- ...Войско наше находится в таком блестящем положении, что составляет предмет удивления иностранцев ... Гражданские же учреждения совершенствуются по мере возможности. - Без выражения читает большой обрюзгший человек в мундире полковника гвардии и мягких комнатных шлёпанцах, приблизив к близоруким глазам пухлый том в сафьяновой обложке.
Рядом кто-то негромко фыркает. За столом напротив Императора сидит, развалившись, с драгоценным бокалом в кирпично-красной лапище тёсанный из тяжёлого мокрого дерева человек. Длинные седые волосы аккуратно убраны в косицу за спиной. Это личный слуга и телохранитель, Терген-третий.
- Да они над тобой смеются. - Грубоватым голосом сообщает он императору, кивая на сафьяновый "Нравственно-политический отчёт за 27-ой год Царств. Его Имп. Вел. Эт-Райгила V.".
Терген происходил из северных варваров. Оказал когда-то императору в бытность последнего ещё наследным принцем услугу, подставив под коварную сталь свою шкуру, и с тех пор без малого сорок лет они были вместе или, скорее, рядом.
"Терген" в угрюмых северных краях значило "топор", а третьим он был потому что тамошние не баловали детей разнообразием имён, добавляя числительное по мере появления последних на свет. Первые лет десять знакомства Император его этим дразнил. Потом надоело.
Имел Терген придворный чин обер-гофмаршала, пожалованный экстраординарно, и за руку здоровался с герцогами, если был в настроении. Научился ловко сплетать слова: этот, де, благонамерен, но без практических сведений и притом не слишком крепкое здоровье, зато другой - не простирая притязаний на гениальность соображений, отличается точным умом и деятельностью, любим всеми, хотя систематический образ действия ему и не свойственен. Но ничё, вашество, мы это дело поправим...
- Не удержат они власть, либералы траханные! - Грохнув тяжеленный том "Нравственно-политического отчёта" на пол, разражается Император. - Засрут, твари, всё изгадят и убегут в Пелетию отъедаться, а здесь такая ... начнётся! Вот тогда-то твои деревенские родственники себя покажут: красный петух до неба, кровища - рекой, на площадях перед управами картошку будут сажать, аристократок раком до Океана переставят, - хрипло пророчествовал Император, слюна пузырилась на его лиловых от старости губах.
Перед глазами вставали чудовищные картины: пьяные мужики на телегах перед Небесным Ларцом, бабы в домотканых юбках, крашенных луковой шелухой, лузгают поганые семечки на ступеньках величественных зданий. - Сделают пустоту на нашей земле. Да тут ещё соседи.
Терген всё это слышал много раз. Он только медленно кивает в ответ, пожимая валунами вислых плеч в том смысле, что соседи: да - мясо, конечно, обкусают, но в остальном дела так далеко могут и не зайти.
- Не спорь, я знаю, что говорю! Чучело линялое... Пей давай!
Император в приватной обстановке предпочитал посуду "крестьянского фарфора", грубоватые, но объёмистые гранёные стаканы.
- Сплавали, вашество, - коротко отвечает Терген гулким голосом, щуря маленькие глазки, опрокидывая вовнутрь содержимое бесценного бокала. Он уже который день прикидывал как ему лучше подъехать к Императору насчёт поданной недавно на высочайшее имя жалобы адьютора Восточных провинций.
Зять его, муж младшенькой - губернатор Коназа, Особой Области в степях далеко на востоке - взял (через подставных лиц) подряд на снабжение хлебом строителей железной дороги и фортификационных в тех местах сооружений. Твёрдый заказ, по семь монет за четверик зерна, а сам скупил по полтора у только что водворившихся в тех местах переселенцев из Норбаттена, ради которых в основном и строили эту самую дорогу. А тем куда деваться - за хлебом приезжали воинские команды, хуже кочевников всё вымели. Крестьяне начали помаленьку производить беспорядки, случилось несколько убийств чиновников, вот всё и вскрылось.
Да ещё к тому - пока железная дорога строится, зятёк, в доле с откупщиком из соседней провинции, и караваны с водкой туда повадился водить. Особым указом императора винокурение и ввоз спиртных напитков на эту национальную окраину был запрещён, так что сивуху там сбывали как шампанское в Столице.
