда-то за край площадки, в темноту, и Эйвен не стал думать куда, потому что знал Мирену и знал Финна, и знал, что они оба заслуживают этой ночи. Кейран сидел у края, и его тьма - тихая, спокойная, глубокая - обнимала его, как плащ, и он был - на месте. Здесь. Дома.
  
  Альден молчал. Его голова - тяжёлая, золотая, пахнущая дымом и элем - медленно, неуклонно, с неизбежностью заката - клонилась вправо. К плечу Эйвена.
  
  Эйвен не двигался. Сидел - прямо, тихо. Ждал.
  
  Голова коснулась плеча. Тяжело. Тепло. Золотые волосы рассыпались по чёрной ткани, и пряди лежали на его руке, как лучи солнца на ночном небе.
  
  Альден вздохнул. Глубоко, длинно, как вздыхает тот, кто наконец - наконец - отпускает.
  
  - Не уходи, - пробормотал он. Уже на грани сна, уже соскальзывая, уже теряя слова. - Тенвальд. Не уходи никуда.
  
  - Я никуда не ухожу, - сказал Эйвен. Тихо. Так, чтобы слышал только Альден. - Я - здесь. Ты - здесь. Этого достаточно.
  
  - Достаточно, - повторил Альден. Шёпотом. И уснул.
  
  Эйвен не шевелился.
  
  Сидел - с Альденом на плече, с его весом, с его теплом, с его дыханием - ровным, глубоким, сонным. Золотые волосы на чёрной ткани. Горячий лоб у его шеи. Серебристый браслет на чужом запястье - мерцающий, пульсирующий, тёплый.
  
  Костёр горел. Искры летели к звёздам. Скрипка умолкла - Бриннер уснул, обняв инструмент, как ребёнка. Люди расходились - медленно, нехотя, унося с собой тепло и запах дыма.
  
  Рован подошёл - тихо, на цыпочках, с кружкой в руке и с выражением нежности, которую он замаскировал бы шуткой, если бы не ночь, и не костёр, и не спящий Альден на плече Эйвена. Он посмотрел. Улыбнулся. Поставил кружку и стянул с себя зелёный плащ - тёплый, пахнущий дорогой и приключениями, которых нельзя называть, - и накинул на Альдена, укутав его плечи.
  
  - Спи, Валерон, - прошептал он. - Заслужил.
  
  И ушёл - в темноту, в ночь, к своей комнате в южной башне, с балконом, с двумя каминами, со стенами цвета его глаз.
  
  Гарет подошёл следующим. Посмотрел - молча. Положил Эйвену руку на свободное плечо - тяжёлую, тёплую. Сжал. Отпустил. Ушёл.
  
  Кейран не подходил. Кейран сидел у края площадки, и его тёмные глаза были открыты, и он смотрел - на Эйвена, на Альдена, на костёр, на горы, на звёзды, - и по связи, которая была глубже слов, глубже тьмы, пришло:
  
  Я здесь. Рядом. Сколько нужно.
  
  Эйвен ответил:
  
  Знаю.
  
  Ночь тянулась. Костёр тлел - серебристые искры в золотых углях. Горы стояли вокруг - чёрные на фоне звёздного неба, вечные, молчаливые, хранящие всех, кто спал у их подножия.
  
  Альден спал. Его дыхание было ровным. Его лицо - расслабленным, молодым, таким, каким не было днём, когда он командовал, и решал, и нёс, и держал. Во сне - ему было семнадцать лет. Просто - семнадцать. Мальчик, уснувший на плече друга.
  
  Эйвен сидел тихо. Его повреждённое сердце стучало - ровно, спокойно, послушно. Зелье Финна работало. Горячие источники работали. Горы работали. Всё - работало.
  
  Вот для чего, - подумал он. - Вот для чего - зелья, и границы, и нежить по четвергам, и приёмы, и фонтан, и пять комнат, и пять писем. Для этого. Для этой ночи. Для этого плеча. Для того, чтобы кто-то мог уснуть, зная, что его не отпустят.
  
  Костёр догорал. Звёзды горели. Браслет на запястье грел.
  
  И глава рода Тенвальд сидел на перевале, с побратимом на плече, с друзьями вокруг, с домом за спиной, - и мир был тихим, и тёплым, и полным, и правильным.
  
  Глава 36. Тёплая вода
  
  Альден проснулся от холода.
  
  Не от настоящего холода - ночь была тёплой, летней, и плащ Рована лежал на его плечах, и Эйвен был рядом. Но костёр догорел, и угли подёрнулись пеплом, и предрассветный ветер потянул с ледников, и на коже выступили мурашки.
  
  Он поднял голову - тяжело, медленно, как поднимают со дна реки камень. Мир был мутным. Шея болела - затекла. Во рту - сухость и призрак эля. Чужое плечо. Чёрная ткань.
  
  - Я уснул, - сказал он. Хрипло. Голос был чужим.
  
  - Уснул, - подтвердил Эйвен. Его голос был ровным, спокойным, ничуть не сонным. Он не спал. Всю ночь - не спал, сидел, держал, ждал.
  
  - Сколько?
  
  - Часа три. Может, четыре.
  
  - Ты... - Альден потёр лицо. Моргнул. Посмотрел на Эйвена. - Ты сидел. Всё это время. С моей головой на плече.
  
  - Да.
  
  - Тенвальд.
  
  - Да?
  
  - Ты мог меня разбудить. Или уложить. Или хотя бы сдвинуть.
  
  - Мог, - согласился Эйвен. - Ты впервые за восемь месяцев спал спокойно. Я не хотел это прерывать.
  
  Альден посмотрел на площадку - пустую, тёмную, с остывшими углями и разбросанными кружками. Все ушли. Даже Кейран. Тихо, как всегда, когда понял, что больше не нужен.
  
  - Ты невозможный человек, - сказал Альден.
  
  - Мне говорили.
  
  - И у тебя затекло плечо.
  
  - Это пройдёт.
  
  - И ты не спал.
  
  - Я привык.
  
  - К чему?
  
  - К тому, что мои друзья засыпают на мне. - Пауза. - Рован делал это регулярно. На третьем курсе - после каждого вечера в башне. У него талант.
  
  Альден хмыкнул. Потом - засмеялся. Тихо, сипло - смех человека, который только что проснулся и ещё не вернулся в мир полностью.
  
  - Пойдём, - сказал Эйвен. Встал. Протянул руку.
  
  - Куда?
  
  - В купальни.
  
  Купальни замка Тенвальд были легендой.
  
  Не в том смысле, в котором бывают легендами древние мечи и заклинания, - в том, в котором бывают легендами вещи простые и совершенные: горячий хлеб, чистая вода, тёплая постель. Купальни были - совершенством. И каждый, кто бывал в них хоть раз, помнил это до конца жизни.
  
  Горячие источники питали замок - вода поднималась из глубины, из самого сердца горы, горячая, насыщенная минералами, пахнущая землёй и камнем. Первые Тенвальды направили её в замок - через каменные трубы, через стены, через полы, - и она согревала всё: комнаты, коридоры, лестницы. Но главным чудом были купальни.
  
  Три бассейна, вырубленные в скальном основании замка. Нижний - горячий, почти кипяток, от которого поднимался пар и стены покрывались капельками влаги. Средний - тёплый, мягкий, как объятие. Верхний - прохладный, для тех, кому нужно прийти в себя. Стены - натуральный камень, отполированный водой за столетия, гладкий, тёплый на ощупь. Свечи - в нишах, мерцающие сквозь пар. И тишина - глубокая, подземная, такая, в которой слышно, как дышит гора.
  
  Эйвен привёл Альдена вниз - по лестнице, узкой и тёплой, с каменными ступенями, гладкими от воды. Пар обнял их на пороге - мягкий, влажный, пахнущий минералами и теплом.
  
  - Вот, - сказал Эйвен.
  
  Альден остановился.
  
  Он видел купальни впервые. Стоял в дверях - растрёпанный, помятый, с затёкшей шеей и остатками эля в крови - и смотрел. На воду, от которой поднимался пар. На камни, блестящие в свете свечей. На потолок, терявшийся в темноте. На тепло, которое шло отовсюду - снизу, с боков, изнутри, - и обволакивало, и входило под кожу, и доставало до костей.
  
  - Тенвальд, - сказал он медленно. - Ты жил с этим. Всё детство. И уехал. В академию. Где были деревянные ванны с привозной водой.
  
  - Было тяжело, - признал Эйвен.
  
  - Я тебе не верил. Когда ты рассказывал про горячие источники - я думал, ты преувеличиваешь. Чёрные маги всегда преувеличивают, когда говорят о тепле, потому что им вечно холодно.
  
  - Я не преувеличивал.
  
  - Нет, - сказал Альден. - Не преувеличивал.
  
  Он разделся и вошёл в средний бассейн - тёплый, тот, что как объятие. Вода приняла его - мягко, плотно, минеральная, тяжёлая, - и Альден опустился по плечи, и закрыл глаза, и издал звук, который был чем-то средним между стоном и молитвой.
  
  - Я никуда не уеду, - сказал он. - Я остаюсь здесь. Навсегда. Передай Кристиану, что его брат погиб. Утонул в горячем источнике. Причина смерти - счастье.
  
  Эйвен вошёл следом - медленно, осторожно. Для него горячие источники были не роскошью, а необходимостью: Марет прописала ежедневно, для сердца, для каналов, для вечного холода, который жил в его жилах. Вода обняла его - и лёд, привычный, постоянный, живущий под кожей, отступил. Руки согрелись. Грудь - расслабилась. Сердце - повреждённое, упрямое - застучало ровнее, мягче, как стучит часовой механизм, когда его наконец смазали.
  
  Они сидели в тёплой воде - друг напротив друга, в мерцающем свете свечей, в тишине подземелья. Пар поднимался и таял. Капли стучали по камню - тихо, ритмично, как самый медленный в мире метроном.
  
  - Спасибо, - сказал Альден. Негромко. Без обычной иронии, без брони, без дерзости. Просто - слово, от человека, который редко его произносит и поэтому оно весит больше. - За приглашение. За праздник. За эту воду. За ночь. За плечо.
  
  - Не за что.
  
  - За всё, - поправил Альден. Открыл глаза. Синие - в свете свечей - казались тёмными, глубокими, как горное озеро. - Тенвальд. Знаешь, что мне Ренард рассказал? После Кросшора. Ночью, у мельницы.
  
  Эйвен чуть наклонил голову. Не торопил. Ждал.
  
  - Он служил под началом моей матери. Элеонора Валерон - его первый командир. - Альден говорил медленно, ровно, подбирая слова, как камни для переправы через реку. - Она летела первой. Всегда. Не потому что ей нечего было терять - у неё были дети, и муж, и дом, и всё на свете. Но она - первой.
  
  Пар поднимался. Вода плескалась.
  
  - А отец был рядом, - продолжил Альден, и его голос стал тише, глуше, ушёл глубже. - Ренард рассказал. Эдвард Валерон - в том же отряде. Под её командованием. Лучший боевой маг своего поколения, но он шёл за ней, не она за ним. И не потому что она была сильнее, и не потому что так было положено. Потому что для него не было другого места в мире, кроме как рядом с ней. Плечом к плечу.
  
  Он замолчал. Вода качнулась - тихо. Пар обнимал их обоих.
  
  - Они погибли вместе, - сказал Альден. Голос - ровный, но тонкий, как натянутая нить. - Засада. Она полетела первой, как всегда. Он - за ней. Не по приказу. Потому что - рядом. Они закрыли отряд. Ренард нёс их обоих - её на левом плече, его на правом. И его рука лежала на её руке. Он успел.
  
  Тишина. Глубокая. Подземная. Такая, в которой слышно, как стучат два сердца - одно ровное, горячее, и одно - неровное, чуть сбивающееся, как всегда.
  
  - Я всю жизнь знал только имена, - сказал Альден. - Имена и портрет в гостиной. Кристиан не рассказывал. Не мог или не хотел - не знаю. А Ренард - рассказал. За одну ночь они стали живыми. Настоящими. Не именами - людьми.
  
  Эйвен молчал. Не потому что нечего было сказать. Потому что молчание - иногда - говорит больше. Потому что Альден не нуждался сейчас в словах; он нуждался в том, чтобы рядом был кто-то, кто понимает, что значит - расти без родителей, и однажды обнаружить, что они были не портретом, а людьми.
  
  - Ты похож, - сказал Эйвен. - У неё был он. Рядом. Плечом к плечу. А у тебя - есть я. И если твой браслет дрогнет, - его голос стал тем голосом, которым он говорил о вещах, не подлежащих обсуждению, - тем тихим, ровным, абсолютным, - я буду в пути раньше, чем ты закончишь падать. Через любые горы. Через любые расстояния.
  
  Тишина. Вода. Пар. Свечи.
  
  - Я знаю, - прошептал Альден. - Поэтому я ещё жив.
  
  Они молчали. Долго. В тёплой воде, в тёплой тишине. Потом Альден засмеялся:
  
  - У меня разумный вопрос.
  
  - Да?
  
  - Можно ли утонуть от расслабления? Потому что я, кажется, не чувствую ног.
  
  - Нельзя. Бригит добавляет в воду травы, которые не дают уснуть в бассейне. После того как Лейф однажды заснул и соскользнул с бортика.
  
  - Мудрая женщина.
  
  - Она знает Лейфа двадцать лет. Это делает мудрым кого угодно.
  
  Потом они поднялись наверх - медленно, разморённые, тёплые до самых костей, - и Эйвен привёл Альдена в его комнату. Не показал дорогу, не объяснил, как найти - привёл. Сам. Открыл дверь.
  
  - Вот, - сказал он.
  
  Альден вошёл.
  
  Комната была - как письмо. Как всё, что делал Эйвен, - тихое, точное, полное смысла.
  
  Окно - большое, на восток, как обещано. Сейчас - предрассветные сумерки, серое небо, силуэты гор. Но через час - через час солнце поднимется из-за хребта, и первый луч ударит в это окно, и комната зальётся золотом, и Альден проснётся от света - от его света, потому что Эйвен знал, что Альден просыпается от солнца, всегда, с первого курса.
  
  Кровать - широкая, из того же горского дуба, что и у Гарета, но легче, изящнее. На ней - одеяло. Золотое. Хельга сшила его из мягкой шерсти, выкрашенной в цвет, который был не просто золотым, а именно тем оттенком, каким горят крылья Альдена, - тёплым, глубоким, живым. И по краю одеяла - вышивка: маленькие солнца. Десятки крошечных солнц, сшитых терпеливыми руками женщины, которая считала Альдена семьёй задолго до того, как он об этом узнал.
  
  Камин - горящий, бездымный, дающий ровное тепло. Гобелен на стене - горы на закате. Полка с книгами - Эйвен отобрал те, которые, он знал, Альден любит: тактика, история, баллады о воинах. И - между ними, незаметная, будто случайная - тонкая книжка стихов о море, которую Альден однажды упомянул на втором курсе, мельком, в полусне, и о которой, наверное, забыл.
  
  Эйвен не забыл.
  
  На столе - кувшин с мятным чаем, накрытый полотенцем. Мята - свежая, из сада Бригит. И чашка, белая, тонкая, с синей каймой, потому что Альден любил красивые вещи и заслуживал красивых вещей.
  
  И - дверь. В стене, между окном и камином. Невысокая, дубовая, без замка. Дверь между их комнатами.
  
  Альден стоял посреди комнаты. Мокрый после купален, в полотенце, босой на тёплом каменном полу - тёплом, потому что горячие источники грели и здесь. Он стоял и смотрел. На одеяло. На солнца. На книгу стихов, которую упомянул однажды, пять лет назад, в полусне.
  
  - Ты помнишь, - сказал он. - Всё. Ты помнишь всё.
  
  - Да, - сказал Эйвен. Просто. Без объяснений, без оправданий. Потому что это не нуждалось в объяснениях. Это было тем, чем было: он помнил, потому что ему было важно.
  
  Альден подошёл к двери - той, без замка. Коснулся дерева. Провёл пальцами по гладкой поверхности.
  
  - Без стука, - сказал он.
  
  - Без стука.
  
  - А если я ворвусь в три часа ночи, потому что мне приснился кошмар?
  
  - Я поставлю чай.
  
  - А если я приду просто так, потому что не могу уснуть?
  
  - Я тоже не смогу. Тогда будем не спать вместе.
  
  Альден уронил руку. Развернулся. Посмотрел на Эйвена - долго, прямо, так, как смотрят, когда слова закончились, а молчание говорит больше.
  
  - Тенвальд, - сказал он. - Эйвен. - Имя - непривычное из его уст, он почти никогда не звал по имени, всегда "Тенвальд", всегда фамилия, всегда дистанция. - Это - лучшая комната, в которой я когда-либо жил. Включая мой собственный дом. Особенно - мой собственный дом.
  
  - Это и есть твой дом, - сказал Эйвен. - Я же говорил.
  
  Альден кивнул. Сел на кровать. Провёл ладонью по золотому одеялу - по солнцам, вышитым Хельгой, по мягкой шерсти, по теплу.
  
  - Ложись, - сказал Эйвен. - Солнце встанет через час. Тебя разбудит.
  
  - Обещаешь?
  
  - Обещаю.
  
  Альден лёг. Одеяло накрыло его - тёплое, тяжёлое, золотое. Он закрыл глаза. Открыл.
  
  - Эйвен.
  
  - Да?
  
  - Дверь. Оставь открытой.
  
  Эйвен не ответил. Просто - не закрыл дверь, проходя в свою комнату. Оставил её - распахнутой, чтобы тепло текло из комнаты в комнату, и свет, и тишина, и присутствие.
  
  Альден уснул за минуту. Провалился - глубоко, без снов, без стен, без доспехов. В чужом замке, в чужих горах, в комнате, которая была его, - уснул так, как не засыпал восемь месяцев: безоговорочно, полностью, как засыпают дети.
  
  За стеной - через открытую дверь - Эйвен лежал в своей кровати и слушал его дыхание. Ровное. Глубокое. Живое.
  
  Золотой браслет на запястье грел.
  
  Через час солнце поднялось из-за хребта и ударило в восточное окно Альдена - золотое, яркое, точное, как обещание. Луч лёг на золотое одеяло, на золотые волосы, на спящее лицо, - и комната стала ковчегом из света.
  
  ***
  
  Они стояли у ворот замка - двое, как восемь месяцев назад, как, казалось, всегда. Белый конь ждал, осёдланный, нетерпеливо переступая. Сумка - собранная Хельгой, набитая пирогами, зельями, мёдом для Ренарда - притороченная к седлу. Утро было ясным, горным, с тем хрустальным воздухом, от которого видно на много миль.
  
  Рован уехал час назад, оставив записку: "Спасибо за балкон. Стены правильного цвета. Вишнёвый пирог - шедевр. Буду. Р. P.S. Так и не скажу фамилию."
  
  Гарет, Финн и Кейран оставались ещё на день - Гарет хотел помочь Торвину с крышей амбара, Финн не мог оторваться от оранжереи Бригит, Кейран не хотел уходить от гор.
  
  Но Альден - Альден должен был ехать.
  
  - Неделя, - сказал он. - Я взял неделю. Прошло - три дня. Если задержусь дольше - Кристиан пришлёт за мной гвардию.
  
  - Пусть присылает, - сказал Эйвен. - Хельга накормит и гвардию.
  
  - Не сомневаюсь. - Альден улыбнулся. Потом улыбка сошла, и осталось лицо - открытое, молодое, уязвимое. Такое, каким оно было ночью, у костра, перед сном. - Тяжело.
  
  - Знаю.
  
  - Каждый раз - тяжелее. Приезжать - легко. Уезжать...
  
  Он не закончил. Посмотрел на горы - на хребет, на ледники, на небо над ними, синее и бесконечное.
  
  - Горы никуда не денутся, - сказал Эйвен. - И замок. И комната. И дверь.
  
  - И ты.
  
  - И я.
  
  Альден шагнул вперёд. Обнял - крепко, коротко, яростно. Не как у ворот академии, не как прощание навсегда - как обещание скорой встречи, как "я вернусь".
  
  - Береги себя, - хрипло. - Сумасшедший чёрный маг. Пей зелья. Слушайся Марет. Четыре часа магии, не больше. Не перенапрягайся. Ешь нормально. Слышишь?
  
  - Слышу, - сказал Эйвен. - Это ты - береги себя. Командир отряда. Летящий первым. Сын своей матери. Сын своего отца.
  
  Альден отстранился. Его глаза были сухими - он не позволял себе, не здесь, не сейчас, не при свете дня. Но браслет на его запястье мерцал - серебристый, звёздный, - и Альден прижал к нему ладонь.
  
  - До встречи, Тенвальд.
  
  - До встречи, Валерон.
  
  Альден сел в седло. Тронул коня. Белый жеребец двинулся - медленно, тяжело, не желая уходить. Или это всадник не желал.
  
  У поворота дороги - там, где скалы закрывали замок, - Альден обернулся. Один раз. Поднял руку - ту, с браслетом.
  
  Эйвен поднял свою. Золото блеснуло в утреннем свете.
  
  Потом поворот, и скала, и Альдена не стало. Только стук копыт - всё тише, тише, тише. И тишина.
  
  Эйвен стоял у ворот. Рука - опущена. Браслет - грел. Пульс - далёкий, горячий, ровный, удаляющийся, но - не исчезающий. Никогда не исчезающий.
  
  За его спиной - замок. Тёплый. Живой. С фонтаном, который плещет. С тётушками, которые варят зелья. С Хельгой, которая уже гремит на кухне. С комнатой, в которой золотое одеяло ещё хранит тепло.
  
  С дверью - открытой. Ждущей.
  
  Эйвен развернулся и пошёл в замок. Ступени были тёплыми под ногами. Впереди - день. Дела. Границы. Люди. Жизнь.
  
  И где-то далеко, за поворотом горной дороги, Альден Валерон ехал на белом коне, и серебристый браслет на его запястье пульсировал - тихо, ровно, как биение далёкого сердца.
  
  Повреждённого. Упрямого. Живого.
  
  Ждущего.
  
  Глава 37. Тени на границе
  
  Нечисть приходила с севера.
  
  Эйвен заметил это не сразу - не в первую неделю и не во вторую. Его серебристая паутина, опутавшая границы владений, исправно ловила мелочь: тёмных духов, бродячих призраков, блуждающие огни, - и он зачищал их регулярно, методично, как крестьянин выпалывает сорняки. Обычная работа горского мага. Нечисть в горах была всегда - как ветер, как снег, как камнепады. Часть жизни.
  
  Но к концу лета он начал считать.
  
  Сидел вечером в кабинете - за отцовским столом, при свечах, с картой владений, разложенной перед ним, - и отмечал. Каждый случай - точка на карте. Каждая зачистка - дата рядом. Пальцы, измазанные чернилами, скользили по бумаге, и картина складывалась медленно, но неумолимо.
  
  Июнь: четырнадцать случаев. Обычно. Норма для летних месяцев, когда тёплые ночи выманивают нежить из глубоких расщелин.
  
  Июль: двадцать два. Многовато. Но объяснимо - он обновил контуры, и серебристая паутина ловила то, что раньше проскальзывало незамеченным.
  
  Август: тридцать шесть. Это - не норма. Это - тенденция.
  
  Он провёл линии на карте - от каждой точки, стрелками, показывающими направление, откуда приходила нежить. Стрелки сходились. Не все, но большинство - с севера и северо-запада. Из-за хребта. Из диких земель, где не было ни деревень, ни замков, ни магов.
  
  - Что-то гонит их, - сказал он вслух. Комната не ответила. Свеча дрогнула.
  
  Он откинулся в кресле. Посмотрел на карту - на точки, на стрелки, на хребет, нарисованный чернилами прежних Тенвальдов. Что-то за хребтом. Что-то, от чего бежит нежить - та самая нежить, которая обычно никуда не бежит, потому что нежити некуда бежать и незачем. Нежить не боится. Нежить - пугает.
  
  А когда нежить сама бежит - значит, за ней идёт что-то страшнее.
  
  Сердце кольнуло - коротко, привычно. Эйвен машинально потянулся к флакону с зельем, капнул три капли под язык. Горький вкус серебряного мха. Сердце успокоилось.
  
  Не сейчас, - подумал он. - Не паникуй. Собери данные. Проверь. Потом - действуй.
  
  Он усилил паутину.
  
  Новые ловушки - не просто оповещающие, а собирающие. Тонкие серебристые контуры, вплетённые в камни по всей северной границе, которые не уничтожали нежить, а задерживали - ненадолго, на мгновения, - и считывали. Откуда. Какая. Насколько сильная. Давно ли мертва.
  
  Он расставил маяки - маленькие серебристые огоньки, вживлённые в скальную породу через каждые двести шагов вдоль хребта. Они горели едва заметно - тусклые звёзды у подножия гор, - но Эйвен чувствовал каждый, как паук чувствует дрожь каждой нити.
  
  Марет ворчала.
  
  - Четыре часа, - говорила она каждое утро, держа его за запястье и считая пульс. - Не шесть. Не восемь. Четыре.
  
  - Я укладываюсь, - отвечал Эйвен.
  
  - Ты укладываешься, потому что считаешь только активное использование, а пассивный контроль паутины - не считаешь.
  
  - Пассивный контроль почти не нагружает...
  
  - Почти. Это слово мне не нравится. "Почти" - это то, что говорят маги, прежде чем упасть в обморок.
  
  Она была права. Он знал, что она права. Паутина тянула из него энергию - постоянно, понемногу, как ручей тянет воду из озера. Незаметно. Но к вечеру он уставал больше обычного, и руки были холоднее, и сердце стучало чаще.
  
  Он не убрал ни одного маяка.
  
  Бриннер пришёл в конце августа - не в приёмный день, а вечером, поздно, когда солнце уже село и горы стали чёрными вырезками на фоне звёздного неба. Пришёл запыхавшись, с факелом, с лицом, на котором страх лежал так, как лежит снег на скалах - тонким, но не тающим слоем.
  
  - Молодой господин, - сказал он. - В нижней деревне говорят. Люди из-за перевала, торговцы. Говорят страшное.
  
  - Что говорят?
  
  - Что... - старик замялся. Покрутил шапку в руках. - Что чёрные маги разводят нечисть. Нарочно. Чтобы потом уничтожать и получать благодарность. Что всё это - от них. Что они... что вы...
  
  Он не закончил. Посмотрел на Эйвена - виновато, испуганно, как смотрят, когда приносят плохую весть и боятся, что гонца убьют.
  
  Эйвен молчал. Лицо - неподвижное, спокойное, то лицо, которому научил его Бранд: не показывай, что ударили. Никогда. Даже если больно.
  
  - Кто говорит? - спросил он ровно.
  