Всё шло хорошо, да не поделились с кем надо (зятёк, гадёныш, был жадина и дурак), вот папка с документами и прилетела, легла на стол. Много на свете дурных людей, завистников и желателей недоброго.
Плохо было то, что затёк не в первый раз плюхнулся в навоз. Ранее смог оправдаться и принудил своих завистников совершенно умолкнуть, хотя и стоило это Тергену недёшево. А в этот раз...
Старый Медведь смолоду в таких делах был на руку скор и хоть со временем поумнел: бурьян руками рвать - спину сломаешь, но зятю придётся плохо. И бес бы с ним, с графом голоштанным, да младшенькая любит его, как кошка. Ну, ничего, бог даст как-нибудь утрясётся всё.
Интеллектуальный кругозор старого императора был не слишком широк - шире, чем у какого-нибудь полудикого барона с Севера, но - ненамного. В силу неприятной необходимости, он, однако, неплохо знал жизнь и очень хорошо - людей, понимая, что господство народолюбов будет столь же непрочным, сколь и кратковременным.
Вообще же, к разного рода доктринам и веяниям император интереса не имел. Был он человеком твёрдым, но не упрямым. Крови не боялся, как все знали, и поэтому особенно и лить-то её не приходилось. Пороки, кроме особенной мерзости, он по большей части прощал, но от дураков и людей несчастливых рядом с собой избавлялся быстро и решительно. Никто не смог бы сказать, что царствование его не удалось.
- Иди, давай, позови мою новую дырку. Соскучилась уже, наверное. И не смей её лапать, старый козёл!
Терген твёрдыми, хотя и не слишком быстрыми шагами, пряча от императора самодовольную ухмылку, в который раз измеряет шагами огромное помещение. За дверями томится много всякого народа, включая и последнюю фаворитку Старого Медведя. Уже у выхода вспомнил, что жезл свой забыл на столе, поворотил было обратно, но вдруг увидел - в гигантских, слегка потускневших от времени зеркалах, помнящих ещё Дымный Парламент, как расплывшись когда-то сильным телом, сгорбился за столом император, спрятал голову в ладони. Да и свою руку - с широким запястьем, короткими толстыми пальцами, всю в ряби коричневых пятнышек, поцелуев старости - повело к лицу.
"Сдохнем скоро все ..." - думает он, наваливаясь на старую тяжёлую дверь.
***
Галлаж был угасающий древний род, восходящий чуть ли не ко временам Рагван-ира. Немалым их достоинством было и полное отсутствие в главной ветви род сколько-нибудь молодых мужчин: сама же по себе Императрица, полагали при дворе, не сможет составить сложившимся интересам серьёзной конкуренции.
Когда началась война в беззаботной дворцовой жизни, с её интригами и балами, ничего не изменилось, разве что вошло в моду национальное платье.
А вот ей как-то стало не по себе. Кардиола Галлаж не была провинциальной дурочкой, но с некоторыми особенностями столичной жизни не только не была знакома, но и не подозревала, что такое бывает на свете. Терпеть "такое" она, натура сильная и здоровая, не собиралась, и отношения с мужем у неё не заладились с самого начала. Она, конечно, не ожидала нормальной семейной жизни, но не до такой же степени!
Так или иначе на второй год войны, она решила совершить ознакомительную поездку по прифронтовой зоне, посетить тыловые госпитали и вообще - развеяться после неудачной беременности, заодно и подлечить немного расстроенные дворцовой жизнью нервы.
... В этот день они собирались остановиться в Гастере, курортном местечке в долине милой реки - где славные с древности источники целебных вод, милые рощи, туман по утрам. Горный хребет здесь немного расступался, и четыре металлические стрелы солнечного света убегали на север, к Вороньему перевалу. Но не доехав до Гастера и даже до перевала, их состав остановился для какой-то надобности на безымянной станции.