  - Не здесь, - поспешил Бриннер. - Не у нас. У нас так не говорят, господин, клянусь. Люди знают вас. Знают, что вы для них делаете. Но за перевалом... в равнинных городах... слухи ползут. Торговцы привозят.
  
  - Какие слухи?
  
  - Что чёрные маги связаны с нечистью. Что тьма порождает тьму. Что чёрная магия - зло, и те, кто ею владеет... - Он снова замялся. - Прошу прощения, господин. Я просто передаю.
  
  - Я знаю, Бриннер. Спасибо, что сказали. Идите домой. Всё будет хорошо.
  
  Старик поклонился и ушёл - быстро, облегчённо, как уходят те, кто сбросил тяжёлую ношу.
  
  Эйвен стоял в дверях и смотрел ему вслед. Ночь была тёплой, августовской, с цикадами и звёздами. Фонтан журчал во дворе. Замок за спиной был тёплым и живым.
  
  Чёрные маги разводят нечисть.
  
  Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. Холод - привычный, постоянный, живущий в жилах - пульсировал в такт сердцу.
  
  Тьма порождает тьму.
  
  Он знал это обвинение. Не из книг - из жизни. Из взглядов, которые ловил с детства: настороженных, испуганных, отводящих глаза. Из шёпота за спиной в академии - в первый год, когда был новым и чужим. Из того, как мать - его собственная мать - кричала от ужаса, видя его лицо.
  
  Чёрная магия - зло.
  
  Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки - бледные, с тонкими пальцами, из которых могла течь серебристая тьма - прекрасная, смертоносная, его. Руки, которые упокаивали мёртвых, ставили защитные контуры, плели заклинания, - и которые, если верить слухам, должны были нести только разрушение.
  
  Нет, - подумал он. И это "нет" было не возражением - было фундаментом. Тяжёлым, каменным, горским. - Нет. Я знаю, кто я. Я знаю, что делает моя тьма. И я не буду оправдываться перед теми, кто не хочет знать.
  
  Но тревога осталась. Тонкая. Как трещина в стене - не опасная, но если не заделать - разрастётся.
  
  Письмо появилось через неделю.
  
  Не пришло - появилось. Эйвен нашёл его утром на столе в кабинете - конверт без печати, без адреса, без имени отправителя. Просто - бумага, сложенная вчетверо, лежащая на карте так, словно была здесь всегда.
  
  Замок был закрыт. Двери заперты. Окна - зачарованы. Серебристая паутина оплетала каждый камень.
  
  Конверт лежал на столе.
  
  Эйвен взял его. Развернул. Почерк - знакомый, острый, летящий, с наклоном вправо и привычкой не дописывать последние буквы слов.
  
  Рован.
  
  "Тенвальд.
  
  Это не письмо. Письма перехватывают. Это - предупреждение, которое тебя никогда не найдёт, потому что оно не существует, и я его не писал, и ты его не читал. Мы договорились.
  
  Слушай внимательно.
  
  Нечисть - не случайность. Её стало больше везде, не только в твоих горах. На юге, на востоке, в равнинных землях. Больше, чем должно быть. Гораздо больше. Кто-то или что-то выталкивает её - из глубин, из диких земель, из мест, где она обычно спит. Я пока не знаю, кто и зачем. Но я узнаю.
  
  Это - первая проблема.
  
  Вторая - хуже.
  
  Слухи о чёрных магах - не слухи. Это - кампания. Организованная, направленная, методичная. Кто-то сеет их намеренно: в тавернах, на рынках, в храмах. Одни и те же слова, одни и те же обвинения, в разных городах, в одно время. Это не народная молва - народная молва не бывает такой слаженной. Это - работа. Чья - пока не знаю. Но узнаю.
  
  Эйвен, будь осторожен. Ты - чёрный маг. Глава рода. В горах. Один. Ты - мишень. Не для нечисти - для тех, кто хочет, чтобы люди боялись таких, как ты.
  
  Не выезжай за пределы своих земель без нужды. Не показывай силу при чужих. Не давай повода. Я знаю, что ты этого не делаешь, - но будь ещё осторожнее.
  
  Когда узнаю больше - сообщу. Тем же путём. Не ищи меня. Не пиши. Если мне нужно будет тебя найти - я найду. Ты видел, как попадают письма.
  
  Береги себя, Тенвальд. Если что - Альден, Гарет и остальные должны знать. Но пока - только ты. Мне нужно, чтобы мой источник информации оставался невидимым. Если кто-то узнает, что я связан с тобой - мне конец, и тебе - хуже.
  
  Р.
  
  P.S. Фамилию всё ещё не скажу.
  
  P.P.S. Передай Хельге, что пирог был лучшим в моей жизни. И это не преувеличение. Это - разведданные."
  
  Эйвен прочитал письмо трижды.
  
  Потом сел. Положил руки на стол - ладонями вниз, пальцы расставлены, - и смотрел на карту. На точки. На стрелки. На хребет.
  
  Кампания. Организованная. Кто-то сеет слухи намеренно.
  
  Чёрные маги разводят нечисть.
  
  Чёрные маги - зло.
  
  Он знал - всегда знал, с восьми лет, с того дня, когда мать закричала, увидев его лицо, - что тьма пугает. Что люди боятся того, чего не понимают. Что чёрный маг для большинства - это страшная сказка, а не юноша с больным сердцем и кружкой остывшего чая.
  
  Но знать - одно. Узнать, что кто-то превращает этот страх в оружие, - другое.
  
  Кто?
  
  Зачем?
  
  И что будет, если нечисти станет ещё больше, и слухов - ещё больше, и люди поверят, что во всём виноваты чёрные маги?
  
  Он коснулся браслета. Золото - тёплое, пульсирующее далёким сильным сердцем. Альден. Его побратим. Его белый маг. Его - свет в темноте, которая сгущалась.
  
  Рован сказал - пока никому. Только мне. Ему нужна невидимость.
  
  Но Альден должен знать. Рано или поздно - должен. Если слухи дойдут до столицы, если кампания направлена против всех чёрных магов...
  
  Кейран. Кейран - в академии. Кейран - чёрный маг. Если кампания дойдёт туда...
  
  Он убрал письмо. Не сжёг - спрятал, в тайник за камнем в стене кабинета, о котором знал только он и Бранд. Потом встал. Подошёл к окну. Посмотрел на горы - тёмные, молчаливые, вечные.
  
  Рован узнает. Рован - лучший. Если кто-то может найти ответ - он найдёт.
  
  А я - буду ждать. И готовиться.
  
  И беречь своих.
  
  Он вернулся к столу. Достал чистый лист бумаги. Взял перо.
  
  Писать Ровану было нельзя. Писать Альдену о слухах - пока рано, Рован просил молчать. Но написать просто так - можно.
  
  "Альден.
  
  У нас выпал первый снег на вершинах - рано в этом году. Горы красивые, белое на чёрном. Хельга варит облепиховый взвар и требует, чтобы я пил четыре раза в день. Марет ворчит, что я перерабатываю. Мирена учит Финна верховой езде - он приезжал на выходные, и она заставила его сесть на лошадь, и он не упал, что считается прогрессом.
  
  Как твой отряд? Как Ренард?
  
  Твоя комната ждёт. Дверь - открыта.
  
  Эйвен.
  
  P.S. Браслет греет. Каждый день."
  
  Обычное письмо. Тёплое. Домашнее. Без единого слова о нечисти, о слухах, о тенях, которые сгущались за хребтом и за пределами гор.
  
  Потому что Альден прочитает - и улыбнётся. И этого, пока, достаточно.
  
  А правду - правду он скажет, когда придёт время. Когда Рован узнает больше. Когда тени обретут форму.
  
  Эйвен запечатал письмо. Привязал к лапке голубя. Выпустил в утреннее небо - серое, осеннее, с первым запахом зимы.
  
  Голубь исчез за хребтом.
  
  Эйвен стоял у окна и смотрел ему вслед. Золотой браслет грел. Серебристая паутина на границах дрожала - тихо, непрерывно, ловя тени, которых становилось всё больше.
  
  Зима приближалась.
  
  И не только зима.
  
  Глава 38. Столичные тени
  
  Нечисть пришла в столицу в сентябре.
  
  Не в катакомбы - туда она забредала с методичностью крыс, и отряд Альдена зачищал подземелья раз в две недели, привычно и деловито, как зачищают водостоки перед осенними ливнями. Нечисть пришла в парк. В Королевский парк - в самое сердце верхнего города, туда, где по вязовым аллеям прогуливались придворные дамы в шёлковых плащах, и дети бегали между розовых кустов, и мраморные нимфы вечно улыбались над чашами фонтанов. Три тёмных духа - средних, злых, голодных - посреди белого дня, посреди аллеи, между стрижеными живыми изгородями и фонтаном, и их тени ложились на белый гравий, как чернильные кляксы на свадебную скатерть.
  
  Крик поднялся такой, что слышно было в тронном зале.
  
  Альден привёл отряд за семь минут - бегом через весь верхний город, мантии хлещут по ногам, медальоны звенят на груди. Зачистка заняла три. Духи были не сильными - обычная тварь, которая питается страхом, а не магией, - мелочь, которой не место за городскими стенами, не говоря уже о Королевском парке. Три вспышки белой энергии - точных, коротких, экономных, как учила жизнь, - и от духов остался только запах, кислый и тленный, который ветер унёс за минуту.
  
  Лира проверила периметр - защитные контуры на месте, целы, не повреждены, не ослаблены. Ни единой трещины, ни единого просвета. Духи не прорвались сквозь них. Они появились *внутри*.
  
  Как будто возникли из ничего.
  
  Или - как будто кто-то их привёл.
  
  Альден не сказал этого вслух. Но подумал. И по глазам Лиры - серо-зелёным, внимательным, щурящимся на мир с профессиональным подозрением - понял: она подумала о том же.
  
  - Третий случай за месяц, - сказала она тихо, когда отряд уходил из парка, а городская стража оцепляла аллею красно-белой лентой, и придворные дамы рыдали на скамейках, прижимая платки к лицам, и дети цеплялись за материнские юбки. - Третий - в городе. За защитными контурами. Это не нормально, командир. Раньше такого не было.
  
  - Знаю, - сказал Альден.
  
  - У тебя есть объяснение?
  
  Он коснулся браслета. Привычно - как касаются талисмана, не задумываясь, рукой, которая сама знает дорогу. Серебро - тёплое, живое. Далёкий пульс. Неровный. Чуть учащённый - словно Эйвен, за сотни вёрст отсюда, тоже был чем-то встревожен.
  
  - Пока нет, - сказал он. - Но я его найду.
  
  ***
  
  Он писал отчёты.
  
  Каждую неделю, подробные, с картами и схемами расположения инцидентов, - как учила Лира, как требовал Кристиан, как положено командиру, который хочет видеть не отдельные деревья, а лес. Количество случаев появления нежити в столице и окрестностях за последние три месяца. Графики - Торн составлял, хмурясь над пергаментом и ворча себе под нос, но составлял безупречно. Стрелки на карте, показывающие, откуда приходят твари: из каких щелей, из каких оврагов, с какого направления.
  
  Тенденция была очевидной - настолько очевидной, что не видеть её мог только слепой или тот, кто не хотел видеть. Больше. Значительно больше. Июнь - четырнадцать случаев в провинциях. Июль - двадцать два. Август - тридцать шесть. И не только в столице - отчёты из гарнизонов по всему королевству говорили о том же. Восточная граница - набеги нежити, каких не было десять лет. Южные леса - тёмные духи, выходящие на дороги в полдень, не только ночью. Северные горы...
  
  Северные горы.
  
  Альден думал об Эйвене. Каждый раз, читая отчёт о нечисти в горных провинциях, - думал об Эйвене. О замке, стоящем на краю диких земель, с серебристой паутиной защитных контуров, растянутой по границам, - тонкой, звёздной, плетённой руками мага, у которого не было права работать больше четырёх часов в день, но который, Альден был уверен, работал шесть, потому что *кто-то должен*. О повреждённом сердце, стучащем неровно, сбивающемся на каждом третьем ударе. О зелье Финна - три капли каждое утро, красное, горькое, пахнущее травами и заботой.
  
  Письма от Эйвена приходили регулярно - раз в неделю, как по расписанию, - тёплые, спокойные, пахнущие горскими травами, сухой лавандой и домом. *Марет варит новую мазь для суставов - говорит, если я буду столько работать, к тридцати буду скрипеть, как несмазанная дверь. Хельга печёт облепиховые пироги - присылаю тебе рецепт, покажи повару, но предупреждаю: без Хельгиных рук это не то. Мирена привела домой лисёнка с подбитой лапой - Бранд сказал "только через мой труп", лисёнок теперь спит на его подушке. Фонтан журчит. Всё хорошо.*
  
  *Всё хорошо.*
  
  Альден перечитывал эти письма - по два, по три раза, вечерами, в пустой комнате, при свече, - и не верил. Не потому что Эйвен лгал - Эйвен Тенвальд не умел лгать, у него это было написано на лице, на бледном, честном лице с чёрными глазами, в которых отражались звёзды. Но Эйвен умел молчать. Умел не договаривать. Умел писать "всё хорошо" и не упоминать, что нечисти стало втрое больше, что паутина на границах трещит, что сердце ноет по ночам, что он просыпается от холода, хотя горячие источники грели замок до самой крыши.
  
  *Сумасшедший чёрный маг. Упрямый, невозможный, сумасшедший чёрный маг, который скорее умрёт, чем скажет "мне плохо".*
  
  Альден коснулся браслета. Пульс - неровный, но стабильный. Значит - пока держится.
  
  ***
  
  Слухи он услышал впервые на рынке.
  
  Не искал - наткнулся. Шёл через нижний город в обычной одежде, без мантии, без медальона - потому что иногда нужно было просто пройтись, просто побыть человеком, а не командиром и не Валероном, - и у мясного ряда, между развешанными тушами и бочками с рассолом, женщина в залатанном фартуке говорила соседке:
  
  - ...а я тебе говорю, это они. Чёрные маги. Откуда нечисть-то берётся? Из их тьмы и берётся. Они ж сами - тьма. Один корень, одно семя.
  
  - Да ну, - отмахивалась соседка, толстая, краснолицая, с корзиной капусты. - Чёрные маги нечисть и упокаивают. Всегда так было. Мой зять видел - чёрный маг в западном лесу троих духов за минуту...
  
  - А тебе не кажется удобным? - перебила первая, и в её голосе была не злоба - убеждённость, горячая, глубокая, та убеждённость, которая страшнее злобы, потому что злоба проходит, а убеждённость - остаётся. - Они и разводят, и упокаивают. А мы - благодарим. Как с мышами: запусти мышей - продавай кошек.
  
  Альден остановился. Стоял посреди рынка - между мясным рядом и рыбным, в толпе, в чужой одежде, с золотыми волосами, спрятанными под капюшон, - и слушал. И его руки сжимались в кулаки, медленно, тяжело, и белая энергия толкалась изнутри - яростная, горячая, валероновская.
  
  Он ушёл. Не вмешался. Не потому что не хотел - потому что ввязываться в рыночную перебранку было бессмысленно, и потому что одна торговка с её мышами и кошками - не враг. Враг - тот, кто вложил ей в голову эти слова. Тот, кто произносил одни и те же фразы в разных городах, на разных рынках, - одни и те же, слово в слово, как по написанному.
  
  Но слова - *"из их тьмы и берётся"* - застряли, как заноза под ногтем, и не выходили.
  
  Потом Альден услышал то же самое в казарме.
  
  Не от своих - от чужих. Гвардейцы, обычные солдаты, без магического дара и без особого ума, сидели в столовой за длинным столом с мисками каши и обсуждали последний случай в парке. Альден вошёл неслышно - навык, которому научила Лира, - и остановился у двери.
  
  - Три духа посреди города, - говорил один, большой, рыжий, с нашивками сержанта и лицом, побитым оспой. - За контурами. Как они попали? Я тебе скажу как - кто-то привёл. Кто-то, кто умеет с ними обращаться. А кто у нас умеет обращаться с нечистью? То-то.
  
  - Да ладно тебе, - говорил второй, помельче, с бегающими глазами. - Чёрные маги на королевской службе. Они присягу давали.
  
  - Присягу давали, - хмыкнул рыжий, и его лицо скривилось так, что оспины стали глубже. - А тьма - она тьма и есть. Присяга присягой, а природу не переменишь. Мой дед говорил: не поворачивайся спиной к чёрному магу. Дед двадцать лет на границе прослужил, он знал.
  
  Альден вышел из тени.
  
  Стул рыжего отъехал с таким скрежетом, что разговор оборвался. Сержант поднял голову - и увидел белую мантию, и медальон, солнце с мечом, и лицо, которое узнавали все в казарме. Золотые волосы. Синие глаза. Порода Валеронов - та, которую видно за версту и перед которой не нужно называть имя.
  
  - Командир Валерон, - выдавил он. Лицо побледнело - оспины стали ещё заметнее. - Я не...
  
  - Я слышал, что ты сказал, - ответил Альден. Голос - ровный, тихий. Тот голос, который его отряд знал и уважал, и от которого у новичков подгибались колени: не крик, не угроза, а спокойствие, за которым стоит сила, способная расплавить подсвечник. - И я скажу тебе одну вещь. Один раз. Слушай внимательно.
  
  Он подошёл. Встал над сержантом. Не нависая - не было нужды нависать. Просто - стоя прямо, с расправленными плечами, и белая энергия, контролируемая, обузданная, но ощутимая, текла от него, как жар от горящего камина.
  
  - Чёрные маги - такие же маги королевства, как ты и я. Они дали ту же присягу. Они проливают ту же кровь. Они защищают тех же людей. И лучший маг, которого я знаю, - лучший из всех, кого я встречал за пять лет в академии, - чёрный маг. Он рискует жизнью каждый день, защищая людей, которые даже не знают его имени. Людей, которые, быть может, говорят о нём то же, что ты только что сказал. И если ты хочешь это повторить - повтори. Мне. В лицо. И посмотрим, что скажет твой дед.
  
  Тишина. Столовая - полная, два десятка человек - молчала. Ложки замерли над мисками. Кто-то забыл жевать.
  
  Сержант сглотнул. Кадык дёрнулся.
  
  - Прошу прощения, командир. Я не подумал.
  
  - Подумай, - сказал Альден. - Подумай хорошо. И передай деду - если он ещё жив, - что мир изменился. И те, кто не меняется вместе с ним, - остаются позади.
  
  Он развернулся и вышел. Мантия мелькнула белым в дверном проёме - и исчезла.
  
  Руки дрожали. Не от страха - от ярости. Тихой, контролируемой, горящей под рёбрами, как уголь под золой. Ярости, у которой было имя - Эйвен. Потому что каждое слово, сказанное о чёрных магах - "тьма", "природа", "не доверяй", - было словом, сказанным о нём. О бледном юноше с ледяными руками и серебром в глазах, который отдавал своё сердце - буквально, своё повреждённое, больное сердце - за людей, которые его не знали и которые, возможно, ненавидели его за то, чем он родился.
  
  *Спокойно. Дыхание. Четыре счёта.*
  
  *Я разберусь. Я найду того, кто стоит за слухами. И я его остановлю.*
  
  ***
  
  Ужин с Кристианом случился в тот же вечер - словно день решил испытать всё терпение, какое у Альдена было, и добить то, что оставалось.
  
  Кристиан ужинал дома раз в неделю - по четвергам, в столовой дома Валерон, за длинным столом из мореного дуба, рассчитанным на двенадцать персон. За которым сидели двое. Ритуал. Обязанность. Единственное время, когда братья Валерон оказывались в одной комнате достаточно долго, чтобы это можно было назвать совместным ужином.
  
  Обычно ужины проходили в молчании, которое было не тишиной, а формой коммуникации - такой же сухой и деловитой, как письма Кристиана. Кристиан ел аккуратно, методично, одновременно читая документы, которые слуга подкладывал между переменами блюд. Альден ел быстро, без удовольствия, глядя в тарелку и думая о своём. Свечи горели ровно. Слуги двигались бесшумно, как тени.
  
  Сегодня - иначе.
  
  - Читал твой отчёт, - сказал Кристиан, не отрывая глаз от документа, лежащего слева от тарелки. Голос - ровный, деловитый, как всегда. - Нечисть в Королевском парке. Три духа. За защитными контурами.
  
  - Читал, - подтвердил Альден. - И?
  
  - И у Совета есть мнение.
  
  - Какое?
  
  - Что необходимо усилить надзор за чёрными магами. Существует обоснованное предположение, что их практики могут быть связаны с ростом активности нежити в столице и провинциях.
  
  Альден положил вилку. Медленно. Аккуратно. Положил - на край тарелки, точно, параллельно ножу, потому что если не положить аккуратно - он воткнёт её в стол.
  
  - Это не "мнение Совета", - сказал он. - Это - бред. И ты это знаешь.
  
  Кристиан поднял глаза от документа. Синие. Валероновские - то же фамильное золото и синева, что и у Альдена, что и у матери на портрете, - только у Кристиана они были холоднее, выцветшие, как камни на речном дне, как будто за десять лет ответственности, страха и молчания из них вымыло всё тепло.
  
  - Я знаю, - сказал он, - что нечисти стало больше. И я знаю, что чёрная магия и нечисть - родственны по природе. Это не бред. Это факт.
  
  - Родственны - не значит причинно связаны, - ответил Альден. - Огонь и пожар тоже родственны, но это не значит, что каждый, у кого есть свеча, - поджигатель.
  
  - Красивая метафора. Бесполезная. Совету нужны не метафоры, а ответы. Откуда нечисть? Почему её больше? Если не чёрные маги - тогда кто?
  
  - Я не знаю. Пока. Но обвинять чёрных магов без единого доказательства - это не поиск ответа. Это - травля.
  
  - Травля, - повторил Кристиан. Слово прозвучало в его устах сухо, отстранённо, как термин из учебника по государственному праву, не имеющий отношения к живым людям с ледяными руками и повреждёнными сердцами. - Никто не говорит о травле. Речь идёт о разумной осторожности.
  
  - Разумная осторожность, - Альден почувствовал, как внутри поднимается волна, золотая, горячая, знакомая, и подавил её, - это когда ты усиливаешь патрули и изучаешь проблему. А когда ты обвиняешь целую группу магов без единого доказательства - на основании того, что их магия "родственна" нечисти, - это не осторожность. Это страх. И страх - дурной советчик.
  
  - Ты молод, - сказал Кристиан. - Ты идеалист. Я не упрекаю - это свойство юности. Но реальность сложнее...
  
  - Не надо, - оборвал Альден. Ровно. Без крика. Хуже, чем крик. - Не надо про юность. И не надо про идеализм. Я - командир отряда боевых магов. Я был на границе. Я дрался с нечистью в катакомбах и в поле. Я видел, что она делает с людьми. И я видел, что делают чёрные маги - они её уничтожают. Лучше нас. Точнее. Эффективнее. Потому что их магия для этого создана.
  
  - Их магия создана для тьмы, - сказал Кристиан. - В этом и состоит проблема.
  
  - Это не проблема. Это - дар. Другой. Не хуже нашего и не лучше - другой. И если ты не способен этого понять...
  
  Он осёкся. Вдох - на четыре счёта. Задержка - на четыре. Выдох - на четыре.
  
  *Спокойно. Не взрывайся. Не здесь. Не сейчас.*
  
  - Я знаю чёрного мага, - сказал Альден. Тише. Ровнее. С той осознанной, выверенной тишиной, которая стоит дороже крика. - Лично. Близко. Ближе, чем кого-либо в этом мире. Эйвен Тенвальд. Первый ученик нашего выпуска. Маг, который в шестнадцать лет получил крылья тьмы и запечатал лича печатью крови, которой нет аналогов в академических архивах. Он сейчас - глава рода в горах, защищает четыре деревни и семнадцать хуторов от нечисти, которая лезет всё больше с каждым месяцем. Его люди его любят. Нежить - боится. И он - лучший человек, которого я встречал в своей жизни.
  
  Он помолчал. И добавил - с тем спокойствием, которое было опаснее крика:
  
  - Он мой побратим.
  
  Слово упало в тишину столовой - и повисло, как повисает стрела в верхней точке полёта, на мгновение застыв между подъёмом и падением.
  
  Кристиан замолчал. Его синие глаза - холодные, выцветшие, валероновские - остановились на Альдене. И впервые за весь ужин, впервые за весь разговор, в них появилось что-то, кроме расчёта и контроля.
  
  - Побратим, - повторил он. Медленно. Как пробуют незнакомое блюдо на вкус - осторожно, не доверяя. - Ты совершил ритуал побратимства. С чёрным магом.
  
  - Да.
  
  - Ритуал крови. Древний.
  
  - Да.
  
  - Когда?
  
  - Перед выпуском. На арене. Перед всей академией.
  
  - И ты не счёл нужным мне об этом сообщить.
  
  - Нет. Это моё решение, не твоё.
  
  Кристиан откинулся в кресле. Его руки - руки человека, который десять лет перекладывал документы вместо того, чтобы держать меч, - легли на подлокотники, и костяшки побелели.
  
  - Покажи.
  
  Альден поднял левую руку. Отвернул рукав. Серебристый браслет мерцал в свете свечей - звёзды на тёмном металле, узор, выплетенный из тьмы Эйвена, тёплый, живой, пульсирующий далёким сердцебиением, - и в этом мерцании было что-то настолько очевидно *другое*, настолько не-белое, настолько принадлежащее миру, который Кристиан считал опасным, что воздух между братьями стал ощутимо тяжелее.
  
  Кристиан смотрел на браслет. Долго. Молча. Его скулы - фамильные, валероновские, как у матери на портрете - заострились так, как заостряются скулы у человека, который стискивает челюсти до боли.
  
  - Парный браслет, - сказал он. - Связь крови. С чёрным магом из горского рода. Ты - наследник дома Валерон, командир королевского отряда - носишь на запястье кровную связь с чёрным магом.
  
  - Я ношу на запястье связь с лучшим другом, - ответил Альден. - С человеком, который рисковал жизнью рядом со мной. Который приготовил мне комнату с золотым одеялом и книгой стихов, которую я упомянул однажды, пять лет назад, в полусне. Который примчится через любые горы, если этот браслет дрогнет.
  
  - Ты понимаешь, как это выглядит? - Кристиан встал. Впервые за ужин - поднялся из кресла, и его голос, обычно ровный, как чертёжная линия, стал острее. - В нынешней обстановке? Когда Совет обсуждает надзор за чёрными магами? Когда по всему королевству ползут слухи? Командир королевского отряда - в кровной связи с чёрным магом. Это не личное решение, Альден. Это - политика.
  
  - Это не политика. Это - моя жизнь.
  