Не вникая в тонкости военной логистики он вышла на перрон, тихо напевая недавно появившиеся в Столице стихи скандальной поэтессы:
... когда-нибудь, в сухое
Лето, поля на краю,
Смерть рассеянной рукою
Снимет голову мою
На станции же творилось бес его знает что.
Толпы оборванных женщин, орущие дети, какие-то бестолковые военные, расхлябанные и напуганные нижние чины присутствуют при всём этом безобразии в рваных гимнастёрках.
Газеты были полны рассказами о мужестве и доблести, об упорных боях на фронте - до которого отсюда полсотни миль, не меньше - как же всё это понимать?
Она, конечно, не знала, что сегодняшнее утро отмечало третий день сражения под Ген-Гилем. День назад рассекающие удары противника сомкнулись, и первое крупное наступление пелетийцев на эрленском фронте перешло в следующую стадию: уничтожения и преследования остатков двух разбитых эрленских пехотных корпусов. Кавалерия пелетийцев, подкреплённая броневиками и снабжённая аэропланами для ведения дальней разведки, почти не встречая сопротивления втягивалась в Аглайский проход в Песчаных горах, неутомимо пёрла к Вороньему перевалу, к Материнским провинциям.
... Вот к станции подлетела на рысях батарея, молодой капитан в зелёной форме егерей, побуревшая марлевая повязка под фуражкой на ремне под подбородок, соскочил с коня ей под ноги, полоснул бешеным взглядом придворную курицу, какое-то бесполезное насекомое...
"Однако!", - с некоторым раздражением подумала она: капитан был молод и хорош собой несмотря на повязку и острый запах лошадиного пота. Только на лице у него сплетались в серые узоры невидимые людям тени. Очень скоро она узнает и запомнит навсегда как выглядит лик близкой смерти.
"2-ая егерская дивизия" мгновенно определяет Кардиола.
Цвета петлиц и окантовок, шитьё на погонах, выпушки - она всё это знала, отец школил её как мальчишку.
"Что они тут делают? Они же должны на Севере...".
- Паровоз конфискован, - прохрипел капитан камергеру с золотыми ключами и голубыми муаровыми лентами, не обращая никакого внимания на Карди. - Освободить перрон.
- Что?? Кто вы такой!! Да вы знаете, с кем разговариваете?! Да я!..
- Молча-а-а-ть, - тихо, но внятно сказал капитан, ткнув большой чёрный револьвер в обширное брюхо камергера. - Молчать, крыса придворная. Пелетийцы в десяти милях от перевала.
- Какие пелетийцы?! - продолжает биться в истерическом припадке толстобрюхий. - Вы находитесь в присутствии Августейшей Особы! Потрудитесь!! Головной убор!!!
Капитан оборачивается к своим людям и коротко кивает. Ражий детина, увешанный оружием с ног до головы, с ухмылкой заламывает взбесившемуся от невероятности происходящего камергеру руку, пинком сшибая его с перрона в замасленную, мёртвую траву между путями. Двое других, с одинаковыми серыми лицами, разом шагают к её дамам, поудобнее перехватывают винтовки - гнать подальше это разноцветное кошачье стадо.
И вот уже невысокий, плотный, совсем ещё мальчишка, но уже с погонами унтера, с непривычного вида толстой винтовкой за спиной, кажется это называется "пулемёт", встаёт прямо перед ней, молча глядит в лицо пустыми глазами, пока она сама не делает шаг, затем другой в сторону от вагона.
А под арку станции вползает многоголовая лязгающая оружием змея, проскакивают пулемётные повозки, а вот грохочет ещё одна батарея. С запасных путей к её поезду уже выкатывают на руках открытые платформы.
Эти люди торопятся. Они боятся, кто больше кто меньше, но злоба и ярость сильнее. Им очень нужно успеть.
Унтер не грубо, но уверенно подталкивает её - прочь с перрона. Карди чувствует себя пустым местом, но послушно двигается в указанном направлении.
Но откуда здесь пелетийцы?!
Камергер куда-то делся. Исчезла и большая часть её дам, от охраны остались немногословный Сорген и молодой Йоль. И время куда-то делось, остановилось, затем всё же поползло - медленно, как в кошмаре, а потом сразу рухнуло им на головы. Немногословный Сорген потом объяснит ей, что это называется: "всё побежало".