  - Твоя жизнь - это дом Валерон. Наше имя. Наша репутация. То, за что отдали жизнь мать и отец.
  
  - Не смей, - сказал Альден. Тихо. Очень тихо. И свечи на столе вздрогнули, пламя качнулось - все двенадцать разом, - потому что белая энергия, подавляемая, контролируемая, всё-таки выплеснулась, не заклинанием, просто - давлением, волной, как выплёскивается жар из печи, когда открываешь дверцу. - Не смей использовать их имена, чтобы указывать мне, кого любить. Мать летела первой - за тех, кого считала своими. Отец шёл рядом с ней - не по приказу, а потому что не знал другого места. Они не делили людей на белых и чёрных. Они делили на своих и чужих. И Эйвен Тенвальд - мой. Как они были друг для друга.
  
  Тишина. Тяжёлая. Свинцовая. Как камень на дне глубокого колодца.
  
  Кристиан стоял. Его руки лежали на краю стола, и костяшки были белыми. Его лицо - красивое, если бы улыбалось, - было каменным. Но в синих глазах - в валероновских, материнских синих глазах - было что-то, чего Альден не видел раньше. Не гнев. Не расчёт.
  
  Страх.
  
  - Сними браслет, - сказал Кристиан.
  
  - Нет.
  
  - Альден.
  
  - Нет.
  
  - Это не просьба.
  
  Альден встал. Медленно. Ровно. Посмотрел на брата - через стол, через свечи, через восемнадцать лет молчания, в которых были инструкции и обязанности, но не было ни одного объятия.
  
  - Кристиан, - сказал он, и его голос был ровным, и спокойным, и абсолютно твёрдым, и в этой твёрдости была не дерзость мальчишки, а уверенность человека, который знает, где стоит и почему. - Я - твой брат. Я - наследник дома Валерон. Я благодарен тебе за то, что ты меня вырастил, и я несу наше имя с честью. Но этот браслет - не политика. Не тактика. Не предмет для обсуждения. Это - кровь. Моя и его. Смешанная добровольно, по ритуалу, который старше любого Совета. Я не сниму его. Ни сейчас, ни завтра, ни когда-либо. Он останется на моей руке, пока я жив. Делай с этим что хочешь - злись, запрещай, жалуйся королю.
  
  Он помолчал. И добавил - тише, но не мягче:
  
  - А если ты когда-нибудь попросишь меня выбирать между домом Валерон и Эйвеном Тенвальдом - не проси. Тебе не понравится ответ.
  
  Он развернулся. Пошёл к двери. Ровно, не оглядываясь.
  
  - Альден.
  
  Голос Кристиана за спиной. Не приказ. Не окрик. Просто - имя. Сказанное так, как его не говорили в этом доме: негромко, хрипло, с трещиной, которая проходила через само звучание, как трещина через лёд.
  
  Альден остановился. Не обернулся.
  
  - Ты похож на мать, - сказал Кристиан. И в его голосе - впервые за все годы, за все письма с инструкциями, за все четверги с молчаливыми ужинами - было что-то, что не было ни холодом, ни расчётом, ни контролем. Что-то надломленное. Хрупкое. Старое. Как предмет, который слишком долго держали в руках и который наконец треснул.
  
  - Она тоже... - Кристиан замолчал. Сглотнул. Продолжил - и каждое слово давалось ему так, как даются слова людям, которые десять лет молчали: тяжело, мучительно, как будто он вытаскивал их из-под каменной кладки. - Она тоже не слушала. Когда ей говорили - будь осторожна, не рискуй, подумай о тех, кто ждёт дома. Она не слушала. Отец - тоже. Они оба... они...
  
  Он не закончил. Не смог - или не захотел. Или не знал, как.
  
  Альден обернулся.
  
  И увидел то, чего не видел восемнадцать лет.
  
  Кристиан стоял у стола - в своём безупречном мундире, с прямой спиной, с лицом, вытесанным из камня, - но его руки дрожали. Едва заметно. Так, как дрожат руки у людей, которые привыкли всё контролировать и которые на мгновение - на одно-единственное мгновение - потеряли контроль. И его глаза - синие, валероновские, материнские - были испуганными. Не злыми. Не холодными. Испуганными.
  
  *Он боится,* - понял Альден. Понимание ударило - как вспышка, как ожог, как то мгновенное осознание на поле боя, когда видишь то, чего не видел секунду назад, и всё меняется. - *Он не злится. Он боится. Он потерял родителей - обоих, в один день, ему было семнадцать. Он бросил всё - последний курс академии, друзей, жизнь - и приехал растить шестилетнего брата. Десять лет. Десять лет страха, что не справится, что сделает не так, что мальчик вырастет и погибнет, как они. И теперь этот мальчик - командир. Летит первым. Как мать. Носит кровную связь с чёрным магом, когда по всему королевству ползут слухи, опасные, ядовитые. Он не умеет любить. Он умеет только - бояться потерять. Потому что уже терял. И знает, как это."*
  
  Эта мысль - новая, острая, болезненная, - ударила Альдена так, что он на мгновение забыл о злости. На мгновение - одно-единственное, хрупкое - увидел Кристиана не как холодного чиновника в безупречном мундире, а как двадцативосьмилетнего человека, который десять лет нёс то, что не просил, и каждый день боялся, что оно его раздавит.
  
  Мгновение прошло. Злость не ушла. Но к ней примешалось что-то другое - тяжёлое, тёплое, горькое, - что-то, от чего хотелось одновременно обнять и ударить. Что-то, для чего в языке не было слова, но что, наверное, называлось - семьёй.
  
  - Я не она, - сказал Альден. Тихо. Не жёстко - но и не мягко. Просто - честно. - И я не он. Я - это я. И я не собираюсь прятаться от мира, потому что ты боишься. Но...
  
  Он помолчал. Длинная, тяжёлая пауза.
  
  - Но я понимаю, - сказал он, - что ты боишься. И я не буду делать вид, что не понимаю.
  
  Он вышел. Дверь закрылась - тихо, без хлопка. Альден Валерон не хлопал дверьми. Он их закрывал - точно, ровно, как закрывают книгу, которую дочитали до конца главы.
  
  ***
  
  В своей комнате - пустой, холодной, без одеяла с солнцами, без двери, за которой дышит друг, без запаха сдобы, без голосов - Альден сел на кровать. Прижал ладонь к браслету.
  
  Серебро. Звёзды. Пульс - далёкий, неровный, упрямый. Живой.
  
  - Тенвальд, - прошептал он в пустую комнату. - Тут паршиво. Слухи о чёрных магах - везде. Нечисть в городе - за контурами. Кто-то ведёт игру, и я не вижу кто. А Кристиан хочет, чтобы я снял браслет. Представляешь?
  
  Браслет пульсировал. Ровно. Тепло.
  
  - Представляю, как ты сейчас ворчишь, - продолжил он, и его губы тронула улыбка, горькая и тёплая одновременно. - Ты бы сказал: "Не надо было скандалить. Надо было объяснить." И ты бы был прав. Ты всегда прав, когда речь о людях. А я - я умею только воевать.
  
  Он лёг. Не раздеваясь. Закрыл глаза. Браслет грел запястье - единственное тепло в этом доме, единственная нить, тянущаяся через горы и равнины к замку, где пахнет сдобой, где одеяла вышиты звёздами, где кто-то - бледный, черноволосый, с ледяными руками и повреждённым сердцем - прижимает ладонь к золотому браслету и слышит его пульс. Ровный. Горячий. Злой.
  
  *Я не сниму его. Никогда. Даже если весь мир скажет, что тьма - зло. Потому что я знаю. Я был рядом с этой тьмой. Я спал на плече этой тьмы, и она не причинила мне зла. Я видел, как она лечит, и защищает, и греет, и помнит каждое моё слово. И если придётся выбирать - я выберу. И мне не будет стыдно.*
  
  Он уснул - не сразу, долго лежал, глядя в потолок тёмной комнаты, слушая тишину пустого дома. Но браслет грел. И пульс стучал - далёкий, неровный, упрямый, живой.
  
  Глава 39. Видение
  
  Сон пришёл на излёте ночи - в тот глухой час, когда тьма за окнами густеет до предела, прежде чем начать сдаваться рассвету.
  
  Эйвен знал эти сны. Узнавал их мгновенно - по особой плотности воздуха, по тишине, которая была не пустотой, а присутствием, по тому, как мир вокруг становился одновременно яснее и бесконечнее, чем наяву. Обычные сны были размытыми, текучими, ускользающими. Эти - были реальнее камня.
  
  Она стояла перед ним.
  
  Чёрная Госпожа. Прекрасная дева в чёрном плаще, усыпанном звёздами, - но сегодня звёзды на плаще горели тревожно, пульсируя, как сердца испуганных зверей. Её лицо - бледное, совершенное, нечеловечески красивое - было таким, каким Эйвен видел его редко: суровым. Не холодным - суровым. Лицо матери, которая пришла не утешать, а предупредить.
  
  - Маленький мой, - сказала она. Голос - тот голос, который пел ему колыбельные и шептал "потерпи" в те ночи, когда сердце отказывало. Но сейчас в нём звенела сталь. - Я покажу тебе, что происходит. Смотри внимательно.
  
  Мир вокруг изменился.
  
  Сначала - горы. Не его горы, не родные хребты Тенвальдов, а другие - дальние, северные, те, что стояли за дикими землями, за пределами карт. Он видел их сверху - как птица, как ветер, - и они были чёрными, изломанными, с ущельями, похожими на шрамы на лице земли.
  
  В ущельях что-то двигалось.
  
  Эйвен присмотрелся - и сердце сжалось.
  
  Лунные гоблины.
  
  Он знал о них - из книг, из уроков Нокс, из тех ночных разговоров с Госпожой, которые уходили далеко за пределы академических программ. Лунные гоблины - лунари, как их называли в древних текстах, - были не нечистью и не нежитью. Они были народом. Живым, древним, разумным. Дети Чёрной Госпожи - как люди были детьми Белой. Сияющая тьма текла в их жилах естественно, как белая энергия текла в жилах людей, и она не причиняла им ни боли, ни холода, ни безумия. Она была - их.
  
  Серокожие великаны - выше человека на голову, на две, - с руками длинными и сильными, с лицами, которые казались высеченными из камня, и с глазами - огромными, серебряными, сияющими внутренним светом, как сияют звёзды сквозь горный туман. Они были красивы - той странной, нечеловеческой красотой, которая пугает и завораживает одновременно. Мудрые. Тихие. Сторонящиеся людей - не из страха, а из выбора, как выбирают одиночество те, кому не нужна толпа.
  
  Они жили в местах, куда люди не добирались, - в глубоких пещерах, на вершинах, где воздух слишком разрежён для человеческих лёгких, в расщелинах, где тьма была не отсутствием света, а домом. Они строили - из камня и тени - города, которых никто не видел. Они пели - песни, которых никто не слышал. Они хранили тьму - ту, первозданную, звёздную, - как хранят дети наследие матери.
  
  Эйвен видел их однажды - в видении, которое Госпожа подарила ему на третьем курсе. Серебряные глаза в темноте пещеры. Тихий голос, похожий на гул горного эха. Рука - серая, огромная, - протянутая к маленькому светящемуся камню, как протягивает руку мать к ребёнку.
  
  Он помнил. Он запомнил - ту нежность. Ту тишину. Ту мудрость в серебряных глазах.
  
  Теперь он смотрел - и не узнавал.
  
  Орды. Тысячи лунных гоблинов, сбитые в колонны, движущиеся по ущельям, как движется поток грязной воды после ливня - слепо, неудержимо, разрушительно.
  
  И глаза.
  
  Эйвен видел их глаза - и его затошнило. Не от страха. От горя.
  
  Серебро погасло. Серебряное сияние, мудрое и спокойное, - погасло. На его месте - мутный блеск, тусклый, как свет гнилушки. Звериный. Пустой. Это были глаза существ, из которых вырвали разум и вместо него вложили что-то другое - голод. Ярость. Слепую, безразличную жестокость, которая не знает ни цели, ни предела.
  
  И от них шло - Эйвен почувствовал это всей своей тьмой, каждой нитью, каждой звездой - шло дыхание нежити. Гнилой, тяжёлой, удушающей. Энергии смерти, вплетённой в живые тела. Как яд, впрыснутый в кровь. Как проклятие, вшитое в душу.
  
  Живые существа, начинённые смертью.
  
  Нет, - подумал Эйвен. - Нет. Это невозможно. Это...
  
  - Он извращает моих детей, - сказала Чёрная Госпожа.
  
  Её голос - и Эйвен услышал то, чего не слышал никогда, за все десять лет ночных встреч. Боль. Не человеческая боль - богиня не чувствует так, как чувствуют люди. Другая. Глубже. Шире. Боль матери, чьих детей корёжат и ломают на её глазах, и она, Госпожа тьмы, хранительница звёздного мрака - не может их защитить.
  
  - Кто? - спросил Эйвен.
  
  Госпожа протянула руку. В воздухе - в пространстве сна, которое было бесконечным - проявился силуэт.
  
  Размытый. Нечёткий. Как отражение в мутной воде, как тень на стене в пасмурный день. Фигура - человеческая? Не совсем. Высокая. В чём-то, что могло быть плащом или мантией. Лицо - невидимо, затёрто, как будто кто-то провёл ладонью по мокрому рисунку.
  
  - Он заключил союз с Лордом Праха, - сказала Госпожа. - И Лорд Праха укрывает его от моего взора.
  
  Лорд Праха.
  
  Эйвен знал это имя. Древнее. Запретное. Из тех, что произносят шёпотом и не повторяют дважды. Лорд Праха - не бог и не демон. Нечто среднее. Нечто, что существовало до богинь, нечто, что было тогда, когда мир ещё не решил, будет он жить или умрёт. Воплощение распада. Не смерти - смерть была частью жизни, Чёрная Госпожа знала это лучше всех. Распада. Конца без продолжения. Праха, из которого ничего не вырастет.
  
  Нокс однажды упомянула его - коротко, мельком, на четвёртом курсе, когда объясняла природу нежити. "Нежить - это отголоски Лорда Праха. Его тень. То, что осталось, когда богини загнали его в глубину мира. Он не мёртв - нельзя убить то, что никогда не жило. Он - спит. И лучше бы не просыпался."
  
  Он не просыпается, - понял Эйвен. - Но кто-то заключил с ним сделку. Кто-то - получил его силу. Или его защиту. И этот кто-то - извращает лунных гоблинов, превращает их в армию, начинённую энергией нежити.
  
  И Госпожа не может его рассмотреть.
  
  - Я не могу увидеть его лицо, - подтвердила Госпожа, как будто слышала его мысли. Она всегда слышала. - Лорд Праха - мой враг, древний враг. Его тень непроницаема для моего взора. Но ты, маленький мой, - она посмотрела на него, и в её звёздных глазах была та нежность, которая всегда была только для него, - ты - мой и не мой. Ты - человек. Дитя обоих миров. Ты можешь пройти там, где я слепа.
  
  Видение сместилось. Орды - ближе. Движение - быстрее. Ущелья вели на юг, к хребту, к перевалам.
  
  К людям.
  
  - Помоги моим детям, - сказала Чёрная Госпожа. - Защити мир. А я буду с тобой.
  
  Эйвен смотрел на орды. На потухшие серебряные глаза. На тела - могучие, прекрасные, созданные для жизни среди звёзд - превращённые в орудия разрушения. На тьму - его тьму, их общую тьму, - извращённую, отравленную, обращённую в оружие.
  
  Он опустился на колено. Так, как встают на колено перед теми, кого любят, перед теми, чью боль разделяют.
  
  - Я сделаю, что смогу, Чёрная Госпожа, - сказал он. И его голос был тем голосом, которым он говорил в склепе, перед личом, перед смертью: ровным и не знающим колебаний. - Но сначала я должен позаботиться о моих людях. О тех, кто мне доверился.
  
  Госпожа посмотрела на него. Долго. Звёзды на её плаще горели ярче - горели так, как горит надежда в глазах матери, которая видит, что её ребёнок вырос и стал тем, кем должен был стать.
  
  - Если его не остановить, - сказала она, и её голос стал тихим и тяжёлым, окончательным, - ты их не спасёшь.
  
  И исчезла.
  
  Эйвен проснулся.
  
  Рывком - как просыпаются от падения, от удара, от крика, которого никто не слышит. Сел в кровати - мокрый от пота, с колотящимся сердцем, с ледяными руками, хватающими одеяло. Звёзды, вышитые Хельгой, мерцали в полутьме - серебряные на чёрном, как глаза лунных гоблинов, которые он только что видел. Тех, прежних. Мудрых. Живых.
  
  Сердце стучало - рвано, быстро, с тем сбоем на каждом пятом ударе, который означал: слишком много. Слишком сильно. Слишком.
  
  Он потянулся к флакону. Три капли. Под язык. Горечь серебряного мха. Подождал. Десять ударов. Двадцать. Сердце выровнялось - не успокоилось, нет, но перестало метаться, как птица в клетке.
  
  Он сидел в темноте и дышал.
  
  Орды. Лунные гоблины. Лорд Праха. Размытый силуэт. Армия нежити в живых телах.
  
  "Если его не остановить - ты их не спасёшь."
  
  Он посмотрел на свои руки. Бледные. Тонкие. Руки восемнадцатилетнего мага с повреждённым сердцем, который не может колдовать больше четырёх часов в день. Руки, которые ставят защитные контуры, варят чай, пишут письма друзьям. Руки, которые должны - если он правильно понял Госпожу - остановить того, кого не может рассмотреть даже богиня.
  
  Я - один чёрный маг в горном замке. С тётушками-ведьмами и дядей, который не маг. С четырьмя деревнями и семнадцатью хуторами. С сердцем, которое не выдержит настоящего боя.
  
  И Госпожа просит меня спасти мир.
  
  Он закрыл глаза. Открыл. Встал. Босые ноги на тёплом камне - горячие источники грели пол.
  
  Подошёл к столу. Зажёг свечу - щелчком пальцев, привычно, тьма вспыхнула на фитиле серебристым огнём. Достал карту с точками, стрелками, датами. Расстелил.
  
  Стрелки. С севера. Из-за хребта. Из диких земель.
  
  Не "что-то гонит нежить". Нежить бежит от них. От орд. От армии, которая идёт на юг.
  
  Он взял перо. Начал писать - быстро, мелко, на чистом листе:
  
  Что известно: 1. Нечисти стало больше - везде, не только у меня. Рован подтвердил. 2. Слухи о чёрных магах - организованная кампания. Рован подтвердил. 3. Лунные гоблины - извращены. Разум вырван, замещён энергией нежити. Орды движутся на юг. (Видение Госпожи.) 4. Некто заключил союз с Лордом Праха. Госпожа не может его рассмотреть.
  
  Что неизвестно: 1. Кто этот "некто". 2. Зачем ему армия лунных гоблинов. 3. Связаны ли слухи о чёрных магах с его планами (слишком удобное совпадение, чтобы быть случайным). 4. Сколько времени до вторжения.
  
  Что нужно сделать: 1. Укрепить защиту владений. 2. Написать Вариану. Он - высший маг. Он должен знать. 3. Связаться с Кейраном через тьму. Он может знать или почувствовать. 4. Сообщить Альдену. Армия - его дело. (Но осторожно - Рован просил не раскрывать источники.) 5. Дождаться вестей от Рована.
  
  Он остановился. Перечитал. Посмотрел на пункт четвёртый.
  
  Альден. Его отряд - двенадцать магов. Если орды дойдут до людей...
  
  Он коснулся браслета. Золото - тёплое, горячее. Пульс Альдена - ровный, спокойный. Спит.
  
  Спи, Валерон. Спи, пока можно.
  
  Эйвен сел за стол. Свеча горела. Карта лежала перед ним. За окном - горы, тёмные, безмолвные. И где-то за ними, за хребтами и ущельями, тысячи серебряных глаз, лишённых разума, смотрели в ночь - пустыми, голодными, мёртвыми взглядами.
  
  Мир менялся. Тихо. Неуклонно. Как меняется погода перед бурей - ещё светло, ещё тепло, ещё можно обмануть себя, что всё в порядке.
  
  Но буря шла.
  
  И восемнадцатилетний маг с повреждённым сердцем сидел за столом и составлял план.
  
  Потому что больше - некому.
  
  Глава 40. За гряду камней
  
  Письмо пришло на третий день после того, как браслет обжёг запястье.
  
  Не тёплым, привычным, ровным пульсом - обжёг. Коротким всплеском, резким, как вскрик, - и тут же стих, вернулся к неровному, далёкому биению. Альден сидел за столом над отчётами и замер с пером в руке, и чернила капнули на карту северной границы, расплывшись чёрным пятном. Он прижал ладонь к серебру. Пульс. Неровный. Быстрый. Тревожный.
  
  Эйвен. Что случилось?
  
  А через три дня - письмо. Голубь сел на подоконник дома Валерон утром. Письмо было коротким. Эйвен писал коротко, сухо, тем языком, которым не писал никогда.
  
  "Альден. Нечисть - не случайность. Я знаю больше, чем могу написать. Мне нужно, чтобы ты оказался на северной границе. Любым способом. Как можно скорее. Северо-западное направление, за перевалом Грейхорн. Там - ответы. И опасность. Будь готов к тому, чего нет в учебниках. Э."
  
  Альден прочитал письмо дважды. Запомнил - каждое слово, каждую букву. Потом сжёг - белым пламенем, коротким, точным, как учили, - и пепел развеял за окном.
  
  Потом пошёл к Кристиану.
  
  Кабинет старшего Валерона - тёмное дерево, карты на стенах, идеальный порядок на столе. Кристиан сидел в кресле, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, и читал что-то, что заставляло его хмуриться.
  
  - Северная граница, - сказал Альден с порога. Без приветствия, без предисловий. - Мне нужно ехать.
  
  Кристиан поднял глаза. Синие - валероновские, материнские. Оценивающие.
  
  - Зачем?
  
  - Нечисть. Отчёты за последние три недели - активность на северо-западе выросла вчетверо. Гарнизонные маги не справляются. Это не обычная нежить, Кристиан. Что-то изменилось. Я командир боевого отряда, и это моя работа - выяснить, что.
  
  Он положил на стол папку - Торн готовил её два дня, хмуро и безупречно: графики, карты, сводки из гарнизонов. Стрелки на карте - все с северо-запада, все сходящиеся к одной точке. Перевал Грейхорн.
  
  Кристиан взял папку. Листал - быстро, цепко, глазами человека, привыкшего отделять факты от домыслов.
  
  - Ты хочешь поехать сам, - сказал он. Не вопрос - утверждение.
  
  - Да.
  
  - С отрядом?
  
  - С половиной, шестеро, разведка. Изучить обстановку, составить доклад, вернуться.
  
  Кристиан молчал. Его пальцы - длинные, тонкие - постукивали по краю папки. Он думал. Просчитывал. Взвешивал - как взвешивают монеты на весах, до последнего грана.
  
  Альден ждал. Не подталкивал, не торопил. Стоял - ровно, прямо, в белой мантии, с медальоном на груди. Восемнадцатилетний командир, запрашивающий разрешение на операцию. Не мальчик, просящий у старшего брата позволения.
  
  - Хорошо, - сказал Кристиан. Закрыл папку. Посмотрел на Альдена - тем взглядом, в котором уже не было только расчёта, в котором со времён их ссоры за ужином появилось что-то ещё, что-то хрупкое и осторожное, как побег, пробивающийся сквозь камень. - Разведка. Не более. Не ввязывайся в бой без крайней необходимости.
  
  - Понял.
  
  - И, Альден...
  
  - Да?
  
  Кристиан произнёс не то, что хотел, а то, что смог:
  
  - Вернись с докладом.
  
  Вернись живым, - услышал Альден. Вернись живым, - не сказал Кристиан.
  
  - Вернусь, - сказал Альден. И вышел.
  
  ***
  
  Он взял шестерых: Ренарда, Лиру, Брана и троих из второй тройки - Кейла, Дарна и Морвена. Лучшая половина отряда. Те, с кем он прошёл катакомбы, Кросшор и десяток зачисток помельче. Те, кому доверял.
  
  - Северная граница, - сказал он на сборе, коротко, в казарменном дворе, на рассвете. - Разведка. Нечисть. Возможно - то, чего мы не видели раньше.
  
  - Что значит "чего не видели"? - спросил Ренард.
  
  - Значит - будьте готовы ко всему. Щиты - полные. Зелья - двойной запас. Лира - разведка на два часа вперёд.
  
  Они выехали на рассвете, пока столица ещё спала. Три дня бешеной скачки на север - Альден гнал так, что лошади темнели от пота, и Ренард ворчал, и Лира молчала, потому что умела читать командира: если Альден торопится и не объясняет почему - значит, есть причина, и причина важнее объяснений.
  
  Бран ехал рядом с Альденом - молча, как всегда, как ходит тень. Его рыжие волосы горели на осеннем солнце, а щит - не магический, обычный, круглый, с побитым краем - был приторочен к седлу. Бран не расставался с ним. Как Альден - с браслетом.
  
  На третий день - перевал Грейхорн.
  
  Граница. Дальше - дикие земли. Леса - старые, тёмные, с деревьями, которые не знали топора, с кронами, сомкнувшимися так плотно, что дневной свет пробивался сквозь них лишь редкими пятнами, как сквозь прохудившуюся крышу. Тропы - звериные, узкие, петляющие среди корней. Воздух - тяжёлый, с тем сладковатым привкусом, который Альден помнил по катакомбам, по склепу на пятом курсе. Привкус нежити.
  
  Только - сильнее. Гуще. Как будто не отдельные мертвецы бродили по этим лесам, а сам лес пропитался чем-то гнилым, тленным, чуждым.
  
  - Здесь, - сказала Лира. Она спешилась, присела, провела ладонью по земле - Следы. Много. Тяжёлые. Глубокие - вдавлены в грунт, как камнями. Не человеческие. Не звериные. Размер ступни - вдвое больше моей.
  
  - Нежить не оставляет следов, - сказал Бран.
  
  - Вот именно. - Лира подняла голову. Посмотрела на Альдена. Серо-зелёные глаза - серьёзные, без привычной полуулыбки. - Командир, это не нежить. Это - живое. Большое. И его - много.
  
  Альден коснулся браслета. Серебро. Пульс - далёкий. Неровный. Частый.
  
  Эйвен. Ты знал. Ты знал, что здесь.
  
  - Вперёд, - сказал он. - Осторожно. Лира - разведка. Ренард - рядом. Остальные - боевой порядок. Щиты - наготове.
  
  Они углубились в лес.
  
  Тишина была неправильной. Не лесной - в лесу всегда кто-то шуршит, стрекочет, возится в подстилке. Здесь - ничего. Мёртвая тишина. Тишина места, из которого ушло всё живое, потому что живое чувствует то, что мёртвое - нет.
  