Прошёл день, и вот уже вместе с ними на восток движется неширокий поток беженцев и раненные солдаты. И просто так, без видимых ранений, покорно вышагивают ... военнослужащие, уже и без оружия. Все устали, идут медленно, только дикие слухи летят над ними не сдерживаемые ничем.
Вот несколько позже она бредёт обочиной лесной дороги, на ногах - деревянные сабо, украденные вчера прямо с порога какой-то хижины, избы, кажется, когда её собственные туфельки потеряли не только каблуки, но и почти всё остальное.
Платье её камеристка, единственный кроме огрызка охраны не бросивший её человек, немного обрезала и достала что-то вроде плаща - примерно из того же источника, что и сабо. А что же делать: наличных у Карди с собой не было, а у остальных они быстро закончились, такие цены ломило на хуторах наглое мужичьё.
Причёска у неё теперь самая крестьянская, только что солома из волос не торчит, но всё равно молодые мужики в гражданском посматривают и посвистывают, так что сорвавший горло Йоль начинает рычать, а Сорген, как старший, недружелюбно улыбаясь разворачивается к свистунам, на ходу вытаскивая свои любимые девятизарядные "секты".
К вечеру этого дня ей пришлось перевязывать, задиристого Йоля, в первый раз его по-настоящему рассмотрев. Ему чуть за двадцать, влюблён в неё до смерти, весь дрожит под её медленными, осторожными руками. Аккуратным бантиком завязав бинт, Карди неожиданно для себя улыбнулась и легонько погладила северянина по щеке. Этой зимой ей исполнится девятнадцать.
А время идёт, дорога стелется под ноги: слабые отстают, сильные не оглядываются.
У неё за плечом - короткий и ладный кавалерийский карабин. Она уже стреляла, стреляла в людей, когда налетели на лошадях какие-то серые рожи в зелёном, когда убили милого Йоля и прострелили руку камеристке. Она не думает о синяках на правом плече. Уже поняла, что всё это - теперь её жизнь, что это не игра, не дворцовые мерзкие выверты.
... Фильтрационный пункт на перекрёстке трёх дорог, осатаневший от бессонницы поручик, двое, голые по пояс со связанными за спиной руками, болтаются недалеко от дороги, повешены на вётле у неширокой речки. Гвалт, крик, плач, прямо на земле валяются раненые, тоже кричат, стонут и даже плачут. Над головами пролетает аэроплан, и шум достигает уровней запредельных.
К этому времени Кардиола Галлаж приобрела немалый опыт общения с самыми разными людьми и упасть на голову командующему здесь поручику ("Я - императрица! Извольте немедленно...") ей в голову не пришло. Сорген побежал к местному начальству, а Карди тяжело присела в тени и подальше от раненых, оставив карабин на виду.
Спутники часто отдавали ей свою еду, но она всё равно была очень голодна. Голодная, неимоверно уставшая; на ногах - мозоли, руки - на ногти она старалась не смотреть, и тоже всё расцарапано, когда Сорген сказал: "Очень быстро!" и они побежали от дороги в лес, продираясь сквозь заросли ежевики.
"Когда же это всё кончится!" - очередная вспышка злобы подбрасывает её, она оборачивается посмотреть долго ли Сорген будет там копаться, и когда же за ней наконец приедут. И злоба эта была - на тех, к кому она приедет, на бальные залы, на опостылевшие церемонии, на всю эту сытую и - как ей начинает казаться - тупую, коровью жизнь.
Под соседним деревом сидит неопределённого возраста баба в красном платке, в сером рваном платье, босая, с неуклюжим свёртком в руках. Не отрываясь, закусив губу она смотрит на Карди, медленно покачиваясь и прижимая к груди свёрток.
Это её ребёнок, догадалась Карди, только что же это он... Женщина пытается что-то сказать, но только хрипит горлом. Карди замерла, даже пригнулась к траве, как маленький испуганный зверёк, столько было ненависти в чёрных провалах бабьих глаз. Мешковина, в которую замотан ребёнок, сползает от судорожного движения матери, синяя, распухшая мёртвая ножка одиноко торчит в горьком воздухе.