  Лира скользила впереди - невидимая, растворённая в тенях, - только иногда мелькала силуэтом между стволами. Возвращалась, шептала: "Следы - свежие. Десятки. Идут на юго-восток." Потом: "Обломанные ветки. На высоте двух с половиной саженей. Что бы это ни было - оно выше нас. Намного."
  
  Альден чувствовал - кожей, позвоночником, той частью мага, которая существует за пределами разума и отвечает за одно: выжить. Что-то было рядом. Что-то большое, и тяжёлое, и чуждое, и от этого чуждого его белая энергия сжималась в тугой горячий узел под рёбрами, как сжимается зверь перед прыжком.
  
  - Командир, - тихо позвал Ренард. Его рука лежала на мече. - Слева. В овраге. Движение.
  
  Альден повернул голову.
  
  Глаза. В темноте оврага - глаза. Не серебряные - мутные, тусклые, как гнилушки во мху. Много. Десятки пар, мерцающих в полумраке, неподвижных, смотрящих.
  
  - Щиты! - крикнул Альден.
  
  Они вышли.
  
  Из оврага - и из-за деревьев, и из тени, и из земли, казалось, - потому что их было так много, что прятаться за деревьями они не могли, они просто были везде.
  
  Лунные гоблины.
  
  Альден никогда их не видел. Никогда не представлял - ни по описаниям из лекций Нокс, ни по рисункам в старых трактатах, которые, как оказалось, не передавали ничего. Серая кожа - толстая, грубая, покрытая чем-то, похожим на трещины в скальной породе. Огромные - на голову, на две выше Ренарда, на три выше Лиры. Руки - длинные, мощные, до колен, с пальцами, оканчивающимися когтями, каждый - длиной с кинжал. Лица - тяжёлые, широкие, с выступающими надбровными дугами и глубоко посаженными глазами.
  
  И глаза. Мутные. Пустые. Без разума, без мысли, без проблеска того, что делает живое - живым. Только голод. Только ярость. Только слепое, бессмысленное - убить.
  
  И от них шло - Альден почувствовал это всей своей белой энергией, как чувствуют сквозняк, как чувствуют жар пожара за стеной - дыхание нежити. Тяжёлое, гнилое, удушающее. Живые тела, начинённые смертью. Существа, которые были когда-то разумными, мирными, дети Чёрной Госпожи, - и которых кто-то превратил в это.
  
  То, чего нет в учебниках.
  
  - Бой! - крикнул Альден.
  
  Он ударил первым. Копьё белого света - концентрированное, точное, такое, от которого рассыпались в прах мертвецы в катакомбах и падали наёмные маги в Кросшоре, - врезалось в грудь ближайшего гоблина.
  
  Гоблин пошатнулся. Отступил на шаг. На его груди - ожог, дымящийся, глубокий. Но он не упал. Не рассыпался. Он зарычал - низким, утробным рыком, от которого задрожали листья на деревьях, - и бросился вперёд.
  
  Живые, - понял Альден. Мгновенно, как понимают в бою - не разумом, а телом. - Они живые. Белая энергия уничтожает нежить, но они - не нежить. Они - живые существа с нежитью внутри. Энергия бьёт по нежити, но не убивает тело. Нужно бить вдвое, втрое сильнее - или бить по-другому.
  
  - Полная мощность! - крикнул он. - Не жалейте!
  
  Бой. Настоящий, яростный, безнадёжный бой - не катакомбы с бродячими мертвецами, не Кросшор с наёмниками, а бой, в котором враг - быстрее, тяжелее, крепче и его больше.
  
  Ренард рубил мечом, усиленным белой энергией, - его удары оставляли дымящиеся раны, глубокие, страшные, - но гоблины шли дальше, с ранами, которые убили бы человека, но их лишь замедляли. Бран держал щит - огромный, белый, сияющий, - и щит трещал, потому что удары когтей по нему были такой силы, что Бран, огромный Бран, отъезжал назад по земле, и его сапоги оставляли борозды в грунте. Лира билась на фланге - быстрая, точная, невидимая, - но уязвимых мест у гоблинов было мало, каменная кожа отражала заклинания, как скала отражает дождь.
  
  Двадцать. Может, двадцать пять. Против семерых.
  
  Альден бил в полную силу - золотой свет хлестал из его рук, ослепительный, яростный, каждый удар - с вложением всего, всей воли. Один гоблин рухнул - от трёх ударов подряд, в грудь, в голову, в грудь. Второй - от удара мечом Ренарда и заклинания Альдена одновременно. Третий - отползал, дымясь, шевелясь.
  
  Но остальные - напирали. Тяжёлые, неудержимые, как горный обвал, как каменная стена, идущая на тебя. И энергия нежити - густая, давящая - просачивалась сквозь щиты, забиралась под кожу, как ледяная вода.
  
  - Командир! - крик Лиры. - Справа! Ещё группа!
  
  Из-за деревьев - ещё десять. Пятнадцать. С тем же рыком, с теми же мёртвыми глазами.
  
  Тридцать пять. Против семерых. Нет. Не выстоим.
  
  - Отходим! - крикнул Альден. - Все - назад! Боевое отступление! Ренард - арьергард! Бран - щит на группу! Лира - веди!
  
  Они отходили - организованно, тройками, прикрывая друг друга, как тренировались, как вбили в мышцы за месяцы работы. Ренард бил последним - тяжело, яростно, его меч оставлял борозды на серой коже. Бран нёс щит - и нёс на плече Кейла, у которого подогнулись ноги от истощения. Лира вела - чутьём, инстинктом, по звериным тропам, между корнями.
  
  Гоблины шли за ними. Не бежали - шли. Тяжело. Неотвратимо. Как лавина. Как горный обвал. Не торопясь. Зная, что добыча - рядом.
  
  Альден бил - спиной к отряду, лицом к преследователям, золотые вспышки рвали темноту леса. Один гоблин упал. Второй. Но остальные переступали через упавших и шли дальше.
  
  Энергия кончается. Ренард - ранен, плечо. Бран - на пределе. Мы не удержим.
  
  Он коснулся браслета - машинально, между ударами, пальцами, которые уже горели от перенапряжения. Серебро обожгло - горячее, пульсирующее, живое, бьющееся быстро-быстро, как сердце зверя, учуявшего опасность.
  
  Тенвальд. Где ты.
  
  Стук копыт.
  
  Сначала Альден не поверил. Решил - кровь в ушах, потому что в бою шумит кровь, и слышишь то, что хочешь слышать. Но стук стал громче - быстрый, ритмичный, копыта по камням, - и из-за деревьев, из сумерек, из ниоткуда вылетел всадник на чёрной лошади.
  
  Растрёпанные ветром чёрные волосы, горящие чёрные глаза, бледное лицо. И серебристая тьма, текущая из ладоней, из тела, из воздуха вокруг него.
  
  Эйвен.
  
  - За гряду камней! - крикнул он, и его голос - тихий, ровный, Эйвен, который никогда не кричал, - разрезал лес, как клинок, и двенадцать пар мутных глаз повернулись к нему, и двенадцать рыков стихли на мгновение, потому что серебристая тьма ударила их, как имя, которое ты забыл, но тело помнит. - Отходите за гряду! Я закрою контур!
  
  Альден не спросил - откуда, как, почему. Не было времени. Было - доверие. Пять лет доверия, вбитого в кости, в мышцы, в ту часть души, которая отвечает не за разум, а за веру.
  
  - За камни! - рявкнул он отряду. - Все - за камни! Бегом!
  
  Гряда - выступ скальной породы, торчащий из земли, как хребет дремлющего зверя, - была в тридцати шагах. Они бежали. Ренард - последним, хромая, с мечом в руке, с кровью, текущей по предплечью. Бран - с Кейлом на плече. Лира - прикрывая фланг одной рукой, другой - ведя за собой Морвена, у которого тряслись колени.
  
  Альден перепрыгнул через камни - и обернулся.
  
  Эйвен стоял перед грядой. Один. Спешившись - чёрная лошадка убежала сама, горская, умная, знающая, когда нужно бежать. Стоял - лицом к гоблинам, спиной к людям, тонкий, чёрный силуэт на фоне серого леса, хрупкий, как нарисованный тушью на бумаге.
  
  Он поднял руки.
  
  Серебристая тьма хлынула - не из ладоней. Из него. Из всего тела - из каждой поры, из каждого канала, из того места, где тьма жила с восьми лет, - и упала в землю. В камни гряды, в скальную породу, в корни, в саму ткань горы. И побежала - влево, вправо, вверх - серебристыми нитями, теми самыми, что он плёл на границах своих земель, - только сейчас быстрее, яростнее, горящими не тихим лунным светом, а холодным серебряным пламенем.
  
  Контур замкнулся.
  
  Стена - невидимая для глаз, но ощутимая каждым магом за камнями - встала между ними и гоблинами. Не стена - завеса. Серебристая, мерцающая, сотканная из тьмы, из лунного серебра, из той силы, которая была Эйвена и ничьей больше.
  
  Первый гоблин ударил в неё - всем весом, с разбегу, две с лишним сажени каменной ярости. Завеса вспыхнула серебром. Гоблин отлетел - и покатился по земле, рыча. Второй. Третий. Десятый. Они бились в контур - слепо, яростно, молотя когтями по серебристому свету. Рык - низкий, утробный - сотрясал деревья.
  
  Контур стоял.
  
  Эйвен опустил руки. Повернулся. Его лицо было серым - с ввалившимися глазами и синевой под ними. Но голос - ровный.
  
  - Будьте моими гостями, - сказал он. И слабо улыбнулся.
  
  До замка - два часа пешком. Лошадей собрали по дороге - Эйвенова чёрная кобылка вернулась сама и привела за собой остальных. Ехали молча. Раненые - в сёдлах, поддерживаемые соседями. Кейл - на Брановом гнедом, привалившись к широкой спине.
  
  Альден ехал рядом с Эйвеном. Не спрашивал - пока. Смотрел. На бледное лицо, на руки - ледяные, белые, - на то, как Эйвен сидел в седле: прямо, но с тем напряжением, которое выдаёт человека, удерживающего себя от падения силой воли.
  
  Контур. Против тридцати пяти гоблинов. Мгновенно. Один. Сколько это стоило тебе, Тенвальд?
  
  Замок появился из-за поворота горной дороги - тёплый камень, витражные окна, фонтан во дворе, каменный козёл, пускающий воду. Бранд ждал у ворот - видимо, Эйвен предупредил заранее. Его лицо было каменным, но глаза - тревожными.
  
  - Тётушки, - позвал Эйвен, спешиваясь. Его голос был тихим, но в замке Тенвальд тихие голоса слышали все - так было устроено: камни несли звук, как река несёт лодку. - Нам нужно разместить отряд белых магов. Умыть, накормить, подлатать и уложить спать.
  
  Хельга появилась мгновенно - как появляются люди, для которых забота о других есть не обязанность, а способ дышать. За ней - Бригит, с корзиной зелий и мазей. За ней - Марет, с пронзительным взглядом серых глаз, который уже оценивал каждого вошедшего, считая раны, как считают монеты. За ней - Мирена, рыжая, с охапкой полотенец.
  
  Замок принял их - целиком, сразу, без вопросов, без колебаний, как принимает тёплая вода - до самых костей.
  
  Бригит осматривала раненых - мягкие руки, тихий голос, прикосновения, от которых боль уходила, как туман уходит от солнца. Ренарду - плечо, глубокий разрез от когтя, рваный, кровоточащий. "Царапина", - буркнул он. "Глубокая царапина, которая воспалится к утру, если не обработать", - поправила Бригит и наложила мазь, от которой Ренард зашипел сквозь зубы, а потом выдохнул - медленно, облегчённо. Брану - ушибы и ссадины, налитые синим. Кейлу - истощение, рвущий кашель, зелье Марет в три глотка.
  
  Хельга командовала - тихо, чётко, без суеты. Слуги тащили тюфяки в большой зал - толстые, набитые горской шерстью. Накрывали столы - свежий хлеб, тёмный сыр, холодное мясо, горячий бульон из баранины с травами, от которого по всему залу поплыл запах, от которого хотелось закрыть глаза и заплакать. Камин горел - бездымный, ровный, тёплый.
  
  Маги Альдена - шестеро, измотанные, в грязи и крови, с глазами, в которых ещё стоял бой, - входили в зал и останавливались. Потому что их встречали не казармы с деревянными нарами и холодной водой из бочки. Их встречали - тёплые руки, горячая еда, мягкие постели, тихие голоса, запах сдобы и трав, и тепло, идущее отовсюду - из стен, из пола, из самих камней замка.
  
  Лира - жёсткая, невозмутимая Лира - села за стол, взяла кружку с бульоном, отпила и замерла. Посмотрела на Альдена. Потом - на Эйвена, который стоял в дверях, бледный, прислонившись к косяку.
  
  - Командир, - сказала она. - Это - твой чёрный маг?
  
  - Это - мой побратим, - ответил Альден.
  
  Лира кивнула. Отпила ещё. Посмотрела на бульон в кружке так, как смотрят на вещи, которые не ожидали найти.
  
  - Хороший побратим, - сказала она.
  
  Бран сидел на тюфяке - огромный, рыжий, с перевязанной рукой - и ел хлеб с сыром, и жевал медленно, сосредоточенно, и его глаза блестели, и он не стеснялся этого, потому что хлеб был тёплым, и сыр был настоящим, и кто-то дал ему одеяло - шерстяное, мягкое, пахнущее горскими травами.
  
  Ренард стоял у камина. Смотрел на огонь. Правое плечо - перевязано, мазь Бригит уже работала, тупая боль сменилась тёплым покалыванием. Он молчал. Когда Хельга подошла и протянула ему кружку - горячую, пахнущую мёдом и чем-то крепким, - он посмотрел на неё, и его серые, тяжёлые глаза смягчились.
  
  - Спасибо, - сказал он. Тихо. Как произносят слово, которое давно не использовали и о котором почти забыли.
  
  ***
  
  Альден нашёл Эйвена в коридоре второго этажа - тот шёл к лестнице, ведущей в башню, и его шаги были неровными, и его рука лежала на стене, как лежит рука человека, который не уверен, что ноги его донесут.
  
  - Тенвальд.
  
  Эйвен обернулся. Его лицо - серое, осунувшееся, с провалившимися глазами - было лицом человека, который отдал всё и стоял на том, что осталось.
  
  - Контур, - сказал Альден. - Против тридцати пяти. Один. Без подготовки.
  
  - С подготовкой, - поправил Эйвен. И в его голосе - даже сейчас, даже вот так, на грани - было привычное ворчание, от которого у Альдена что-то сжалось в груди. - Я ждал тебя. Три дня. Знал, откуда ты придёшь, и знал, на что нарвёшься. Камни были размечены заранее - я разметил ключевые точки вдоль гряды. Оставалось только замкнуть.
  
  - Три дня, - повторил Альден. - Ты три дня сидел в лесу и ждал.
  
  - Не сидел. Размечал. Изучал. Наблюдал. Их повадки, их маршруты, их... - Он замолчал. Посмотрел на Альдена. - У тебя жар.
  
  Альден моргнул.
  
  - Что?
  
  - Жар. Ты перегрелся. Выложился полностью в бою - белая энергия перегрела каналы. Я чувствую - от тебя идёт жар, как от печи. Ты не заметил?
  
  Альден поднял руку, коснулся лба. Горячий. Мокрый. Он действительно не заметил - в бою, в отступлении, в заботе о раненых, - не заметил, что горит.
  
  - Ничего, - сказал он. - Отдохну - пройдёт.
  
  - Пройдёт. После зелья и сна.
  
  - А ты? - Альден посмотрел на него - остро, прямо. - Ты-то как? Контур. Три дня в лесу. Сердце.
  
  - Устал, - сказал Эйвен. Просто. Без героизма, без преуменьшения. - Очень устал. Контур забрал много. Но - ничего не повреждено. Просто нужен отдых.
  
  - Тебе - отдых? - Альден хмыкнул. - Это было бы впервые.
  
  - Не ворчи. Ты звучишь как Марет.
  
  - Марет - мудрая женщина. Она бы тебя отругала.
  
  - Она и отругает. Она ждёт меня внизу с тем выражением лица. Ты знаешь - с тем.
  
  - Знаю. Ей нельзя перечить.
  
  - Значит - пойдём. Но сначала - ты. В кровать. Зелье и сон.
  
  - Тенвальд...
  
  - Не спорь. Пойдём.
  
  Комната Альдена. Окно на восток - тёмное, ночное, с горами, вырезанными из черноты, с далёкими звёздами, мерцающими, как серебряные искры. Золотое одеяло на кровати. Камин - горящий, тёплый. Книга стихов на полке.
  
  Эйвен усадил его на кровать. Стянул с него сапоги - молча, без спроса, привычно, как стягивают сапоги с человека, который слишком вымотан, чтобы делать это сам. Альден не сопротивлялся. Не потому что не мог - потому что это был Эйвен, и с Эйвеном не нужно было притворяться.
  
  Зелье. Маленький флакон - из запасов Марет, горький, с привкусом серебряного мха и чего-то холодного, от чего жар отступил, как отступает волна от берега. Альден выпил, скривился.
  
  - Гадость.
  
  - Действует.
  
  - Одно другому не мешает.
  
  Эйвен уложил его. Одеяло - золотое, с вышитыми солнцами - легло тяжело и тепло, и Альден выдохнул, и его тело - каждая мышца, каждый перегретый канал - наконец отпустило. Как будто замок знал, что он вернулся, и позволил ему перестать держаться.
  
  Эйвен сел рядом на край кровати, положил ладонь на лоб Альдена. Ледяную ладонь, руку чёрного мага, вечно холодную, - и жар под ней отступил. Не от магии - от прикосновения.
  
  - Тенвальд, - пробормотал Альден. Глаза закрывались. Зелье работало. Тепло одеяла. Холод ладони на лбу. Пульс браслета на запястье. - Что это было? Эти существа? Откуда?
  
  - Завтра, - сказал Эйвен. - Всё - завтра. Сейчас - спи.
  
  - Мне нужно...
  
  - Тебе нужно спать. Ты вымотан, у тебя жар, и если не уснёшь - я позову Марет. А она заставит уснуть способом, после которого ты неделю будешь чувствовать вкус её настойки.
  
  - Угрозы...
  
  - Обещания.
  
  Альден хмыкнул - слабо, сонно, едва слышно. Его глаза закрылись. Рука с серебристым браслетом лежала поверх одеяла, и браслет мерцал, и пульс в нём совпадал с пульсом в золотом браслете на запястье Эйвена, и на мгновение - два сердца стучали в унисон. Одно - ровное, горячее. Другое - неровное, тихое.
  
  Альден уснул.
  
  Эйвен сидел, ледяная рука на горячем лбу. Чувствовал жар - чужой, белый, обжигающий - и свой холод, вечный, привычный, ставший частью тела, как дыхание. И точку равновесия между ними - ту точку, где огонь и лёд не воюют, а мирятся.
  
  Он сидел, пока лоб под его ладонью не остыл. Пока дыхание Альдена не выровнялось. Пока лицо не разгладилось - и золотой принц, командир, сын Элеоноры и Эдварда Валерон стал тем, кем был: восемнадцатилетним юношей, уснувшим после битвы, в чужом замке, под золотым одеялом с вышитыми солнцами.
  
  Эйвен убрал руку. Встал - медленно, держась за спинку кровати. Постоял - глядя на спящее лицо, на золото волос на подушке, на серебристый браслет, мерцающий на запястье. Потом вышел - тихо, не закрывая дверь, как всегда, - и пошёл вниз.
  
  К Марет. Которая ждала его в кабинете - с тем самым выражением пронзительных серых глаз, которое не предвещало ничего, кроме правды.
  
  Потому что Альден спал. А война - не спала.
  
  И у Эйвена Тенвальда, восемнадцатилетнего главы рода с повреждённым сердцем и тремя бессонными ночами за плечами, было много дел до рассвета.
  
  Глава 41. До рассвета
  
  Альден проснулся от тишины.
  
  Не от шума - от его отсутствия, - тишина горского замка была оглушительной. Только камин потрескивал, тихо, ровно, и где-то далеко, за стенами, ветер гладил горы.
  
  Он лежал под золотым одеялом, заботливо укрытый до подбородка - не так, как укрывают себя сами, а так, как укрывает кто-то другой: подоткнув края, расправив складки. Жар отступил, но не ушёл - пульсировал внутри, как угли под пеплом.
  
  Он сел. Комната Альдена - его комната, с восточным окном и вышитыми солнцами - была тёмной, тёплой, знакомой. Дверь в комнату Эйвена - открыта, как всегда. За ней - темнота. Пустая.
  
  Не спит.
  
  Альден встал. Босые ноги на тёплом камне. Вышел на лестницу, вниз.
  
  Замок спал. В большом зале - его маги. Шестеро, разложенные на тюфяках, укрытые одеялами - тяжёлыми, пахнущими шерстью и лавандой. Ренард храпел - тихо, мерно, как далёкий гром. Бран лежал, раскинув руки, и занимал полтора тюфяка. Лира - свернувшись, как кошка, одно ухо наружу, даже во сне слушая.
  
  У дальней стены, у камина, на полу - Эйвен, прислонившись спиной к тёплому камню стены, вытянув ноги, с большой глиняной чашкой в руках. Из чашки поднимался пар. Запах - горький, травяной, - тётушкин отвар, из тех, что варят для тех, кому нельзя спать, но нужно.
  
  Он смотрел перед собой - не на огонь, не на стену, не на спящих. Куда-то дальше. Туда, где за камнем и деревом и горами его серебристая паутина дрожала на контуре, удерживая тридцать существ, в которых жизнь сплелась со смертью.
  
  Альден подошёл тихо, бесшумно - не так бесшумно, как Рован или Лира, но достаточно, чтобы не разбудить спящих. Сел рядом - на пол, спиной к стене, плечом к плечу. Как в башне. Как всегда.
  
  Камень стены был тёплым. Горячие источники грели его изнутри. Пол - тоже тёплый. Весь замок - как живое существо, дышащее теплом.
  
  - Почему ты не спишь? - спросил Альден. Тихо. Чтобы не нарушить сон тех, кто мог спать.
  
  - Не могу, - ответил Эйвен. Его голос был ровным. Он не повернул головы, не оторвал взгляда от невидимого. - Контур. Нужно следить до утра. На рассвете их сила ослабеет, они - дети тьмы, солнце для них тяжело, даже в таком состоянии. Тогда можно будет отпустить.
  
  - Сколько ты не спал?
  
  - Не важно.
  
  - Тенвальд.
  
  - С позавчера. Не важно.
  
  Альден посмотрел на него. На серое лицо, на тёмные круги, на руки - обхватывающие чашку, ледяные, с синеватыми ногтями. На глаза - чёрные, огромные в полутьме, - устремлённые куда-то, где серебристые нити дрожали на ветру.
  
  - Ты можешь спокойно отдыхать, - добавил Эйвен. - Замок защищён. Мои контуры держат. До утра ничего не случится.
  
  - Я посижу с тобой, - сказал Альден.
  
  Эйвен повернул голову - впервые. Посмотрел на него. В его глазах - за усталостью, за напряжением, за тем невидимым трудом, который он нёс всю ночь, - мелькнуло что-то тёплое. Мягкое. Благодарное.
  
  - Ладно, - сказал он.
  
  Они сидели. Камин потрескивал. Спящие дышали. Мир за стенами - молчал.
  
  Альден поднял руку. Взял руку Эйвена - ту, что не держала чашку, - и приложил к своему лбу. Ледяные пальцы на горячей коже. Жар встретил холод, и точка равновесия нашлась мгновенно - как находилась всегда.
  
  - Как же хорошо, - выдохнул Альден.
  
  Эйвен не убрал руку. Держал - ладонь на лбу, пальцы у виска, - и его холод уходил в чужой жар, а чужой жар грел его, и обоим становилось легче, и мир на несколько мгновений стал простым.
  
  Так они сидели. Двое - на полу, у камина, в спящем замке. Чёрный маг и белый. Лёд и огонь. Побратимы.
  
  Эйвен пил отвар - медленно, глоток за глотком, не отрывая ладони от лба Альдена. Альден закрыл глаза. Не спал - просто сидел, с ледяной рукой на лбу, и дышал, и слушал, как бьётся в серебристом браслете сердце - то, что стучало рядом, за рёбрами, в двух ладонях от его собственного.
  
  Часы шли. Ночь истончалась. За витражными окнами - чернота медленно выцветала в серое, серое - в синее, синее - в то предрассветное свечение, которое ещё не свет, но уже обещание.
  
  Эйвен следил за контуром - неотрывно, всей паутиной, каждой нитью. Он чувствовал гоблинов - их тяжёлые тела, их мутную ярость, их удары по серебристой завесе, которые становились всё слабее. Тьма отступала. Солнце, ещё невидимое, уже давило на них - сквозь горы, сквозь камень, - и они чуяли его, и пятились, и рычали.
  
  Альден задремал, привалившись к плечу Эйвена, как тогда, у костра. Золотые волосы - на чёрной ткани. Горячий лоб - у его шеи.
  
  Эйвен не двигался. Держал. Как держал у костра - всю ночь, не шевелясь, потому что кто-то ему доверился, и это доверие было священнее любого заклинания.
  
  Рассвет.
  
  Солнце ударило из-за хребта - золотое, яростное, летнее-осеннее, - и витражные окна большого зала вспыхнули, заливая спящих цветным светом. Красный, синий, золотой - пятна на одеялах, на лицах, на стенах.
  
  Эйвен почувствовал - мгновенно, всей паутиной, - как контур на гряде дрогнул. Гоблины отступали. Солнце гнало их - обратно, в лес, в темноту, туда, откуда пришли. Они уходили - тяжело, неохотно, рыча, - но уходили.
  
  Он подождал. Десять минут. Двадцать. Паутина дрожала - всё тише, тише. Последний гоблин - огромный, с шрамом на груди от удара Ренарда - развернулся, зарычал в сторону контура и ушёл.
  
  Эйвен отпустил контур. Серебристая завеса - та, что стояла всю ночь, - осыпалась мерцающей пылью и растаяла в утреннем воздухе.
  
  Он осторожно пошевелился.
  
  Альден проснулся мгновенно. Поднял голову. Глаза - синие, ясные, уже не мутные от жара.
  
  - Доброе утро, - сказал Эйвен. И улыбнулся - легко, светло, так, как улыбался редко, но когда улыбался - от этого становилось теплее.
  
  Альден моргнул. Посмотрел на витражное окно - на цветной свет, на горы за стеклом. Потом - на Эйвена.
  
  - Ещё рано, - сказал Эйвен. - Можешь перебраться на что-нибудь более мягкое и спать дальше.
  
  - А ты что собираешься делать? - спросил Альден подозрительно, потому что знал этот тон - тон человека, который не спал двое суток и планирует не спать третьи. - И почему ты в таком хорошем настроении?
  
  - Дел много, - сказал Эйвен. - Так что посплю позже. А настроение... - Он помолчал. Посмотрел на большой зал - на спящих магов, на камин, на витражные окна, на замок, который стоял, грел, держал. - Все дома. Все живы. И ты - здесь, со мной. Я очень рад.
  
  Он сказал это просто. Без выделения, без нажима, без пафоса. Как говорят о вещах настолько очевидных, что выделять их - значит умалять.
  
  Альден посмотрел на него. Долго. Потом:
  
  - У меня тоже много дел, - мрачно. - И я уже выспался.
  
  Эйвен поднял бровь. Протянул руку. Коснулся лба Альдена - проверяя. Потом взял его запястье - два пальца на пульсе, привычным жестом, которому научился у Марет. Считал. Пять секунд. Десять. Удовлетворённо кивнул.
  
  - Жар спал. Пульс ровный. Каналы - подождут подтверждения Марет, но по ощущениям - восстанавливаются. Ладно. - Он встал. Протянул руку Альдену. - Пойдём мыться. Пока все спят и у нас есть время.
  
  Он потащил Альдена наверх - в свою башню, на четвёртый этаж, в комнату, которую Альден видел мельком вчера ночью и не успел рассмотреть. Сейчас - рассмотрел.
  
  Комната Эйвена была - Эйвеном. Не роскошная, не аскетичная. Кровать - широкая, из горского дуба, с одеялом в серебряных звёздах. Стол - заваленный бумагами, картами, склянками. Книжные полки - до потолка. Витражное окно - горы в утреннем свете. И - тепло, повсюду тепло, от источников, от камина, от самих стен.
  
  Эйвен открыл шкаф. Перебрал одежду - быстро, точно, как перебирает инструменты мастер, знающий каждый на ощупь.
  
  - Мы примерно одного роста, - сказал он, оглядывая Альдена оценивающе. - Ты, конечно, шире в плечах, но думаю, подойдёт.
  
  Он выбрал два комплекта. Выложил на кровать - рядом, зеркально. Одинаковые.
  
  Альден посмотрел.
  
  - Тенвальд.
  
  - Да?
  
  - Это... твоя одежда. Одежда главы рода Тенвальд.
  
  - Я знаю, чья это одежда. Она чистая. Твоя - в крови и грязи. Выбор, по-моему, очевиден.
  
  Альден хотел возразить. Не возразил - потому что Эйвен был прав, и потому что его собственная одежда действительно была в крови и грязи, и потому что спорить с Эйвеном об очевидном было так же бессмысленно, как спорить с Хельгой о пирогах.
  
  Купальни - те самые, знаменитые, с тремя бассейнами и свечами в нишах. Пар, минералы, тепло. Они вымылись - быстро, по-деловому, без роскоши неспешности, - и каждый выбрал бассейн по себе.
  
  Эйвен - горячий. Почти кипяток, от которого поднимался густой пар и кожа краснела. Он опустился в воду по шею, и его лицо - серое, измотанное - разгладилось, и закрытые глаза дрогнули, и руки - ледяные, белые - порозовели. Лёд в жилах, вечный спутник чёрного мага, отступал перед горячей водой, как отступает ночь перед рассветом.
  
  Альден - холодный. Ледяная горная вода, от которой перехватывало дыхание и сводило мышцы, и в которой он лежал, блаженно раскинув руки, потому что его обожжённые каналы пели от счастья, и жар, тлевший под кожей, наконец гас.
  
  Потом - одежда.
  
  Нижнее - чёрный шёлк, тонкий, мягкий, прохладный на коже. Альден натянул его и замер - шёлк был роскошью, которой он не знал даже в доме Валерон, где одежда была качественной, но функциональной. Этот шёлк был другим. Он был - удовольствием.
  
  Основное - мягкая шерсть, чёрная, плотная, той выделки, которая бывает только в горах, где овец стригут в полнолуние и прядут на ручных веретёнах. Серебряная вышивка по канту - тонкая, ровная, узор из горских звёзд и горных козлов, древний орнамент рода Тенвальд. Одежда сидела хорошо - чуть уже в плечах, но - хорошо.
  
  Мантия. Чёрная. Расшитая серебром - не украшениями, а заклинаниями. Защитные руны, вплетённые в ткань, - Альден чувствовал их белой энергией: тонкие, точные, серебристые, пульсирующие тьмой Эйвена. Герб рода Тенвальд - на груди, слева, над сердцем: расколотая звезда.
  
  Альден посмотрел на себя в зеркало - старое, в серебряной раме, стоящее у стены купальни.
  
  Из зеркала на него смотрел - чужак. Золотые волосы - мокрые после купания, убранные назад, без привычной синей ленты. Синие глаза. Загорелое лицо. И - всё остальное: чёрное. Чёрный шёлк. Чёрная шерсть. Серебряная вышивка. Чёрная мантия с чужим гербом.
  
  Альден Валерон в одежде дома Тенвальд.
  
  - Да, - сказал он задумчиво, не отрывая взгляда от зеркала. - Мне в таком виде только брату показаться. У него случится удар.
  
  Эйвен - уже одетый, в точно такой же чёрной одежде, только сидящей на нём как влитая, как вторая кожа - расхохотался, звонко, искренне, запрокинув голову, так, как смеялся крайне редко, и его смех отразился от каменных стен купальни и зазвенел, как вода в горном ручье.
  
  - Ну смейся, смейся, - Альден повернулся от зеркала, но и сам не удержался - улыбка расползалась по лицу, широкая, непослушная. - Я тебе ещё отомщу за это.
  
  - Хорошо, - сказал Эйвен, вытирая глаза. - Обязательно. Принято. Отомсти.
  
  - Заставлю тебя надеть белое с золотом. С гербом Валерон. И проеду с тобой по столице.
  
  - Не переживу.
  
  - Вот и я - не переживу. Мы квиты. - Альден одёрнул мантию. Посмотрел на герб - расколотую звезду- и его лицо стало серьёзнее. Он коснулся вышивки кончиками пальцев. - Красиво, - сказал он тихо. - По-настоящему красиво.
  
  - Тебе идёт чёрное, - сказал Эйвен. Просто. Как факт.
  
  - Не говори этого Кристиану.
  
  - Не скажу. Пойдём. Посмотрим, кто проснулся. Нам нужен общий сбор и план действий.
  
  Альден шагнул к лестнице. Остановился.
  
  - А завтракать?
  
  - Будем строить планы за завтраком.
  
  - Тенвальд.
  
  - Да?
  
  - Твоя тётушка Хельга - она ведь...
  
  - Она уже на кухне. С четырёх утра. Я слышал, как она гремела котлами, когда ты спал у меня на плече.
  
  - Эта женщина - достояние королевства.
  
  - Я знаю. Пойдём.
  
  Они поднялись из подземелья вместе - двое в одинаковых чёрных мантиях, с серебряной вышивкой и гербом рода Тенвальд, - и утренний свет из витражных окон упал на них, окрасив золотые волосы одного и чёрные другого в один и тот же цвет: сказочный, нездешний, тёплый.
  
  Замок просыпался. Голоса, шаги, звон посуды. Запах - хлеба, и каши, и мяса, и чего-то сладкого, от чего сводило желудок.
  
  Впереди - завтрак. Сбор. Планы. Война.
  
  Но пока - пока они шли рядом, плечом к плечу, в одинаковой одежде, и Альден Валерон в чёрном с серебром выглядел так, словно всегда здесь был, и Эйвен Тенвальд рядом с ним выглядел так, словно наконец перестал быть один.
  
  И фонтан во дворе журчал. И горы стояли. И Хельга гремела на кухне.
  
  И мир - пока - держался.
  
  Глава 42. Военный совет
  
  Замок просыпался.
  
  Маги Альдена поднимались - один за другим, медленно, с тем осторожным удивлением, с которым просыпаются в незнакомом месте после тяжёлого дня. Тюфяки - мягкие, настоящие, не казарменные. Одеяла - тёплые, пахнущие лавандой. Камин - горящий, ровный. И запах - запах свежего хлеба и горячей каши, от которого желудок просыпался раньше, чем голова.
  
  Ренард сел первым. Осмотрелся - привычка ветерана. Потолок - каменный, с гобеленами. Окна - витражные, горящие утренним светом. Стол - длинный, дубовый, уже накрытый. И двое у дальнего конца стола - стоящие рядом, в одинаковых чёрных мантиях с серебряной вышивкой.
  
  Ренард моргнул.
  
  Альден Валерон - его командир, его золотой мальчишка, его надежда и головная боль - стоял в чёрной одежде рода Тенвальд. Чёрный шёлк, чёрная шерсть, серебряная вышивка, чужой герб на груди - расколотая звезда. Золотые волосы, убранные назад без ленты, делали его непривычно строгим, непривычно чужим. Как будто кто-то взял солнце и вставил его в ночное небо.
  
  Рядом - Эйвен Тенвальд. В такой же мантии - только на нём она была своя, родная, как кожа. Чёрные волосы, чёрные глаза, бледное лицо. Они стояли - золотой и чёрный, в одинаковом, - и на их запястьях мерцали браслеты: серебристый и золотой.
  
  Парные.
  
  Лира проснулась второй. Посмотрела на Альдена. Потом на Эйвена. Потом - на браслеты. Её глаза - быстрые, разведческие, замечающие всё - задержались на серебре и золоте. Она ничего не сказала. Но посмотрела на Альдена с выражением, которое говорило: Ах, вот оно что. Теперь многое понятнее.
  
  Бран проснулся третьим - сел, стукнулся головой о низкую балку, потёр макушку, увидел командира в чёрном и открыл рот.
  
  - Командир, - сказал он. - Вы...
  
  - Мою одежду стирают, - ровно ответил Альден. - Это одежда хозяина замка. Других вариантов не было.
  
  - Вам... идёт? - неуверенно предложил Бран.
  
  - Спасибо, Бран. Молчи.
  
  Маги просыпались, собирались к столу - и каждый, один за другим, бросал взгляд на командира в чёрном. Кто-то - быстрый, как Лира. Кто-то - долгий, как Ренард. Кто-то - ошеломлённый, как Бран. Но все - заметили. И все - поняли.
  
  Браслеты. Одинаковые мантии. Слова Альдена вчера ночью: "Это мой побратим." И сейчас - двое, стоящие рядом, в одинаковом, как две стороны одной монеты.
  
  Тот самый чёрный маг. Тот, из-за которого командир чуть не поругался с братом. Тот, ради которого они мчались на северную границу.
  
  Ренард смотрел на Эйвена - оценивающе, как смотрел когда-то на Альдена в первый день. Чёрный маг. Молодой - моложе командира? Нет, старше, но выглядит... хрупким. Бледный, худой, тонкий. Не воин. Но - вчера ночью этот хрупкий юноша поставил контур, который удержал тридцать гоблинов. Один. Мгновенно.
  
  Не хрупкий, - решил Ренард. - Опасный.
  
  Альден выждал, пока все соберутся.
  
  - Это - Эйвен Тенвальд, - сказал Альден. - Глава рода Тенвальд, хозяин этого замка. Первый ученик нашего выпуска. Мой друг. Лучший, какой у меня есть. Без него мы вчера не вернулись бы.
  
  Эйвен чуть наклонил голову - приветствие, не поклон.
  
  - Добро пожаловать в мой дом, - сказал он. - Ешьте. Разговоры - после каши.
  
  Хельга вошла - с дымящимся котлом, с хлебом, с маслом, с мёдом, с той необъяснимой решимостью, с которой она подходила к каждому приёму пищи, как полководец к сражению. За ней - Мирена, с кувшинами молока и чая. Слуги несли тарелки, ложки, кружки.
  
  Маги ели. Жадно, молча, сосредоточенно - так едят люди, которые вчера чуть не умерли и сегодня обнаружили, что живы и что кто-то сварил для них кашу. Горская каша - густая, с маслом, с мёдом, с чем-то травяным, от чего по телу разливалось тепло. Хлеб - свежий, тёплый, тяжёлый. Молоко - козье, густое.
  
  Ренард ел молча и смотрел на Хельгу. Потом - на Бригит. Потом - на Марет, которая стояла у стены и смотрела на Эйвена тем взглядом, от которого хотелось выпрямить спину.
  
  Семья, - понял Ренард. - Не слуги. Семья. Дядя, тётки, братья. Они - его.
  
  Когда тарелки опустели и Хельга унесла котёл, Эйвен заговорил.
  
  Он не встал - остался сидеть, потому что вставать и говорить стоя было для тех, кому нужно производить впечатление, а Эйвен производил впечатление тем, что говорил тихо, и каждый замолкал, чтобы услышать.
  
  - То, что вы видели вчера, - начал он, - это лунные гоблины. Лунари. Не нежить - живые существа. Древний народ, живущий в горах. Обычно они разумны, мирны и сторонятся людей. То, что вы видели - не обычно. Их разум вырван. Заменён энергией нежити. Кто-то превращает их в армию.
  
  Тишина. Маги слушали - одни настороженно, другие недоверчиво, третьи - просто внимательно.
  
  - Их много, - продолжил Эйвен. - Гораздо больше, чем те тридцать, которых вы встретили. Орды. Тысячи. Они движутся с севера на юг. И если их не остановить - они дойдут до человеческих земель.
  
  - Кто это делает? - спросила Лира.
  
  - Не знаю. Пока. Знаю, что он связан с силой, которая древнее нашей магии. - Эйвен не стал произносить имя Лорда Праха. Не здесь. Не сейчас. - И знаю, что нечисть, которой стало больше повсюду, - побочный эффект. Она бежит от орд. Как звери бегут от пожара.
  
  - А слухи? - спросил Ренард. Прямо. Тяжело. - Слухи о чёрных магах? Что они разводят нечисть?
  
  Эйвен посмотрел на него. Спокойно.
  
  - Организованная кампания. Кто-то сеет их намеренно. Возможно - тот же, кто извращает гоблинов. Если люди будут бояться чёрных магов - они не обратятся к ним за помощью, когда орды придут. А чёрные маги - единственные, кто может эффективно бороться с нежитью внутри гоблинов.
  
  Тишина - другая. Тяжёлая. Понимающая.
  
  Эйвен достал из-под стола свиток - плотный, запечатанный серебряным воском, с его личной печатью.
  
  - Вы должны вернуться в столицу, - сказал он и передал свиток Альдену. - Здесь - всё, что мне удалось узнать. Расположение орд, направление движения, оценка численности, природа искажения. Потом ознакомитесь. Это нужно донести до короля. Напугать его. По-настоящему, чтобы он немедленно начал собирать армию. У нас мало времени.
  
  Альден взял свиток. Повертел в руках. Посмотрел на Эйвена - тем взглядом, который за пять лет научился читать за его спокойствием всё, что Эйвен не говорил вслух.
  
  - Дальше, - сказал Альден.
  
  - Сегодня - отдых, - продолжил Эйвен. - Подготовка к дороге. Марет и Бригит осмотрят раненых, дадут зелья на дорогу. Завтра на рассвете выходим. Я провожу вас до Орлиного ущелья - там переночуем в пещерах. Утром выйдете из долины на равнину, на открытом пространстве гоблины преследовать не станут, солнце для них мучительно. Оттуда - до столицы.
  
  - А ты? - спросил Альден.
  
  - По дороге, - Эйвен протянул второй свиток, - занесёте это в академию. Сольберг и Нокс должны знать. Они примут меры.
  
  - Эйвен. А ты.
  
  - Я от Орлиного ущелья сверну в лунные горы. Мне нужно найти лунных гоблинов, которые ещё в своём уме. Они должны знать больше - кто это делает, откуда, как.
  
  Альден положил оба свитка на стол. Медленно. Аккуратно.
  
  - Это, - сказал он, - очень плохой план.
  
  - Хорошо, - Эйвен откинулся на стуле. - Мы затем и собрались, чтобы обсудить. Ваши предложения.
  
  - Ты поедешь с нами в столицу, - сказал Альден. - Ты сможешь всё объяснить гораздо лучше нас. Ты видел видение Госпожи. Ты знаешь гоблинов. Ты - первый ученик выпуска, крылатый маг. Тебя послушают.
  
  - Нет, - сказал Эйвен. И его голос был тем тихим, ровным, непреклонным, который Альден знал и который означал: решение принято. - Мы потеряем время. Дорога в столицу - четыре дня. Обратно - четыре. Аудиенция, объяснения, споры - ещё неделю, если повезёт. Две - если нет. У нас нет двух недель. К тому же... - Он помолчал. - В столице сейчас не жалуют чёрных магов. Я - чёрный маг. Молодой. Неизвестный. С историей о видениях богини и армии гоблинов. Мне не поверят. Хуже - я дам тем, кто распускает слухи, живое подтверждение: "смотрите, чёрный маг пугает нас нежитью". Я сделаю только хуже.
  
  - Ты не сделаешь хуже. Ты - первый ученик...
  
  - Альден. - Мягко. Терпеливо. - Ты - золотой принц. Сын Элеоноры Валерон. Командир королевского отряда. Белый маг. Тебя - послушают. Мне - не поверят. Это не справедливо, но это правда. И сейчас важнее правда, чем справедливость.
  
  Альден стиснул зубы. Посмотрел на свиток. На Эйвена. На свиток.
  
  - Тогда я пойду с тобой, - сказал он. - В лунные горы.
  
  - Это невозможно, - Эйвен вздохнул. Тот вздох, который означал: я знал, что ты это скажешь, и я знал, что мне придётся объяснять. - Я не могу вести белого мага к лунным гоблинам. Они - дети тьмы. Белая энергия для них - как яркий свет для глаз после темноты. Болезненна. Враждебна. Если я приду к ним с белым магом рядом - они решат, что я привёл врага. Даже те, кто ещё в своём уме.
  
  Альден замолчал. Его руки лежали на столе - сжатые в кулаки, костяшки белые. Он знал, что Эйвен прав. Он знал - и это знание было хуже любого удара.
  
  - Ты один, - сказал он. Мрачно. Тяжело. - Никуда. Не пойдёшь. Это безумие. Один - к толпе диких гоблинов, по горным лесам, с волками и медведями. С твоим сердцем.
  
  - Ты боишься, что меня, крылатого чёрного мага, съедят волки? - и в голосе Эйвена мелькнуло - на секунду - что-то, похожее на улыбку.
  
  - Я боюсь, - Альден не улыбнулся, - что ты, крылатый чёрный маг, будешь один, без поддержки, без целителя, без никого, в горах, полных существ, от которых мой отряд еле унёс ноги. И если что-то случится - я буду за сотни миль. Снова. Как всегда.
  
  Тишина за столом была абсолютной. Маги не двигались. Домашние - тоже. Ренард смотрел на Альдена - на его кулаки, на его лицо, на серебристый браслет, мерцающий на запястье, - и видел то, что узнал ещё в первый месяц: командир, который не может защитить того, кого любит. Самый страшный кошмар любого командира.
  
  - Не ругайтесь.
  
  Голос - звонкий, девичий, с тем упрямством, которое не прячется и не извиняется - прорезал тишину, как нож.
  
  Мирена.
  
  Она сидела рядом с Бригит - рыжая, веснушчатая, босая под столом, - и до этого момента молчала, что было для неё подвигом, равным укрощению дракона. Но сейчас она смотрела на Эйвена - прямо, решительно, с выражением, которое Эйвен знал с детства и которое означало: спорить бесполезно.
  
  - Эйвен, - сказала она. - Я пойду с тобой.
  
  Тишина. Другая.
  
  - Ты что, - сказал Эйвен, и его голос потерял всю ровность, всю невозмутимость, всё то, что делало его Эйвеном, - это слишком опасно. Мирена, нет.
  
  - Что, меня ёжики загрызут? - Мирена вздёрнула подбородок. Веснушки на её носу горели, как искры. - Я инициированная лесная ведьма. Мне ничего не угрожает в лесу. Лес - мой дом. Звери - мои друзья. Волки, которыми тебя пугает Альден, придут и лягут у моих ног. Медведи - уйдут с дороги. Я владею защитной магией, целительством - не хуже тётушки Бригит, она сама скажет, - и я могу общаться с каждым зверем и каждой птицей от этих гор до моря.
  
  Она встала. Маленькая - ниже всех за столом, рыжая, босая, в простом платье. И - непреклонная.
  
  - Я буду тебе полезнее любого мага, - сказала она. - Я найду тропы, которых нет на карте. Я учую опасность раньше, чем ты учуешь её магией. Я вылечу тебя, если понадобится - а понадобится, потому что ты не умеешь не обжигать каналы. И самое главное - я не белый маг. Моя энергия - природная. Лесная. Ведьмовская. Лунным гоблинам она не враждебна. Она - нейтральна. Может быть - даже родственна.
  
  - Мирена, - начал Эйвен.
  
  - Нет, - она подняла руку. - Не "Мирена". Выслушай. Ты не можешь идти один - Альден прав. Альден не может идти с тобой - ты прав. Белый маг не может, другой чёрный маг - далеко, а Кейран - в академии. Я - единственный вариант. И ты это знаешь.
  
  Эйвен смотрел на неё. На девочку, с которой он вырос. На рыжую, босую ведьмочку, которая в восемь лет вытащила его из горячки, сидя рядом и напевая колыбельные. На дочь Бригит, унаследовавшую материнский дар и отцовское - невесть чьё - упрямство.
  
  Он посмотрел на Бригит. Бригит молчала. Её мягкое лицо было бледным, но спокойным - спокойствием матери, которая знает, что её дочь выросла, и что удержать её невозможно, и что отпустить - больно, но правильно.
  
  - Бригит, - сказал Эйвен. - Скажи ей.
  
  - Она права, - тихо ответила Бригит. - Она справится. Я её учила.
  
  Эйвен посмотрел на Марет.
  
  - Девочка знает лес лучше любого следопыта, - сказала Марет. Сухо. Как факт. - И целительство у неё - моё. Этого достаточно.
  
  Эйвен посмотрел на Бранда.
  
  Бранд молчал. Его каменное лицо было неподвижным. Потом он кивнул - один раз, тяжело.
  
  Эйвен посмотрел на Альдена.
  
  Альден смотрел на Мирену - долго, оценивающе, тем взглядом, которым смотрел на своих магов перед боем. Потом перевёл взгляд на Эйвена.
  
  - Она права, - сказал он. Мрачно. Неохотно. Но - честно. - Это лучше, чем один.
  
  - Это всё ещё плохой план, - сказал Эйвен.
  
  - Других нет, - ответила Мирена. И села. И взяла кусок хлеба. И откусила. Как будто вопрос был решён, и всё, что оставалось - позавтракать.
  
  Эйвен закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на стол - на лица, на свитки, на кружки с чаем, на мантию с чужим гербом на плечах Альдена.
  
  - Если мы всё решили, - сказал он, - начнём подготовку.
  
  И замок Тенвальд - тёплый, старый, стоящий в горах, как стоял сотни лет, - ожил. Не праздничным весельем, не мирным хозяйственным шумом, а чем-то другим - тем особым движением, которое бывает в доме, когда его обитатели знают, что впереди - дорога, опасность, неизвестность и что нужно собраться, проверить, приготовить и обнять тех, кого любишь, прежде чем уйти.
  
  Война начиналась. Тихо. С завтрака. С каши с мёдом и горского хлеба.
  
  Как начинаются все войны - не с громких слов, а с решения встать и сделать то, что нужно.
  
  Глава 43. Сборы
  
  Первым делом - контур.
  
  Эйвен вышел во двор, пока остальные ещё заканчивали завтрак. Утреннее солнце било в витражные окна замка, и двор был залит цветным светом - красным, синим, золотым, - но Эйвен не замечал. Он стоял у фонтана, закрыв глаза, и его тьма - серебристая, лунная - уходила в землю, в камень, в скальную породу, глубже, глубже, туда, где горячие источники текли по трещинам, где порода была древней и плотней, где спала сила.
  
  Каждый чёрный маг знал - в теории, из учебников, из лекций Нокс, - что под землёй существуют родники чёрной энергии. Места, где тьма поднимается из глубин мира, как вода поднимается из подземных рек. Большинство магов никогда их не видели. Большинство - не смогли бы их открыть. Для этого нужно было чувствовать тьму не как инструмент, а как стихию, как язык, как дыхание земли.
  
  Эйвен чувствовал.
  
  Его серебристые нити уходили вниз - на десять саженей, на двадцать, на пятьдесят, - и нащупывали, и слушали, и искали. Камень. Глина. Скала. Вода. Глубже. Ещё. И - вот. Пульсация. Тихая, ровная, древняя. Родник чёрной энергии, дремлющий в основании горы, на которой стоял замок. Тенвальды знали о нём - все, из поколения в поколение, все чувствовали его тихое присутствие в снах и в стенах. Но ни один за последние три поколения не открывал его. Не было нужды. Контуры, которые ставил отец Эйвена, питались от мага - от его собственной силы, от его каналов. Когда маг умер - контуры умерли тоже.
  
  Так больше не будет. Я сделаю по-другому.
  
  Эйвен потянул - осторожно, нежно, как тянут за нить, не зная, выдержит ли ткань. Как просят - не приказывают. Родник дрогнул. Вздохнул. И - открылся. Чёрная энергия - не его, не человеческая, а земная, первозданная, пахнущая камнем и корнями и тысячелетиями - хлынула вверх по каналу, который он прокладывал для неё, по серебристым нитям, по паутине контура, и влилась в него, как вода вливается в высохшее русло.
  
  Контур вздрогнул. Засиял ярче - не лунным серебром Эйвена, а чем-то более глубоким, тёмным, земным. И ожил по-другому. Не от Эйвена. Не от его сердца, не от его каналов, не от его жизни. От земли. Автономно. Сам.
  
  Эйвен открыл глаза. Покачнулся - привычно, от головокружения, которое всегда следовало за слишком глубоким контактом с чужой энергией. Упёрся рукой в край фонтана. Горячий камень под ладонью. Дух источника толкнулся ему навстречу - приветливо, как толкается кот мордой в руку.
  
  Держит. Будет держать без меня. Не вечно - ничто не вечно. Но достаточно долго.
  
  Он привёл тётушек к пограничному камню - Марет и Бригит, двух ведьм, чья природная энергия была слабее чёрной и белой, но тоньше, чувствительнее, ближе к земле.
  
  - Вот, - сказал он, положив руку на камень. Серебристые руны вспыхнули под его ладонью. - Контур подключён к роднику. Он будет работать без меня. Но ему нужен присмотр - как огню в камине нужен присмотр, даже если дрова подкладывать не надо.
  
  Он показал - терпеливо, подробно, как показывает мастер ученикам. Как слушать контур: приложить ладонь к камню, закрыть глаза, почувствовать пульсацию. Ровная - всё в порядке. Рваная - что-то давит на границу. Затихающая - родник слабеет, нужно подождать, он восстановится.
  
  Как регулировать: не силой, нет, ведьмовская энергия слишком слаба для этого. Намерением. Контур был его - его работа, его узор, его серебро, - и он был настроен слушать. Если ведьма скажет ему "усилить" - он усилит. Если "ослабить" - ослабит. Как послушный пёс, оставленный сторожить дом.
  
  - А если что-то прорвётся? - спросила Марет. Прямо. Без обиняков.
  
  - Не прорвётся. Контур выдержит всё, что может прийти из леса. Мелкую нежить - уничтожит сам. Крупную - задержит и оповестит вас. Если придут гоблины - контур их не убьёт, но остановит. Надолго. Достаточно, чтобы укрыться в замке.
  
  - А если придёт много?
  
  - Тогда, - сказал Эйвен, - закройте ворота, активируйте защиту замка и ждите. Я почувствую. Я вернусь.
  
  Марет посмотрела на него. Серые глаза - пронзительные, сухие, без сантиментов.
  
  - Ты уверен, что вернёшься?
  
  - Уверен.
  
  Она кивнула. Потому что Эйвен не говорил "уверен", если не был уверен. И потому что спорить с ним об этом было так же бессмысленно, как спорить с горой о том, что ей лучше быть равниной.
  
  Потом - Бранд.
  
  Они стояли в кабинете - за столом, заваленным картами, свитками, списками, - и Эйвен говорил, быстро, точно, переходя от одного к другому без пауз: запасы зерна на зиму, дрова, ремонт крыши амбара, Торвин проследит, налоги собраны, отложены, мост - укреплён заклинанием, выдержит до весны, если не случится крупного паводка, кузнец - договориться о подковах на зиму, мельница - проверить жернова...
  
  - Эйвен, - сказал Бранд.
  
  Эйвен остановился. Посмотрел на дядю.
  
  Бранд стоял - большой, тяжёлый, основательный, как сами горы, - и его лицо, каменное, неподвижное, на котором эмоции появлялись так же часто, как цветы на скалах, - было другим. Не мягким - нет, Бранд не умел мягкого. Но - открытым.
  
  - Я ухожу, - сказал Эйвен. Тихо. - Но я не оставлю вас без защиты. Контур будет держать. Тётушки справятся. Торвин - с хозяйством. Ты - со всем остальным. Как всегда.
  
  - Я знаю, - сказал Бранд.
  
  - Если что-то случится...
  
  - Я знаю.
  
  - Дядя...
  
  Бранд шагнул вперёд. Обнял его.
  
  Бранд не обнимал. Никогда - или почти никогда. За всё детство Эйвена - может быть, пять раз. Бранд выражал любовь иначе: делом, молчанием, присутствием. Но сейчас - обнял. Тяжело, крепко, так, как обнимают тех, кого отпускают и не знают, увидят ли снова.
  
  - Будь осторожен, глава, - сказал он. Голос - хриплый, низкий. - И поскорее возвращайся.
  
  Эйвен стоял в кольце дядиных рук - и был маленьким, на мгновение, на одну секунду, был снова восьмилетним мальчиком, которого этот человек поднял из пепла и вырастил. Потом - выпрямился. Отступил.
  
  - Вернусь, - сказал он.
  
  ***
  
  Потом - подготовка.
  
  Эйвен носился по замку - другого слова не было, именно носился, с той целеустремлённой энергией, которая появляется у людей, знающих, что времени мало, а дел - гора. Лейфу - указания по конюшне, лошадей не выпускать на дальние пастбища, держать ближе к замку. Торвину - проверить запасы в подвалах, пересчитать, составить список. Слугам - заготовить дрова впрок, больше обычного, зима будет ранней.
  
  Марет - список зелий для дороги, для него и для Мирены, отдельно список того, что оставить замку: укрепляющие, обезболивающие, жаропонижающие. На случай.
  
  Бригит - оранжерея, серебряный мох, сколько можно собрать для зелья Финна, чтобы хватило на месяц, на два.
  
  Магам Альдена - Ренарду, Лире, Брану - зелья на дорогу, мази для ран, сухие пайки. Хельга собирала дорожные сумки - и в каждую клала, помимо необходимого, по свёртку с пирогами и по горшочку мёда, потому что Хельга не отпускала никого из своего дома без еды, даже если этот кто-то - боевой маг с двадцатью годами службы.
  
  Ренард принял свёрток. Посмотрел на Хельгу. Потом - на горшочек мёда. Потом - на Хельгу.
  
  - Горский мёд, - сказала она. - Для вас и для вашего плеча. Мёд на рану - лучше любого зелья.
  
  Ренард открыл рот. Закрыл. Спрятал горшочек в сумку.
  
  - Благодарю, - сказал он. И поклонился. Ветеран - женщине с тёплым голосом и руками, пахнущими сдобой.
  
  ***
  
  Мирена нашла Эйвена на лестнице - между вторым и третьим этажом, на ходу, с тремя свитками в одной руке и флаконом зелья Марет в другой.
  
  - Стой, - сказала она. Встала перед ним - руки в боки, рыжие волосы дыбом, веснушки горят, подбородок задран. Маленькая, рыжая, неумолимая.
  
  - Мирена, мне нужно...
  
  - Ты сегодня ничего не ел.
  
  - Я ел.
  
  - Нет. Я видела. За завтраком ты говорил - четыре часа подряд. Объяснял, показывал, раздавал указания. Ни одного куска хлеба. Ни одной ложки каши. Я считала, Эйвен. Я сидела напротив и считала.
  
  - У меня не было...
  
  - Времени? У тебя не было времени за четыре часа поднести ложку ко рту? Вот эту ложку - вот к этому рту - вот это движение? - Она показала - преувеличенно, издевательски точно. - Сколько ты не спал? Двое суток?
  
  - Мирена...
  
  - Трое. - Она не спрашивала. Она знала. - Трое суток без сна. На одном отваре Марет и упрямстве. Ты открыл родник, восстановил контур, дал указания всему замку, провёл ночь на стене, утром учил тётушек - и при этом не ел, не спал, и Марет уже точит на тебя нож, потому что ты пропустил утренний осмотр.
  
  Она протянула руку. Забрала свитки. Забрала флакон. Сложила в карман фартука - аккуратно, без церемоний.
  
  - Пойдём, - сказала она. - Иначе я тебя накормлю насильно. И ты знаешь, что я это сделаю.
  
  Эйвен знал. Мирена в восемь лет однажды усадила его за стол и не выпускала, пока он не съел всё, что приготовила Хельга. Он был глава рода и маг, а она - маленькая рыжая ведьмочка с железной волей и полным отсутствием пиетета перед титулами. Он проиграл тогда. Он проиграл бы и сейчас.
  
  Он пошёл за ней.
  
  Кухня. Тёплая, пахнущая хлебом и травами. Хельга поставила перед ним тарелку - суп, густой, мясной, с корнеплодами и горскими травами. Хлеб. Масло. Кружка чая.
  
  Эйвен сел. Взял ложку. Зачерпнул суп. Проглотил - горячий, сытный. Вторая ложка. Третья.
  
  На четвёртой - глаза начали закрываться.
  
  Он не заметил, как это произошло. Только что - ложка, суп, тепло, - и вдруг веки стали свинцовыми, и рука с ложкой остановилась на полпути, и мир поплыл, размазался, потерял резкость. Трое суток без сна. Открытие родника. Контур всю ночь. Сотни нитей, которые он держал.
  
  Тело сказало: хватит.
  
  Ложка звякнула о тарелку. Голова Эйвена опустилась - медленно, неудержимо, - и легла на руки, скрещённые на столе, рядом с тарелкой супа, рядом с кружкой чая.
  
  Он уснул. Мгновенно. Глубоко. Как засыпают только те, кто не спал так долго, что тело перестаёт спрашивать разрешения.
  
  Мирена стояла рядом. Смотрела. Её лицо - обычно озорное, непоседливое - было тихим, мягким, взрослым.
  
  Она вышла из кухни. Нашла Альдена - тот разговаривал с Ренардом во дворе, обсуждая маршрут.
  
  - Альден, - сказала она. - Помоги.
  
  Они несли его вдвоём - Альден и Мирена. Не потому что Альден не смог бы один - смог бы, Эйвен был лёгким, слишком лёгким для своего роста, слишком лёгким для восемнадцатилетнего юноши, и каждый раз, поднимая его, Альден думал об этом и каждый раз стискивал зубы, - а потому что Мирена не позволила бы нести одному. Она поддерживала голову - осторожно, бережно, подложив ладонь под затылок, как поддерживают тех, кого любят с детства, с того первого дня, когда восьмилетний мальчик очнулся после инициации и маленькая рыжая девочка принесла ему кружку молока.
  
  Лестница. Башня. Четвёртый этаж. Комната - с витражным окном, через которое утренний свет падал цветными пятнами, красными и синими и золотыми. Одеяло со звёздами. Чашка с неровной ручкой на тумбочке. Деревянный конь от Бранда.
  
  Альден уложил его. Стянул сапоги - как Эйвен стягивал его вчера ночью. Укрыл одеялом - как Эйвен укрывал его. Зеркально. Долг, возвращённый с нежностью.
  
  Мирена села на край кровати. Протянула руку. Погладила Эйвена по волосам - чёрным, растрёпанным, разметавшимся по подушке. Осторожно. Медленно. Как гладила тётушка Бригит. Как гладила - во снах - Чёрная Госпожа.
  
  - Спи, - прошептала она. - Спи. Я соберу всё. Я позабочусь обо всём. Ты - только спи.
  
  Эйвен не слышал. Спал - глубоко, без снов, без контура, без серебристых нитей, без ответственности, без всего. Просто - мальчик, уснувший в своей кровати, в своём замке, в своих горах, под одеялом со звёздами.
  
  Альден стоял в дверях. Смотрел - на спящего побратима, на рыжую девушку, гладящую его по волосам, на одеяло, на чашку с кривой ручкой. На комнату, которая была - домом. Настоящим, единственным, тем домом, которого не было в особняке Валерон с его начищенными гербами и бесшумными слугами.
  
  Потом - тихо вышел. Прикрыл дверь - не до конца. Оставил щель, чтобы тепло текло, и свет, и присутствие.
  
  ***
  
  Мирена собирала вещи.
  
  Она знала горы. Знала - что взять, что оставить, что весит слишком много и что весит слишком мало. Два дорожных мешка - лёгких, кожаных, непромокаемых. Зелья - от Марет, от Бригит, три вида, в непробиваемых склянках, обёрнутых тканью. Травы - сушёные, в полотняных мешочках, для отваров, для компрессов, для того, чтобы отпугивать зверей и привлекать нужных. Верёвка. Огниво. Нож - охотничий, острый, подарок Лейфа. Тёплые плащи - два, с капюшонами, подбитые мехом. Еда - сухари, вяленое мясо, орехи, мёд.
  
  И - отдельно, аккуратно, завёрнутый в мягкую ткань - флакон с зельем Финна. Три капли каждое утро. Без пропусков.
  
  Она проверила всё. Дважды. Потом - третий раз. Потом села на каменный пол рядом с мешками - и замерла. На минуту. На две. Прижала руки к коленям. Её глаза - зелёные, яркие, бесстрашные - были широко раскрыты, и в них, если смотреть внимательно, если знать, куда смотреть, можно было увидеть то, что она прятала от всех: страх. Не за себя. За него. За бледного, невозможного, упрямого мальчика с повреждённым сердцем, который уснул за столом над тарелкой супа и которого она завтра поведёт в горы, где ждут существа выше человека на две головы.
  
  Потом - вдох. Выдох. Подбородок - вверх. Встала. Подняла мешки. Понесла вниз.
  
  Я - ведьма. Ведьмы не боятся. Ведьмы - делают.
  
  ***
  
  Маги собирались. Сумки - уложены, зелья - розданы, мази - распределены, лошади - осёдланы. Ренард проверял каждого - молча, тяжёлым взглядом, как проверяет старший перед маршем. Лира изучала карту, которую Эйвен оставил на столе, - маршрут до Орлиного ущелья, выход на равнину, дорога в столицу. Бран точил меч - методично, ритмично, успокаивающим звуком, от которого все вокруг непроизвольно расслаблялись.
  
  К вечеру замок затих. Маги разбрелись по тюфякам в большом зале - рано, но утро начнётся до рассвета, и каждый час сна был на вес золота. Хельга обошла всех - каждому кружку с тёплым молоком и мёдом, каждому - тихое "спокойной ночи", - и маги принимали это как должное, потому что в замке Тенвальд это и было должным: забота, тепло, присутствие.
  
  Эйвен спал - уже шестой час, глубоко, без движения, без снов, только грудь поднималась и опускалась, ровно, медленно, и золотой браслет на запястье тихо мерцал в полутьме.
  
  Контур держал - сам, от родника, ровно, стабильно, без единого сбоя. Серебристая паутина мерцала на границах владений - тихо, уверенно, как мерцает маяк в ночи. Ничто не тревожило её. Гоблины ушли - на север, в глубину, туда, откуда пришли. Пока.
  
  Альден поднялся по лестнице - тихо, босиком, по тёплым камням - и вошёл в свою комнату. В комнату с восточным окном, за которым сейчас темнело, и горы были чёрными силуэтами на фоне звёздного неба. Золотое одеяло лежало на кровати - вышитые солнца едва угадывались в свете единственной свечи. Камин горел - бездымный, ровный, тёплый. Книга стихов о море стояла на полке, между трактатами по тактике.
  
  Дверь была приоткрыта. Через щель доносилось дыхание - тихое, ровное, глубокое. Эйвен спал. За стеной. На расстоянии вытянутой руки.
  
  Альден сел на кровать. Стянул сапоги. Потянулся - устало, тяжело. Тело болело - не от ран, раны зажили, Бригитины мази творили чудеса, - от напряжения. От двух дней, в которые уместились бой, контур, ночь на стене, военный совет, планы, карты, маршруты, списки, решения, от которых зависели жизни. От понимания - ясного, холодного, отчётливого, как горный воздух, - что завтра они разделятся. Он - на юг, в столицу, с донесением для короля. Эйвен - на север, в горы, к существам, которых он видел только в бою.
  
  Разлука. Опять.
  
  Он лёг. Одеяло накрыло его - золотое, тёплое, с вышитыми солнцами, пахнущее шерстью и чем-то неуловимо хельгиным, от чего перехватывало горло. Положил руку на серебристый браслет. Пульс - спокойный, ровный. За стеной, через открытую дверь, через расстояние вытянутой руки.
  
  Спит, - подумал Альден. Наконец - спит. Хорошо. Завтра он проснётся, и мы будем прощаться. Опять. Как всегда. Как на пороге академии, как у ворот после праздника, как каждый проклятый раз, когда нужно уходить от этого замка, от этих гор, от этого человека, от этой двери без замка.
  
  Но я вернусь. Всегда возвращаюсь.
  
  Он закрыл глаза. За стеной - через открытую дверь - дышал Эйвен. Ровно. Глубоко. Спокойно. И браслет пульсировал - серебристый, звёздный, тёплый, - в такт чужому сердцу.
  
  За стенами замка стояли горы, и контур мерцал, и мир - ещё - держался. Завтра - дорога. Послезавтра - разлука. Эйвен и Мирена уйдут в горы, туда, куда Альден не может идти, потому что белая энергия для лунных гоблинов - чужая, враждебная, болезненная. Альден поведёт отряд на юг, к столице, с донесением, от которого зависит, соберёт ли король армию. Два пути. Две дороги. Два сердца - в разные стороны.
  
  Но - связанные. Серебром и золотом. Через любые горы. Через любые расстояния.
  
  И этого было достаточно, чтобы уснуть.
  
  Глава 44. Ущелье
  
  Они вышли на рассвете.
  
  Двор замка в предрассветных сумерках - серый, тихий, с паром от фонтана и дыханием лошадей. Пятнадцать человек: шестеро магов Альдена, Альден, Эйвен и Мирена верхом, Бранд, Хельга, тётушки и братья - провожающие, стоящие у ворот.
  
  Эйвен был в чёрной дорожной одежде, с мечом на поясе, с дорожным мешком за спиной. Мирена - рядом, на маленькой рыжей кобылке, рыжая на рыжей, с мешком трав, зелий и ведьмовских припасов. Её волосы были заплетены в тугую косу, веснушки горели на побледневшем лице, но глаза - зелёные, яркие - были спокойными.
  
  - Мы должны дойти до Орлиного ущелья до заката, - сказал Эйвен. Его голос был тихим, но в утренней тишине каждое слово звучало отчётливо, как удар молотка по наковальне. - Во что бы то ни стало. После заката их сила возрастает. Ночью - удваивается. Если нас застанет темнота в лесу - будет очень тяжело.
  
  - Гоблины? - спросил Ренард.
  
  - Скорее всего. Они знают, что мы здесь. Они будут ждать на тропах. Бой - вероятен.
  
  - Мы справимся, - сказал Альден. Он сидел на белом жеребце - в чёрной мантии Тенвальдов, золотые волосы убраны назад, синяя лента на месте - Хельга нашла её, выстирала, выгладила и молча положила на подушку. Медальон - солнце с мечом - горел на груди. - Наша пара непобедима.
  
  Он сказал это просто, без бравады, как говорят о вещах, проверенных временем. И Ренард, стоявший рядом, посмотрел на них обоих - на чёрного и золотого, на лёд и огонь, на двоих, которые смотрели друг на друга так, как смотрят половины одного целого, - и кивнул. Потому что поверил.
  
  Лес принял их враждебно.
  
  Не сразу - первые два часа тропа шла по склону, по открытому пространству, и солнце било в спины, и мир казался безопасным. Но потом деревья сомкнулись - старые, корявые, с чёрными стволами и кронами, через которые свет пробивался нехотя, пятнами, как сквозь рваную ткань. Тропа сузилась. Лошади захрапели, запрядали ушами.Чёрная лошадка Эйвена - горская, привыкшая, - шла ровно, но её бока подрагивали.
  
  Тишина. Неправильная. Мёртвая.
  
  - Они здесь, - сказала Мирена. Тихо, одними губами. Её глаза были закрыты, и её ведьмовская энергия - тонкая, зелёная, пахнущая лесом, - расстилалась вокруг, как невидимый туман, трогая каждое дерево, каждый камень, каждую тень. - Много. С обеих сторон. Ждут.
  
  Эйвен кивнул. Он чувствовал то же самое - своей тьмой, своей паутиной, только его чувство было другим: не зелёным и живым, а серебристым и острым. Тьма внутри гоблинов - чужая, гнилая, извращённая - фонила, как фонит болезнь, как фонит отрава в чистой воде.
  
  - Боевой порядок, - тихо скомандовал Альден. - Ренард - авангард. Бран - центр. Лира - фланги. Тройки - стандарт. Мирена - в центре, под щитом. Щиты - наготове.
  
  - Эйвен и я - впереди, - добавил он. - Как в академии. Как в склепе.
  
  Эйвен посмотрел на него. Чёрные глаза встретили синие. Между ними - пять лет. Тысяча поединков. Кровь на ладонях. Браслеты на запястьях.
  
  - Как в склепе, - подтвердил Эйвен.
  
  Засада обрушилась на третьем часу.
  
  Не так, как в прошлый раз - не из оврага, не из темноты. Сверху. Гоблины прыгали с деревьев - серые тела падали из крон, как каменные глыбы, тяжёлые, страшные, с рёвом, от которого лошади взвились на дыбы. И одновременно - с боков, из-за стволов, из-под корней, из каждой тени, которая вдруг оказалась не тенью.
  
  Их было - больше, чем в прошлый раз. Гораздо больше. Пятьдесят. Семьдесят. Сто. Лес кишел ими - серые тела, мутные глаза, когти, зубы, рёв, и тяжёлая, давящая, удушающая энергия нежити, которая шла от них волнами.
  
  Альден ударил первым - щит, ослепительный, белый, встал стеной между отрядом и ближайшей группой гоблинов. Щит выдержал удар от которого земля вздрогнула и гоблины отшатнулись, рыча.
  
  Эйвен ударил вторым - не щитом. Мечом.
  
  Сияющий меч тьмы - огромный, серебристый, длиной в два человеческих роста - возник в его руках, как возникает молния из тучи: мгновенно, ослепительно, неизбежно. Не клинок из стали - клинок из чистой лунной тьмы, звёздной, пронзительной, горящей серебряным пламенем. Он рубил - широкими, свистящими дугами, и каждый удар разбрасывал гоблинов, как ветер разбрасывает палые листья. Серебряное лезвие врезалось в серую кожу - и там, где оно касалось, нежить внутри гоблинов вспыхивала и гасла, и существа падали, корчились, выли.
  
  Тьма против тьмы. Его тьма - чистая, звёздная, лунная - против той, извращённой, гнилой, - и его побеждала, потому что его была настоящей, а та - украденной, искажённой, больной.
  
  Но их было много. Так много.
  
  Ренард рубил - тяжело, молча, его белый меч оставлял дымящиеся борозды. Бран держал щит - над центром колонны, над Миреной, над ранеными. Лира билась на фланге - невидимая, смертоносная, появлялась из ниоткуда и исчезала, оставляя за собой падающие тела. Тройки работали - слаженно, как учил Альден, прикрывая друг друга, ни секунды задержки, ни одного сбоя.
  
  Но гоблины не кончались. За каждым упавшим - два новых. За каждой отбитой волной - следующая. Лес выплёвывал их бесконечно, как выплёвывает море волны на берег.
  
  Они двигались - медленно, шаг за шагом, пробивая себе дорогу сквозь серые тела и мутные глаза. Эйвен - впереди, его сияющий меч расчищал путь. Альден - рядом, его щит прикрывал фланг. Вместе - как в академии, как на арене, как в склепе: два мага, работающие как один, чёрный и белый, лёд и огонь, серебро и золото.
  
  Но время шло. Солнце ползло по небу - медленно, описывая дугу, которая казалась бесконечной. И тени от деревьев становились длиннее.
  
  - Мы не успеваем! - крикнул Эйвен, разрубив очередного гоблина и оглянувшись на солнце - низкое, красное, уже касающееся верхушек деревьев. - До заката - час! Нужно ускориться! Потом их сила возрастёт, и это станет опасно!
  
  - Слышали? - рявкнул Альден отряду. - Ходу! Полный ход!
  
  Они перешли на галоп - насколько позволяла тропа, узкая, извилистая, заваленная корнями. Лошади скакали - испуганные, мокрые от пота, с бешено вращающимися глазами. Всадники пригибались к гривам, уклоняясь от ветвей.
  
  А гоблины - бежали следом. Не отставая. Не уставая. Серая лавина, от которой нельзя оторваться.
  
  - Коридор! - крикнул Эйвен Альдену, и тот понял мгновенно, без объяснений, потому что их язык был выкован пятью годами и не нуждался в словах.
  
  Они встали - двое, бок о бок, развернув лошадей на тропе, лицом к преследователям, спиной к отряду. И создали коридор.
  
  Щит Альдена - белый, ослепительный - встал справа. Стена чистого света, от земли до крон, непроницаемая, горящая так, что гоблины, коснувшись её, отлетали с воплем, и их серая кожа дымилась. Щит Эйвена - серебристый, лунный - встал слева. Стена тьмы, мерцающая звёздами, холодная, непробиваемая. Между ними - проход. Узкий. Достаточный для одной лошади.
  
  - Вперёд! - крикнул Альден. - Все! Скачите! Не останавливайтесь!
  
  Они скакали - один за другим, по коридору между светом и тьмой, мимо двоих, которые стояли и держали. Ренард - первым, его конь проскочил, и ветеран на мгновение повернул голову, увидел - двоих, стоящих спиной к спине, золотого и чёрного, двух магов, державших коридор для остальных. Бран. Лира. Тройки - одна, вторая, третья. Мирена - на рыжей кобылке, пригнувшись к гриве, волосы по ветру.
  
  Последний маг проскочил. Коридор был пуст.
  
  Альден и Эйвен - одновременно, без команды, без знака - развернулись и бросили лошадей вперёд, захлопывая коридор за собой. Стены сомкнулись - свет и тьма слились, вспыхнули, - и позади раздался рёв десятков гоблинов, не успевших прорваться.
  
  Но прорыв не остановил их. Они обтекали стены - как вода обтекает камень, - и бежали дальше, по лесу, по тропам, по корням. Бежали - не уставая, не останавливаясь.
  
  Солнце касалось горизонта. Тени стали чернильными. И Альден чувствовал - кожей, позвоночником, белой энергией - как сила гоблинов начинала расти. Как их рёв становился глубже. Как их движения - быстрее. Сумерки были их стихией, и сумерки наступали.
  
  Ущелье. Где ущелье. Мы должны...
  
  - Там! - крик Мирены, впереди, её рука указывала - скалы, вырастающие из леса, чёрные, отвесные, с узкой расщелиной между ними. Орлиное ущелье.
  
  Пещеры - в основании скал, тёмные провалы, достаточно широкие для лошадей. Отряд влетел в них - один за другим, в темноту, в каменный холод, - и Эйвен развернулся у входа.
  
  Альден чувствовал - через браслет, через связь, через всё, что их соединяло, - как Эйвен собирает силу. Всю. До последней капли. До дна.
  
  Волна.
  
  Серебристая тьма хлынула из Эйвена волной. Цунами лунного серебра, которое обрушилось на лес перед пещерой, как обрушивается горный поток после прорыва плотины. Гоблины - десятки, может сотни, набегавшие из темнеющего леса - были подхвачены, сбиты, отброшены. Серебристая стена катилась вперёд - через деревья, через камни, через всё, - и швыряла серые тела прочь, далеко, на десятки саженей, как ветер швыряет сухие листья.
  
  Лес перед пещерой опустел.
  
  Эйвен поднял руки - ладони к камню, пальцы на скале, - и запечатал вход. Серебристая руна вспыхнула на камне и погасла, впитавшись. Печать. Непробиваемая, сила, вбитая в камень.
  
  И Эйвен пошатнулся.
  
  Альден увидел - раньше, чем понял. Увидел, как Эйвен - стоящий, прямой, с поднятыми руками - вдруг стал не прямым. Как его спина изогнулась. Как руки - упали. Как колени подогнулись, медленно, неотвратимо, как подгибаются колени у того, из кого вынули стержень.
  
  Он бросился вперёд. Мирена - одновременно, с другой стороны. Они подхватили его - Альден слева, Мирена справа, - и опустили на камень, его голова откинулась, лицо было белым.
  
  Не бледным. Не серым. Белым. Цвета снега. Цвета мрамора. Цвета вещей, из которых ушла жизнь.
  
  - Эйвен, - сказала Мирена. Быстро. Чётко. Без паники - пока без паники, потому что она была целительницей и целительницы не паникуют, они действуют. - Эйвен, ты слышишь меня?
  
  Его глаза были открыты. Чёрные. Огромные. Пустые.
  
  Мирена схватила флакон - зелье, укрепляющее, из мешка, который был привязан к поясу именно для этого, - и прижала к его губам.
  
  - Пей, - сказала она. - Эйвен, пей.
  
  Зелье коснулось его губ - и потекло мимо. Он не глотал. Не мог. Его горло не работало. Его тело - не работало. Оно - останавливалось.
  
  Альден стоял на коленях рядом. Держал Эйвена за плечи. Чувствовал - через руки, через браслет, через всё - как из этого тела уходит жизнь. Не быстро. Медленно. Как гаснет свеча, когда кончается воск. Каждый удар сердца - слабее. Каждый вдох - мельче.
  
  А потом - браслет замолчал. Золотой металл на запястье Альдена, который грел, который пульсировал, который стучал далёким неровным сердцебиением каждую секунду каждого дня с момента побратимства, - стал холодным. Мёртвым. Пустым.
  
  Тишина.
  
  Не отсутствие звука - отсутствие всего. Как если бы мир вдруг потерял одно измерение. Как если бы из воздуха убрали кислород. Как если бы солнце погасло - не снаружи, а внутри, в том месте, где Альден чувствовал Эйвена, всегда, каждый миг, с тех пор как кровь смешалась с кровью.
  
  Пустота.
  
  Альден застыл. Его руки, сжимавшие плечи Эйвена, окаменели. Его лицо побелело, побелело так, как не белело ни разу в жизни. Его глаза, синие, широко распахнутые, смотрели на лицо Эйвена, на белое, неподвижное лицо, на мёртвые глаза, на губы, с которых не срывалось дыхание.
  
  Нет.
  
  Это было не слово. Не мысль. Это было - всё, что он был. Всё, что осталось.
  
  Нет. Нет. Нет.
  
  - Помоги! - голос Мирены разбил тишину, как камень разбивает лёд. - Альден! Помоги! Не стой! Помоги запустить сердце!
  
  Он не слышал. Не мог. Мир был пустым и безмолвным, и браслет был мёртвым, и...
  
  - Вы связаны браслетами! - кричала Мирена, и её руки были на груди Эйвена, и она давила, считала, давила, как учила Бригит, как учила жизнь. - Твоя сила ему не повредит! Через браслет, Альден! Запусти сердце! Сожми его! Заставь биться!
  
  Он услышал.
  
  Не слова - смысл. Смысл проник сквозь ужас, сквозь пустоту, сквозь оглушительную тишину мёртвого браслета, - и Альден опустил руки на грудь Эйвена. Левую - на сердце. Правую - поверх, ладонь на ладонь.
  
  Белая энергия потекла, золотая, мягкая, живая. Она текла через браслет - через серебро на его запястье, через связь крови, через обещание "навсегда" - и входила в тело Эйвена, и находила сердце.
  
  Оно было неподвижно. Повреждённое, измученное, десять лет несущее ношу, которая была ему не по силам, - оно остановилось. Не от слабости. От исчерпанности. Как останавливается часовой механизм, который заводили и заводили и заводили, не давая отдохнуть.
  
  Альден сжал его. Золотой энергией - бережно, точно, так, как никогда не делал, так, как не учили ни в одном учебнике. Сжал - и отпустил. Сжал - и отпустил. Имитируя ритм. Тот ритм, который знал наизусть, который слышал каждый день через браслет.
  
  Бейся. Пожалуйста. Бейся.
  
  Мирена склонилась над Эйвеном - её губы на его губах, её дыхание - в его лёгкие. Не поцелуй - жизнь, вдуваемая силой. И с дыханием - её энергия: зелёная, лесная, пахнущая травами и землёй, энергия жизни, которой владели ведьмы, которая была слабее белой и чёрной, но которая была ближе к земле, к корням, к тому, из чего растёт всё живое.
  
  Вдох. Толчок. Вдох. Толчок.
  
  Мирена дышала за него. Альден сжимал его сердце. Вместе - как не делали никогда, как не тренировались, как не могли бы, если бы не любовь, которая заменяет знание, когда знания нет.
  
  Маги Альдена стояли вокруг - потрясённые, бесполезные, потому что помочь не могли: белая энергия без связи браслета обожгла бы Эйвена ещё сильнее, а ведьмовской - ни у кого не было. Ренард стоял ближе всех - его рука лежала на мече, как лежит всегда, когда он не знает, что делать с руками. Его лицо было серым.
  
  Бран плакал. Молча. Огромный рыжий маг стоял и плакал, и не стеснялся, и никто не смотрел на него, потому что все смотрели на троих на полу пещеры.
  
  Лира считала. Молча, про себя, губами - секунды, минуты, удары.
  
  Минута. Две. Три. Пять.
  
  Альден не останавливался. Его руки на груди Эйвена светились и золотая энергия текла, текла, текла в мёртвое сердце, сжимая и отпуская, сжимая и отпуская.
  
  Семь минут. Восемь.
  
  Его собственное сердце - колотилось, рвалось, кричало. Его каналы - обожжённые вчера, не восстановившиеся - горели. Его зрение - плыло, и пещера двоилась, и он не мог, не мог остановиться, потому что если остановится - Эйвен уйдёт. Уйдёт окончательно. И браслет на его запястье навсегда останется холодным, и мир навсегда останется пустым.
  
  Десять минут.
  
  Мирена не останавливалась. Вдох. Энергия. Вдох. Энергия. Её лицо было мокрым от слёз, но руки не дрожали, и дыхание было ровным, потому что она - дочь Бригит, ученица Марет, лесная ведьма - знала: если она сломается, он умрёт.
  
  Двенадцать минут.
  
  Пожалуйста.
  
  Пожалуйста.
  
  ***
  
  Эйвен находился в чёрном, бесконечном, усыпанном звёздами пространстве. Не небо - нечто большее. Нечто, что было до неба, и будет после, и было всегда. Пространство, где тьма - не отсутствие света, а присутствие всего.
  
  Он лежал на чём-то мягком, тёплом, живом. Его голова - на коленях. Чьих-то коленях. Пальцы - в его волосах. Нежные. Знакомые. Те, что гладили его каждую ночь с восьми лет.
  
  Чёрная Госпожа.
  
  Она сидела и её звёздные глаза смотрели на него сверху, и в них была та нежность, которая была только для него, и ещё - печаль. Глубокая. Древняя. Печаль того, кто любит и причиняет боль тому, кого любит, и знает это, и не может иначе.
  
  - Прости меня, дитя, - сказала она. Тихо. Так тихо, что слова были не звуком, а прикосновением. - Прости. Я слишком многого от тебя требую.
  
  Эйвен смотрел на неё. На её лицо - бледное, совершенное, обрамлённое тьмой. На звёзды в её глазах. На плащ - чёрный, усыпанный звёздами, тот самый, который он помнил с восьми лет, с первого видения, когда прекрасная дева в плаще, усыпанном звёздами, вложила в его руки сияющий чёрный шар.
  
  - Я не жалею, - сказал он. Или подумал. Здесь это было одно и то же. - Ни о чём.
  
  Она улыбнулась. Печально. Нежно. И расстегнула плащ, тот, звёздный, который был частью её так же, как тьма была частью мира, сняла его с плеч. Он упал тяжёлыми, мерцающими складками и она обернула его вокруг Эйвена.
  
  Плащ лёг на него, как ложится ночь на землю: мягко, полно, целиком. Звёзды на ткани - не вышитые, а настоящие, - засияли ярче, и каждая была тёплой, и каждая пульсировала, и каждая была частью той силы, которая хранила мир от распада.
  
  Плащ тьмы.
  
  Дар Чёрной Госпожи. Знак высшего мастерства. То, что получали маги, полностью овладевшие силой, - те, кто переставал страдать от холода, те, кто больше не мог сойти с ума, те, кто стоял на вершине того, что может быть дано смертному.
  
  Эйвен почувствовал - как плащ входит в него, становится частью его тьмы, его серебра, его звёзд. И холод - вечный, постоянный, живущий в его жилах десять лет, - отступил. Исчез. Растаял. Как тает иней под первым лучом солнца. Его руки стали тёплыми. Его грудь - тёплой. Его кровь - тёплой. Впервые за десять лет - впервые в его сознательной жизни - лёд в его жилах растопился, и по ним потекла - не ледяная тьма, а тёплая. Живая. Звёздная.
  
  - Живи, - сказала Чёрная Госпожа. - Живи, маленький мой. Мир ещё не готов тебя отпустить. И я - не готова.
  
  Она наклонилась. Коснулась губами его лба - как касается мать, как касалась каждую ночь в его снах. И звёзды вспыхнули - все разом, ослепительно, - и темнота стала светом, и свет стал - дыханием.
  
  ***
  
  В пещере - сердце Эйвена ударило.
  
  Один раз. Слабо. Как стук - тихий, неуверенный, робкий.
  
  Альден почувствовал - под ладонями, через золото, через связь. Удар. Один. И - пауза. Длинная. Бесконечная.
  
  Второй удар. Сильнее.
  
  Третий.
  
  Четвёртый - и браслет на запястье Альдена дрогнул. Ожил. Потеплел. И в нём - далёкий, неровный, с запинкой на каждом пятом ударе - застучал пульс.
  
  Бьётся.
  
  Эйвен вздохнул. Грудь его поднялась - высоко, глубоко. И ещё раз. И ещё. Дыхание - рваное, хриплое, но - дыхание.
  
  Его чёрные огромные глаза ожили.
  
  Пещера. Каменный потолок. Лица - над ним. Мирена - рыжая, зарёванная, с мокрыми щеками и трясущимися губами. Альден - белый как мел, с руками на его груди, с глазами, в которых был такой ужас, какого он никогда не видел.
  
  - Ты жив, - сказала Мирена. И её голос сломался - как ломается ветка, как ломается лёд, как ломается всё, что держалось из последних сил. - Ты жив, ты жив, ты жив...
  
  Она плакала, навзрыд, задыхаясь, прижав руки к лицу, и рыдания, громкие, детские, безудержные, отражались от стен пещеры и метались между камнями. Она плакала так, как плачут те, кто держался, и держался, и держался - двенадцать минут, вечность, - и теперь, когда можно, наконец, - не могла остановиться.
  
  Альден не плакал. Он медленно, бесконечно медленно убрал руки с груди Эйвена, сполз по стене рядом, и сел на каменный пол, спиной к камню и его руки упали на колени, и они тряслись. Крупно, неудержимо, так, как трясутся руки у тех, кто только что держал чью-то жизнь и чуть не выронил. Он чувствовал - как уходят последние силы. Как обожжённые каналы горят. Как зрение плывёт. Он сам был на грани - двенадцать минут сердечных толчков через связь браслетов выпили из него всё, и мир вокруг становился серым, и ватным, и далёким.
  
  Но браслет грел. Пульсировал. Стучал - неровно, слабо, но стучал.
  
  Живой.
  
  Эйвен лежал на каменном полу пещеры и смотрел в потолок. Его тело было слабым - невозможно, пугающе слабым, - и голова кружилась, и звуки приходили издалека, как через воду. Но - он дышал. И сердце - стучало. И...
  
  И ему было тепло. Изнутри. Из каждой клетки, из каждой жилы, из каждой капли крови. Тепло - настоящее, полное, невозможное. Десять лет ледяной тьмы в жилах - и вдруг тепло. Как будто кто-то открыл дверь и впустил лето.
  
  Плащ тьмы. Невидимый другим - ни Мирене, ни Альдену, ни магам, - но ощутимый ему. Он лежал на нём - мягкий, тяжёлый, усыпанный звёздами, - и согревал. Так, как согревала Госпожа своих любимых.
  
  Эйвен поднял руку - медленно, с усилием, которое стоило ему всех оставшихся сил. Нашёл ладонь Альдена - свисающую с колена, трясущуюся, ледяную. Взял её. Сжал.
  
  Тёплыми пальцами.
  
  Впервые в жизни - тёплыми.
  
  Альден почувствовал это и повернул голову. Посмотрел - мутным, плывущим взглядом - на их руки. На пальцы Эйвена - обхватившие его ладонь. Тёплые. Не ледяные. Тёплые.
  
  - Тенвальд, - прошептал он. - Твои руки...
  
  Эйвен улыбнулся. Слабо. Едва заметно.
  
  - Потом, - сказал он. Голос - тише шёпота, тише дыхания. - Потом расскажу.
  
  И закрыл глаза. Живой. Тёплый. Укутанный в невидимый плащ, усыпанный звёздами, - дар богини, которая любила его так, как любят матери, и которая отдала ему часть себя, чтобы он жил.
  
  Мирена плакала, прижавшись к его плечу.
  
  Альден сидел рядом, держа его тёплую руку, и не мог отпустить.
  
  И в пещере было тихо, и темно, и за каменной печатью у входа ревели гоблины, но здесь, внутри, - было безопасно.
  
  И сердце - билось.
  
  Глава 45. Пещера
  
  - Эйвен, - сказала Мирена. - Ты сегодня никуда не пойдёшь.
  
  Она сидела рядом с ним на каменном полу, и её лицо - зарёванное, опухшее, с красными глазами и мокрыми дорожками на щеках - было при этом абсолютно непреклонным. Тем лицом, которое Эйвен знал с детства и которое означало: спорить можно, но бесполезно.
  
  - Мирена, нам нужно...
  
  - Ты и встать не можешь. В таком виде тебя загрызёт ёжик. Настоящий ёжик, маленький, с иголками. Он просто подойдёт и загрызёт, и ты не сможешь сопротивляться.
  
  - Я в порядке...
  
  - Ты не в порядке. У тебя двенадцать минут не билось сердце. Двенадцать, Эйвен. Я считала. Каждую секунду. Так что не говори мне, что ты в порядке, потому что я - целительница, и я только что вдыхала в тебя жизнь, и я знаю лучше.
  
  Её голос дрогнул на последних словах - и она сжала зубы, и подбородок задрожал, и она отвернулась на секунду, чтобы он не видел, как к её глазам снова подступают слёзы. Потом повернулась обратно - уже собранная, уже ведьма.
  
  - Мы останемся здесь, - сказала она, - пока ты не придёшь в себя. И продолжим путь, когда я скажу, что можно. Белые маги могут идти, не будем их задерживать. Утром печать ослабнет, гоблины отступят, и они выйдут на равнину.
  
  - Мирена, время...
  
  - Время подождёт. Ты - нет. Ты чуть не умер. Ты умер, Эйвен. На двенадцать минут ты был мёртв. И если ты думаешь, что после этого я позволю тебе встать и куда-то идти...
  
  - Я могу встать, - сказал Эйвен.
  
  Он встал.
  
  Вернее - попытался. Упёрся руками в камень, напрягся, поднялся - на полсекунды, на целую вечность балансируя вертикально, - и мир качнулся. Потолок и пол поменялись местами. Стены поехали вбок. Его ноги - предали, просто перестали держать, как перестают держать ноги стула, у которого подпилили ножки.
  
  Альден поймал его. Мгновенно - потому что ждал, потому что знал, потому что стоял рядом с того момента, как Эйвен открыл глаза, и не собирался отходить.
  
  - Сядь, - сказал Альден. Мягко, но без возражений. Его руки - всё ещё подрагивающие, всё ещё помнящие двенадцать минут ужаса - бережно опустили Эйвена обратно на камень, усадили, прислонили спиной к стене. - Сядь и не вставай.
  
  - Альден...
  
  - Не вставай, Тенвальд. Ты слышишь? Не вставай.
  
  Мирена протянула флакон. Маленький, тёмного стекла - зелье Финна, три капли, и ещё одно - укрепляющее, от Марет.
  
  - Пей лекарство, - сказала она. - И будь паинькой.
  
  Эйвен посмотрел на неё. На рыжие волосы - растрёпанные, вылезшие из косы. На зелёные глаза - красные от слёз, но сухие.
  
  Он взял флакон. Выпил. Скривился от горечи. И промолчал - потому что спорить с Миреной было бессмысленно, и потому что она была права, и потому что мир всё ещё плыл, и он не был уверен, что не потеряет сознание снова.
  
  - Тогда мы тоже остаёмся, - сказал Альден.
  
  - Нет, - сказал Эйвен. - Альден, тебе нужно в столицу. Свитки...
  
  - Свитки подождут.
  
  - Не подождут. Каждый день...
  
  - Я не оставлю тебя здесь.
  
  - Со мной Мирена. Я в порядке. Ну... - он поймал взгляд Мирены, - буду в порядке. Если Мирена настаивает, мы останемся до утра. Но ты - ты можешь отправляться.
  
  Альден скрестил руки на груди. Посмотрел на Эйвена сверху вниз - и в его синих глазах было выражение, которое Эйвен знал: Альден Валерон принял решение. Спорить с принявшим решение Альденом было всё равно что спорить с принявшей решение Миреной, - то есть бесполезно, только громче.
  
  - Ах, до утра, - сказал Альден. - Ну тогда мы тоже отправимся завтра. Всё равно уже полдня потеряли. Лишняя ночь ничего не изменит.
  
  - Альден, армия...
  
  - Армия не соберётся за одну ночь. А ты - за одну ночь можешь прийти в себя. Или не прийти, и тогда мне нужно быть рядом. В любом случае - я остаюсь. И это не обсуждается. - Он помолчал. - Тенвальд. Ты двенадцать минут был мёртв. Мой браслет двенадцать минут молчал. Я не уйду от тебя сегодня. Завтра - уйду. Сегодня - нет.
  
  Эйвен посмотрел на него. На бледное лицо, на трясущиеся руки, которые Альден прятал, скрестив на груди, на тёмные круги под глазами, на медальон - солнце с мечом, - висящий поверх чёрной мантии Тенвальдов.
  
  - Ладно, - сказал он тихо.
  
  На том и порешили.
  
  Альден ушёл - ненадолго, на полчаса, - проверить своих.
  
  Пещера была большой - достаточно большой для четырнадцати человек и восьми лошадей, с несколькими ответвлениями, уходящими в темноту. Маги расположились в главном зале - у костра, который Ренард развёл из принесённых дров. Лошади - в боковой нише, привязанные, напоенные из ручья, сочившегося по стене.
  
  Альден обошёл каждого. Проверил раны - повязки Бригит держали, мази работали. Проверил запасы - хватит на сутки, может двое, если экономить.
  
  - Как он? - спросил Ренард. Тихо. Так, чтобы слышал только Альден.
  
  - Жив. Слаб. Мирена не даёт ему встать.
  
  - Правильно делает. Я видел, что произошло. - Ренард помолчал. - Командир. Двенадцать минут. Я считал.
  
  - Все считали.
  
  - Да. - Ренард посмотрел в сторону, где за поворотом пещеры сидел Эйвен. - Он отдал всё. Всю силу. Чтобы мы прошли. Чтобы запечатать вход.
  
  - Я знаю.
  
  - Парень чуть не умер за нас. За людей, которых знает сутки.
  
  - Он не за вас, - сказал Альден. Потом поправился: - Не только за вас. Он... так устроен. Он не умеет по-другому.
  
  Ренард кивнул. Его серые жёсткие глаза были задумчивыми.
  
  - Когда вернёмся в столицу, - сказал он, - и кто-нибудь при мне скажет, что чёрные маги разводят нечисть, - я ему нос сломаю. Без предупреждения.
  
  - Ренард.
  
  - Командир?
  
  - Спасибо.
  
  У костра, в стороне от командира, маги говорили тихо - как говорят люди, пережившие нечто, что ещё не улеглось, не встало на место, не обрело форму.
  
  - Вы это видели? - Бран сидел, обхватив колени руками, - огромный, притихший, совсем не похожий на того весёлого силача, которого знал отряд. - Меч. Из тьмы. Серебряный. Он рубил им, как... как косой по траве. Только трава - гоблины, которых мы вшестером еле сдерживали.
  
  - Я видела коридор, - сказала Лира. Она сидела у стены, скрестив ноги, и её голос был тем ровным, спокойным голосом, которым она докладывала обстановку, но пальцы - пальцы перебирали край плаща, нервно, быстро. - Щит слева и щит справа. Белый и чёрный. Идеально ровные. Идеально совпадающие. Они не договаривались, не командовали друг другу - просто встали и сделали. Одновременно. Как один человек.
  
  - Парные браслеты, - сказал один из магов тройки, молодой, светловолосый. - Я заметил. Серебряный и золотой. Это ведь кровная связь?
  
  - Побратимство, - подтвердила Лира. - Древний ритуал. Кровь на кровь, сила на силу. Редкость. Я слышала, что последний раз такое делали лет пятьдесят назад.
  
  - Командир Валерон - побратим чёрного мага, - сказал молодой маг. Не осуждающе. Задумчиво. - Вот, значит, почему...
  
  - Почему - что? - спросил Торн. Угрюмый, скептичный Торн, который сидел в стороне и молчал, но слушал, как всегда, каждое слово.
  
  - Почему мы поехали на северную границу, - ответил молодой маг. - Командир знал. Или - этот маг ему написал.
  
  - Тенвальд, - поправила Лира. - Его зовут Эйвен Тенвальд. Глава рода. Первый ученик своего выпуска. Обращайтесь по имени.
  
  Торн хмыкнул.
  
  - Лира, - сказал он. - Ты что, впечатлена?
  
  - Торн, - ответила Лира, - у тебя на глазах человек поставил контур против тридцати гоблинов, потом провёл нас через лес, создав коридор из чистой тьмы, потом раскидал волной сотню этих тварей, потом запечатал пещеру, потом умер, а потом его оживили. Если ты после этого не впечатлён - проверь пульс. Возможно, ты тоже умер и не заметил.
  
  Бран фыркнул. Потом - засмеялся. Тихо, виновато, потому что смеяться вроде бы не время, но - смех был нужен, как нужен свет после темноты.
  
  - Двенадцать минут, - сказал он. - Двенадцать минут без сердцебиения. И - встал. И сказал "я в порядке". И попытался идти.
  
  - Он - из тех, - сказал Ренард. Он подошёл к костру, сел тяжело, вытянул ноги. Его правое плечо было перевязано свежей повязкой - Мирена успела, между рыданиями. - Из тех, кто не умеет останавливаться. Как Элеонора Валерон. Она тоже не умела. - Он помолчал. - Только этот - ещё моложе. Восемнадцать. И сердце больное. И всё равно - встаёт.
  
  - Командир его не отпустит одного, - сказала Лира. - Вы же видите. Он...
  
  - Он не может с ним пойти, - перебил Торн. - Слышали же. Белая энергия для гоблинов - враждебна. Тенвальд пойдёт с ведьмой.
  
  - С девочкой, - уточнил Бран. - С рыжей. Которая его оживила.
  
  - С ведьмой, - повторил Торн. - Которая оживила его за двенадцать минут. Я бы не стал называть её девочкой.
  
  Тишина. Костёр трещал. Лошади фыркали в темноте.
  
  - Когда вернёмся, - сказал Бран, - и мне кто-нибудь скажет, что чёрные маги - зло... Я ему не нос сломаю. Я ему покажу этот шрам, - он поднял руку, где на предплечье алела свежая борозда от когтя гоблина, - и расскажу, кто нас спас. И как. И чего ему это стоило. И пусть потом попробует повторить.
  
  - Бран, - сказала Лира. - Ты мудреешь.
  
  - Не мудрею. Злюсь.
  
  - Это иногда одно и то же.
  
  Альден вернулся к Эйвену.
  
  Тот сидел - там же, у стены, прислонившись спиной к камню. Мирена сидела рядом - не уходила, не отходила, караулила. Её мешок с зельями был раскрыт, флаконы выстроены в ряд - она готовила что-то, смешивала, растирала травы.
  
  Альден сел с другой стороны. Прислонился к стене. Посмотрел на Эйвена - на его лицо, всё ещё бледное, но уже не мертвенно-белое. Розовее. Живее. И - тёплое. Он видел это, хотя не мог объяснить: что-то в Эйвене изменилось. Что-то, что было холодным, стало тёплым. Не только руки - весь.
  
  - Тенвальд, - сказал он. Тихо, чтобы только Эйвен слышал. - Твои руки. Они тёплые. Впервые.
  
  - Я знаю, - ответил Эйвен.
  
  - Как?
  
  Эйвен помолчал. Его глаза - закрытые, усталые - дрогнули.
  
  - Плащ тьмы, - сказал он. - Она дала мне плащ тьмы.
  
  Мирена подняла голову. Её руки - перетиравшие травы - замерли.
  
  - Госпожа? - прошептала она.
  
  - Когда я... когда сердце остановилось. Я был... там. С ней. Она... - Его голос был тихим, таким тихим, что Альден наклонился ближе, чтобы слышать. - Она сняла свой плащ. И укутала меня. И сказала - живи.
  
  Тишина. Капли воды стучали по камню где-то в глубине пещеры. Далёкий рёв гоблинов за печатью - глухой, бессильный.
  
  - Плащ тьмы, - повторила Мирена. - Это значит...
  
  - Высший маг, - сказал Альден. Его голос был хриплым. - Он - высший маг. Крылья и плащ. Полное овладение силой. Больше нет холода. Больше нет...
  
  - Больше нет угрозы безумия, - закончил Эйвен. - Да. Но... - Он открыл глаза. Чёрные. Усталые. - Но сердце по-прежнему повреждено. Плащ согревает. Не исцеляет.
  
  Мирена протянула руку. Коснулась его лба - проверяя. Её пальцы - зелёные от трав - легли на его кожу. Тёплую кожу.
  
  - Тёплый, - прошептала она. И улыбнулась - впервые с того момента, как сердце остановилось. - Эйвен, ты тёплый.
  
  - Знаю, - сказал он. И его губы тоже тронула улыбка. - Странное ощущение. Непривычное. Как будто кто-то зажёг камин внутри. Тётушка Марет упадёт в обморок, когда увидит.
  
  - Тётушка Марет, - сказала Мирена, - не падала в обморок ни разу в жизни. Она посмотрит, хмыкнет и скажет "наконец-то".
  
  - Наверное.
  
  Альден сидел рядом. Молчал. Его рука лежала на колене, и пальцы подрагивали, и он не мог их остановить.
  
  Мирена посмотрела на него. На его лицо - бледное, осунувшееся. На его руки. На браслет, пульсирующий серебром.
  
  - Альден, - сказала она. Мягко. - Ты тоже выпьешь зелье. И тоже поешь. И тоже поспишь. Потому что ты отдал ему столько энергии, что сам на ногах еле стоишь, и я это вижу, и не спорь.
  
  - Я не...
  
  - Не спорь, - сказали Эйвен и Мирена одновременно.
  
  Альден посмотрел на них. На рыжую ведьму и чёрного мага - сидящих рядом, смотрящих на него с одинаковым выражением. Фыркнул.
  
  - Вы - невозможные люди, - сказал он. - Оба.
  
  Она оставила их ненадолго - ушла к костру, к магам, проверить раны, раздать зелья, убедиться что все в порядке. Альден остался рядом с Эйвеном - плечом к плечу, как всегда, у каменной стены.
  
  - Альден, - сказал Эйвен. Тихо.
  
  - Да.
  
  - Спасибо. За то, что не дал мне...
  
  - Не смей, - перебил Альден. Резко. - Не смей благодарить меня за то, что ты жив. Ты должен быть жив. Это не услуга. Это не... - Он замолчал. Сглотнул. - Двенадцать минут, Тенвальд. Двенадцать минут мой браслет молчал. Ты знаешь, каково это? Знаешь, каково - когда единственное, что ты слышишь каждый день, каждый час, - чужое сердцебиение, - замолкает? Как если бы из мира убрали звук. Нет - хуже. Как если бы из мира убрали... смысл.
  
  Он говорил - и не мог остановиться, и слова шли рваными, и руки тряслись, и он ненавидел себя за эту слабость, и не мог с ней справиться.
  
  - Я думал - всё. Думал - это конец. И всё, что у меня останется - холодный браслет на руке и пустота. На всю жизнь. Пустота.
  
  Эйвен слушал. Молча. Его тёплая рука нашла руку Альдена - и сжала. Крепко.
  
  - Я здесь, - сказал он. - Живой. Тёплый. Слышишь - тёплый, Валерон. Впервые в жизни.
  
  - Слышу, - прошептал Альден. - Слышу.
  
  Они сидели. Рука в руке. Серебро и золото на запястьях. Пульс - совпадающий, ровный, живой.
  
  - Альден.
  
  - Да.
  
  - Обещай, что поедешь завтра. В столицу. Не задерживайся из-за меня. Мирена позаботится. Она... ты видел. Она справится.
  
  - Она оживила тебя.
  
  - Она и ты. Вместе.
  
  - Обещаю, - сказал Альден. Тяжело. Неохотно. - Завтра - поеду. Но сегодня - я здесь. И не спорь.
  
  - Не спорю.
  
  Мирена вернулась с тарелкой. Горячая каша - разогретая на костре, из дорожных запасов, с мёдом, с маслом. И кусок хлеба. И кружка с отваром.
  
  - Ешь, - сказала она Эйвену.
  
  - Я сам...
  
  - Давай я...
  
  Альден и Мирена произнесли это одновременно - Альден потянулся к тарелке, Мирена потянулась к ложке, - и их руки столкнулись над кашей, и они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было то, что бывает между двумя людьми, которые любят одного и того же человека и готовы сражаться за право о нём заботиться.
  
  - Я покормлю, - сказала Мирена.
  
  - Нет, я, - сказал Альден.
  
  - Я - целительница. Я знаю, сколько ему можно есть и как быстро.
  
  - Я - его побратим. Я...
  
  - А я его сестра. Я знаю его с рождения. Я выхаживала его, когда ему было восемь и...
  
  Эйвен отобрал тарелку.
  
  Спокойно. Тихо. Просто - протянул руку, взял тарелку из-под четырёх спорящих рук, и поставил себе на колени.
  
  - Я не маленький ребёнок, - сказал он. - И я могу есть сам. Если вы оба позволите.
  
  Альден и Мирена замолчали. Посмотрели на него. Потом - друг на друга.
  
  - Он забрал тарелку, - констатировала Мирена.
  
  - Забрал, - подтвердил Альден.
  
  - У нас обоих.
  
  - У нас обоих.
  
  - Мы нелепые, - сказала Мирена. И - засмеялась. Тихо, сквозь слёзы, которые всё ещё стояли в глазах и не хотели уходить. - Мы оба нелепые.
  
  - Абсолютно, - согласился Альден. И тоже - улыбнулся. Криво, одним уголком рта, но - улыбнулся.
  
  Эйвен ел. Медленно - ложка поднималась к губам с усилием, как будто весила столько же, сколько сияющий меч тьмы. Каша была тёплой, сладкой от мёда. Первая ложка. Вторая. На третьей - вкус стал далёким. На четвёртой - рука стала тяжёлой. На пятой - глаза закрылись.
  
  Ложка звякнула о тарелку.
  
  Альден подхватил тарелку - мгновенно, прежде чем каша пролилась. Мирена подхватила Эйвена - прежде чем он завалился набок. Вместе - слаженно, без слов, как будто делали это сотни раз - они уложили его. Альден подложил свёрнутый плащ под голову. Мирена укрыла одеялом из дорожного мешка.
  
  Эйвен уснул. Мгновенно. Глубоко. Как засыпают те, у кого не осталось сил.
  
  Альден сидел рядом. Смотрел на его лицо - спокойное, расслабленное, тёплое. Впервые - тёплое. Без синевы под глазами. Без того напряжения в скулах, которое давал вечный холод.
  
  - Он красивый, когда спит, - тихо сказала Мирена. Она сидела с другой стороны и тоже смотрела. - Когда не думает о том, что должен спасти весь мир. Просто... красивый мальчик. Мой брат.
  
  Альден посмотрел на неё. На рыжую ведьму - восемнадцатилетнюю, с растрёпанной косой и травяными пятнами на руках. На девочку, которая двенадцать минут вдыхала жизнь в мёртвое тело и не остановилась. Не сломалась. Не замерла в ужасе - как замер он.
  
  - Мирена, - сказал он. - Если бы не ты...
  
  - Если бы не мы оба, - поправила она. - Я вдыхала. Ты - запускал сердце. Одна я бы не справилась. Без связи браслетов.
  
  - Ты знала это. Про браслеты. Что моя сила ему не повредит через связь.
  
  - Я предположила. Кровная связь - древняя магия. Она делает чужое - своим. Твой свет, прошедший через браслет, стал для него не чужим. Не белой энергией - его энергией. Которая просто выглядит белой. - Она помолчала. - Я не была уверена. Но... другого выхода не было.
  
  - Ты рискнула.
  
  - Да. - Просто. Без пафоса. - А ты бы не стал?
  
  Альден не ответил. Ответ был очевиден.
  
  Они сидели - рыжая ведьма и золотой маг - по обе стороны от спящего, и между ними было молчание, которое не нуждалось в словах. Молчание двух людей, которые вместе вытащили третьего из смерти и теперь были связаны - не браслетами, не кровью, но чем-то, что не слабее.
  
  - Мирена, - сказал Альден после долгой паузы.
  
  - Да?
  
  - Береги его. В лунных горах.
  
  - Буду, - сказала она. И в её голосе - звонком, девичьем, упрямом - была клятва. Не та, что дают перед королём. Та, что дают перед самим собой. - Буду. Как всегда. Как всю жизнь.
  
  Ночь прошла тихо.
  
  За каменной печатью - рёв гоблинов стих к полуночи. Они ушли - пещера была запечатана и добыча была недоступна. Ушли - в лес, в темноту, в те ущелья, из которых пришли.
  
  В пещере горел костёр. Маги спали - посменно, на страже двое. Лошади дремали. Вода капала по стенам.
  
  Эйвен спал - глубоко, без снов, без видений. Госпожа не пришла - не было нужды. Она уже дала ему всё, что могла дать. Невидимый плащ, усыпанный звёздами, согревал его и впервые за десять лет его тело отдыхало по-настоящему, без вечной борьбы с холодом, без напряжения, без льда.
  
  Альден сидел рядом. Не спал - не мог. Не от тревоги. От того, что браслет на его запястье стучал - ровно, тепло, живо, - и он не мог перестать слушать. Не мог оторваться от этого звука - того, который молчал двенадцать минут и мог замолчать навсегда.
  
  Мирена спала - рядом, свернувшись клубком, рыжая голова на мешке с травами.
  
  Ренард, стоявший на страже, подошёл тихо. Посмотрел на троих - спящего чёрного мага, бодрствующего золотого, спящую ведьму. Покачал головой.
  
  - Командир, - прошептал он. - Ложитесь. Я посторожу.
  
  - Не могу, - сказал Альден.
  
  Ренард посмотрел на его руку - на серебристый браслет, пульсирующий в темноте.
  
  - Понимаю, - сказал он. - Тогда хотя бы укройтесь.
  
  Он снял свой плащ и накинул на плечи Альдена. Как когда-то Рован - у костра на перевале. Как делают те, кто заботится, и не умеет говорить об этом, и поэтому просто - накидывает плащ.
  
  Альден кивнул. Не поблагодарил - не было сил на слова. Но Ренард и не ждал слов.
  
  Ночь тянулась. Костёр потрескивал. Браслет пульсировал.
  
  И сердце - билось.
  
  Глава 46. Прощание на развилке
  
  Альден сидел в темноте и считал.
  
  Не секунды - удары. Его пальцы лежали на запястье Эйвена - там, где под тонкой кожей бился пульс, - и он считал. Удар. Удар. Удар. Пауза.
  
  Каждый раз, когда наступала пауза, - сердце Альдена замирало. Останавливалось на полувдохе, зависало, как висит камень на краю обрыва, - и ждало. Полсекунды. Секунду. Вечность.
  
  Удар.
  
  И Альден выдыхал. И начинал считать снова.
  
  Удар. Удар. Удар. Пауза.
  
  Замирал. Ждал. Молился - не богине, не словами, просто - всем собой: бейся, бейся, не останавливайся, пожалуйста.
  
  Удар.
  
  Он делал это часами. Не мог остановиться. Не мог убрать пальцы, не мог перестать слушать - потому что каждый раз, когда он пытался отвлечься, память возвращала его в те двенадцать минут, когда под его ладонями было - ничего. Тишина. Пустота. Холодный браслет.
  
  Он проверял дыхание - наклонялся, подставлял щёку ко рту Эйвена, чувствовал лёгкий тёплый поток воздуха. Проверял цвет - в тусклом свете костра, при каждом отблеске пламени, вглядывался в лицо, в губы, в ногти. Он знал признаки - знал из лекций в академии, из полевых учебников, из того, что вбивал в себя после первого поединка с Эйвеном, после склепа, после каждого раза, когда это повреждённое сердце напоминало о себе. Синие губы - сердце не справляется, кровь не насыщается. Синие ногти - ещё хуже, тело отключает конечности, спасает сердцевину.
  
  Бледный. Эйвен был бледным - очень, пугающе, - но без синевы. Губы - белые, но не синие. Ногти - бесцветные, но не синие. Слава богиням. Обеим богиням.
  
  Альден сидел и смотрел. И думал.
  
  Шрамы на сердце. Шрамы силы - оставленные чёрной энергией, которая была принята слишком рано, слишком сильная для восьмилетнего тела. А потом - ещё, от склепа, от лича, от крыльев. Шрамы, которые нельзя было убрать - ни белой энергией, ни чёрной, ни зельями, ни молитвами. Они были - частью этого сердца. Вплетённые в ткань. Как нити в гобелен.
  
  Страшная цена. За огромную силу - страшная, несоразмерная, жестокая цена. Самый сильный чёрный маг своего поколения - и самый хрупкий. Тот, кто может разрубить сотню гоблинов серебристым мечом, - и тот, чьё сердце может остановиться от усилия.
  
  И в груди Альдена - рядом с яростью, рядом с нежностью, рядом со всем, что он чувствовал к этому невозможному человеку, - поселился страх.
  
  Не тот страх, что бывает в бою, - острый, быстрый, полезный. Другой. Тихий. Глубокий. Постоянный. Страх, который не уходит с рассветом и не лечится элем. Страх - потерять. Страх - не успеть. Страх - оказаться далеко, когда браслет замолчит, и не смочь сделать ничего.
  
  Альден сидел в темноте, держал руку друга и смотрел на его лицо - спокойное, тёплое, живое. И знал - с той ясностью, которая приходит только ночью, только в тишине, только когда честен с самим собой, - что этот страх теперь с ним навсегда. Что он будет просыпаться от него ночами. Что он будет хвататься за браслет при каждом сбое пульса. Что он будет мчаться через горы, через леса, через королевства - при первом знаке.
  
  И что ничего - ничего - он не может с этим сделать.
  
  Эйвен проснулся в темноте.
  
  Медленно - не так, как просыпался обычно, рывком, сразу, готовый к действию. Медленно, как всплывают со дна: мир возвращался слоями. Сначала - тепло. Потом - камень под спиной. Потом - запах дыма, трав, лошадей. Потом - присутствие. Кто-то рядом. Чья-то рука - на его запястье, пальцы на пульсе.
  
  Он открыл глаза.
  
  Альден. Сидел рядом, прислонившись к стене. Не спал. Конечно, не спал. Сидел всю ночь, как Эйвен сидел у костра, как они оба - всегда - сидели друг для друга, когда один из них падал.
  
  Эйвен попытался подняться - и мир качнулся, - и Альден тут же подхватил, мгновенно, будто ждал.
  
  - Осторожно, - сказал он. - Не торопись.
  
  Его руки - сильные, тёплые - помогли сесть, придержали, пока головокружение не отступило. Прислонили к стене.
  
  - Как ты? - спросил Альден.
  
  - Уже лучше, - ответил Эйвен. И к собственному удивлению не соврал. Тело было слабым, голова тяжёлой, но та страшная пустота, которая была вчера, ушла. Сердце стучало, неровно, с паузами, но стучало. И внутри - тепло. Плащ. Звёзды. - Завтра сможем отправиться в дорогу.
  
  - Уже завтра. - Альден кивнул на вход пещеры. - Скоро рассвет.
  
  Эйвен помолчал. Посмотрел на Альдена - на его лицо, на тени, на руки, которые не дрожали, но были слишком неподвижны, слишком контролируемы. На глаза - синие, тёмные в полутьме, - в которых жило что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Не усталость. Не злость. Страх.
  
  Он боится, - понял Эйвен. - Он боится за меня. И не может перестать.
  
  Он не сказал этого. Вместо этого:
  
  - Я должен тебе кое-что показать.
  
  Он встал - медленно, держась за стену, чувствуя, как ноги подрагивают, но держат, - и закрыл глаза. Потянулся - внутрь, туда, где под сердцем, под шрамами, под серебристой тьмой лежал дар Госпожи. Звёздный. Тёплый. Его.
  
  Из воздуха, из тьмы, из самого Эйвена - соткался плащ. Чёрный - не просто чёрный, а чернее ночи, чернее пустоты между звёздами, той первозданной черноты, которая была до света. И на этой черноте - звёзды. Десятки, сотни, россыпью, созвездиями, - сияющие, живые, пульсирующие мягким серебряным светом. Каждая - как маленькое сердце. Каждая - как обещание. Плащ падал от плеч до пола тяжёлыми складками, и от него шло тепло - мягкое, ровное, тепло, которое не жжёт, а укутывает. Капюшон - глубокий, обрамляющий лицо, погружающий его в тень, из которой светились только чёрные глаза, - лежал на плечах, готовый накрыть голову.
  
  Эйвен стоял - в плаще тьмы, в пещере, в свете догорающего костра, - и был тем, кем стал: высшим чёрным магом, любимцем Госпожи, хранителем звёздной тьмы.
  
  Альден смотрел.
  
  Он видел - и не мог отвести глаз. Не от красоты - хотя это было красиво, невозможно, до боли красиво. От того, что это значило. От осознания - тяжёлого, полного, окончательного, - что перед ним стоит высший маг. Что мальчик, которого он встретил шесть лет назад, - худой, мёрзнущий, с кружкой чая в ледяных руках, - стал тем, кем был рождён стать.
  
  - Плащ тьмы, - выдохнул он. - Как красиво. - И, отмерев: - Поздравляю высшего мага.
  
  - Госпожа отдала мне свой, - сказал Эйвен. И в его голосе - тихом, хриплом от слабости - проскользнуло что-то, похожее на смущение. - Свой собственный. Наверное, чтобы хоть чем-то помочь такой бездарности, как я.
  
  - Нет, - возразил Альден. И улыбнулся - впервые за эту бесконечную ночь. - Она пыталась угодить своему любимчику. Ты всегда был её любимцем, Тенвальд. С восьми лет. Что бы ты ни натворил - она тебя балует.
  
  - Не балует. Одевает. Это разные вещи.
  
  - Это одно и то же, когда речь идёт о звёздном плаще.
  
  Эйвен посмотрел на него. И - тоже улыбнулся. Слабо, устало, но - тепло.
  
  - Теперь ты не можешь говорить, что я сумасшедший чёрный маг, - сказал он. - Высшие маги не сходят с ума. Это - одно из свойств плаща. Защита разума. Навсегда.
  
  - Отличные новости.
  
  - И мне теперь не холодно. Впервые в жизни - не холодно. Ты представляешь? Десять лет - лёд. И вдруг - тепло. Я до сих пор не привык. Всё время жду, что сейчас замёрзну.
  
  - Поздравляю с теплом, - сказал Альден. Потом - его лицо изменилось. Улыбка осталась, но под ней - проступило другое. Тяжёлое. - Ну, ты сошёл с ума задолго до того, как стал высшим. Так что плащ просто зафиксировал положение дел.
  
  - Не ворчи. Тебе просто завидно. Признай - ты хочешь такой же.
  
  - Мне не завидно. Мне тревожно, Тенвальд. Ты сделал из меня параноика. Я боюсь тебя отпускать. - Альден посмотрел ему в глаза - прямо, тяжело, без привычной дерзости, без щита из шуток и вызова. - Что, если ты опять решишь умереть, а меня не будет рядом?
  
  - Я не решал умирать...
  
  - Двенадцать минут, Тенвальд.
  
  - Двенадцать минут - это не решение. Это - последствие.
  
  - Это - кошмар. Мой личный. Который я теперь буду видеть каждую ночь. Холодный браслет и тишина вместо пульса.
  
  Эйвен замолчал. Посмотрел на Альдена - на его лицо, на страх в синих глазах, - и понял: это не шутка. Не ворчание. Не их обычная перепалка, за которой прячется нежность. Это - настоящий страх. Тот, который поселился в груди Альдена этой ночью и не уйдёт.
  
  - Я обещаю, - сказал он, - умирать только в твоём присутствии.
  
  - Тенвальд!
  
  - Что? Это же хорошее обещание. Ты будешь рядом. Ты меня оживишь. Как вчера. Проверенная схема.
  
  - Вообще этого не делай! - Альден шагнул вперёд и обнял его - резко, крепко, яростно, так, как обнимают тех, кого чуть не потеряли. Плащ тьмы под его руками был тёплым, мягким, живым - не тканью, а чем-то большим, чем-то, что пульсировало звёздами и дышало. - Живи долго, сумасшедший чёрный маг. Высший сумасшедший чёрный маг. Живи долго, слышишь?
  
  - Я буду, - ответил Эйвен. Тихо. Его руки - тёплые, впервые тёплые - обняли в ответ. Держали. Крепко. - Ты тоже живи долго, Валерон. Обещай.
  
  - Обещаю.
  
  Они стояли - двое, обнявшись, в пещере, в свете догорающего костра. Браслеты пульсировали - серебро и золото, - и пульс совпадал, удар в удар.
  
  Потом - отпустили. Отступили. Посмотрели друг на друга.
  
  - Ты выглядишь как легенда, - сказал Альден. Хрипло. - В этом плаще. Как из старых баллад.
  
  - А ты выглядишь так, будто не спал двое суток.
  
  - Потому что не спал.
  
  - Вот и ложись.
  
  - Не дождёшься.
  
  Утро пришло - серое, тихое, с запахом сырости и камня. Печать на входе в пещеру ослабла - Эйвен снял её осторожно, тонким движением, почти не тратя сил. За входом - пустой лес. Гоблины ушли. Утренний свет гнал их прочь, и тропа была свободна.
  
  Маги собирались - быстро, молча, с той деловитой сосредоточенностью, которая отличает людей, знающих, что впереди дорога. Сумки, оружие, лошади, последний глоток горячего отвара.
  
  Мирена проверяла мешки - свой и Эйвена. Зелья. Травы. Еда. Флакон с лекарством - на месте, в отдельном кармане, обёрнутый мягкой тканью.
  
  Ренард подошёл к Альдену.
  
  - Командир, - сказал он. Тихо, чтобы слышал только Альден. - Мы готовы. - Он помолчал. - Маг Тенвальд - как?
  
  - Лучше. Слаб, но идёт.
  
  - Он... действительно пойдёт туда. В лунные горы. С девочкой.
  
  - С ведьмой, - поправил Альден.
  
  Ренард кивнул. Посмотрел на Эйвена - тот стоял у входа в пещеру, в звёздном плаще, с бледным лицом, и проверял маршрут по карте, которую держала Мирена.
  
  - Я служил двадцать лет, - сказал Ренард. - Видел многое. Но чтобы маг, у которого двенадцать минут не билось сердце, на следующий день собирался в горы к диким гоблинам... - Он покачал головой. - Если переживём всё это - я напишу балладу. Я не умею писать баллады, но напишу.
  
  - Ренард.
  
  - Командир?
  
  - Когда доберёмся до столицы - ты и Лира идёте со мной. Будете рядом. Перед королём. Перед Советом. Перед Кристианом.
  
  - Будем, - кивнул Ренард. - Весь отряд будет. Мы видели. Мы расскажем. Пусть попробуют не поверить.
  
  Они вышли вместе.
  
  Горная тропа - узкая, каменистая, влажная от утренней росы - вилась между скалами, поднимаясь и опускаясь, как дыхание спящего великана. Утреннее солнце било в спины, и длинные тени бежали впереди, указывая путь.
  
  Шли молча - как идут люди, которым не нужны слова. Маги - привычным строем: Ренард впереди, Лира на фланге, Бран - в центре. Эйвен и Мирена - рядом, чуть позади. Альден - между своими и Эйвеном, не в силах выбрать место.
  
  Через два часа - развилка.
  
  Тропа расходилась. Правая - вниз, к долине, к равнине, к дороге в столицу. Левая - вверх, к хребту, к лунным горам, к тому, что ждало за ними.
  
  Все остановились.
  
  - Этот спуск выведет вас из долины, - сказал Эйвен. Он стоял у развилки, в чёрном плаще со звёздами, бледный, но стоящий прямо. - Через три часа выедете на равнину. Будьте осторожны на спуске - камни мокрые после ночи. На открытой местности гоблины не тронут - солнце. Дальше - два дня до ближайшего гарнизона, четыре - до столицы. Не задерживайтесь.
  
  Он передал Альдену оба свитка - тот, что для короля, и тот, что для академии.
  
  - Не забудь завезти, - сказал он.
  
  - Не забуду.
  
  Эйвен посмотрел на магов - на шестерых, стоящих за Альденом, потрёпанных, уставших, но держащихся. На Ренарда - с перевязанным плечом, с тяжёлым взглядом. На Лиру - быструю, точную, уже изучающую спуск. На Брана - огромного, рыжего, с мокрыми глазами, которых он не стеснялся.
  
  - Спасибо, - сказал он. - За всё. Лёгкого пути.
  
  Ренард шагнул вперёд. Протянул руку - левую, потому что правая болела.
  
  - Тенвальд, - сказал он. - Возвращайся.
  
  Эйвен пожал его руку.
  
  - Вернусь.
  
  Лира подошла. Посмотрела на него - быстрым, острым, разведческим взглядом. Потом - кивнула. Коротко. Как кивают тем, кого уважают.
  
  - Береги себя, маг.
  
  Бран - обнял. Молча, крепко, так, что у Эйвена хрустнули рёбра. Потом отпустил. Потом повернулся и ушёл - быстро, широкими шагами, - потому что если бы не ушёл, то заплакал бы снова, а он и так плакал вчера, и хватит.
  
  Маги - все шестеро - прощались. Кто рукопожатием, кто кивком, кто словом. Коротко, по-военному, но - с чем-то, что не бывает по-военному. С теплом, которое рождается, когда чужой человек спасает тебе жизнь и чуть не теряет свою.
  
  Потом они отошли. Остались двое. И Мирена - чуть в стороне, отвернувшись, давая им минуту.
  
  - Ну, а мы начнём подниматься вверх, - Эйвен махнул рукой в противоположную сторону. - В лунные горы. Там...
  
  - Тенвальд.
  
  - Да?
  
  Альден шагнул к нему. Взял за плечи. Посмотрел - прямо, близко, так, что чёрные глаза и синие были в ладони друг от друга.
  
  - Пей зелье. Каждое утро. Три капли. Без пропусков. Слушай Мирену. Не геройствуй. Не отдавай больше, чем можешь. Если станет плохо - остановись. Если сердце собьётся - сядь. Если... - Его голос дрогнул. Он сжал зубы. - Если что-нибудь - что угодно - пойдёт не так, - браслет скажет мне. И я приеду. Через любые горы.
  
  - Я помню, - сказал Эйвен. Мягко.
  
  - Обещай. Что будешь осторожен.
  
  - Обещаю. Обещай, что доберёшься до столицы и напугаешь короля.
  
  - Я так его напугаю, что он армию соберёт за неделю.
  
  - Хорошо.
  
  Они обнялись. В последний раз - перед разлукой, перед дорогой, перед тем, что ждало каждого. Крепко. Молча. Серебро и золото на запястьях пульсировали - совпадая, как всегда.
  
  Альден отступил. Развернулся.
  
  - Мирена, - сказал он, не оборачиваясь. - Береги его.
  
  - Уже берегу, - ответила она.
  
  Альден пошёл вниз - по правой тропе, к долине, к равнине, к столице. Его маги шли за ним - молча, строем, как учились. Ренард - последним. Обернулся на повороте. Поднял руку - прощание ветерана.
  
  Эйвен поднял руку в ответ.
  
  Потом поворот, и скалы, и они исчезли. Только стук копыт - всё тише, тише. И тишина.
  
  Мирена подошла. Встала рядом. Её рыжая коса лежала на плече, мешок - за спиной, глаза - зелёные, серьёзные - смотрели на тропу, уходящую вверх, в облака, в лунные горы.
  
  - Готова? - спросил Эйвен.
  
  - Готова, - ответила она. - А ты?
  
  - Нет, - сказал он честно. - Но пойдём.
  
  И они пошли. Вверх. Вдвоём - чёрный маг в звёздном плаще и рыжая ведьма с мешком трав. По тропе, которая вела в горы, где ждали лунные гоблины, тайны, опасность и ответы.
   Внизу, на правой тропе, Альден Валерон шёл к столице, и серебристый браслет на его запястье пульсировал. С паузой на каждом пятом ударе.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"