Медленно убравшись вглубь перелеска от всего этого она вспомнила, как они с сестрой и кузеном за закрытыми дверями читали при свечах запрещённое: "В тот день явится мощный человек... И ты его узнаешь и поймешь, зачем в руке его булатный нож". А потом дверь кто-то строго постучал. "Жандармы!" - заорал кузен, напугав их до девчачьего визга.
Когда дорога её странствий наконец закончилась, Небесный Ларец поразил её.
В честь чудесного спасения молодой Императрицы было устроено что-то вроде благодарственного праздненства, но - скромно, по военной поре: бумажные фонари из розовой надушенной бумаги, тусклое золото парадных мундиров льётся по лестнице, да придворные дамы летают вокруг подобно стайкам райских птиц или изображают статуи античности.
Она закрывает глаза, видит убитого в самом конце Йоля, видит раненого капитана с лицом рыцаря из сказки, вспоминает голую, женщину с перерезанным горлом и колом во влагалище. Умершего ребёнка на руках сошедшей с ума матери.
Вспоминает, как там, за стенами этого ... помещения, корчится её земля. С запекшимися губами, в грязи, в крови и во зле.
Казалось бы, что ей, герцогине Галлаж, императрице, за дело до всего этого безобразия, тем более, раз оно наконец закончилось, да и что значат эти слова: "моя земля"? Ведь это география, Карди, не более.
Она не плакала. Кровь её была горяча, а огонёк души горел ровно и сильно, не свеча в бумажном фонаре. Да и чувство самосохранения было не чуждо. То чувство, которого кажется, был совершенно лишён её муж.
Только в Ларце, во дворце Императоров, имеют место почти две тысячи человек придворных, а сколько их по всей империи, да малые дворы, а ведь это даже не чиновники. Вот на что уходит наш цивильный лист, и если бы этим всё ограничивалось.
В её собственных покоях пестрели гофмейстерины, статс-дамы, камер-фрейлины (в экстазе патриотизма их с началом военных действий начали называть чуть ли не "комнатными девушками") - одетые в малиновые, зелёные, пунцовые, далеко не всегда идущие им, но положенные этому бабью парадные цвета.
Серебряное шитьё на платьях дам малых дворов, повязки в причёсках "девиц", и нечто напоминающее плат в волосах уже замужних шлюх. Национальное платье тоже обрело второе дыхание в лихую годину. К вящему неудовольствию его носительниц.
... Она как будто впервые увидела своих придворных дам, наконец-то дала себе труд рассмотреть их. Злые, жадные глаза ощупывали её, когда привезли наконец во дворец блудную императрицу: небрежная причёска, помятое платье сестры милосердия, ногти, кожа... "Солдаты насиловали её три дня... путешествовала в обозе... взял на содержание полковник!" - ползли по гулким закоулкам Малого Ларца злые шепотки.
Она глядела на них и только сейчас начинала понимать: всё то, чего она так сильно хотела в последнее время: принять настоящую ванну, сделать маникюр, макияж, причёску, накричать на идиота-мужа, который отпустил её одну в этот кровавый ужас, устроить ему первую настоящую истерику, да просто рассказать о том, что происходит там, "на фронте", за пределами их золотого сумрака - ничего этого она делать не будет. За исключением ванны и всего такого, разумеется.
И на этих куриц с мозгами бабочек и повадками похотливых кошек не нужно так смотреть. Зелёные дамы и белые дамы, золотые собаки и стеклянные кошки... Это просто материал, у них есть свои интересы и слабости, да и не все они, в конце концов, одинаковы, а у неё впереди много работы. Ох, как много! Но нужно ведь с чего-то начать.
Она почти незаметно встряхнулась, нагло ("величественно") улыбнулась и выцелив взглядом высокую, некрасивую фрейлину с волосами из льняной пакли, сделала знак - приблизиться.
- ... Вообразите, моя милая, полковник, который содержал меня в последнее время был чрезвычайно невысокого мнения о нашем Комитете Милосердия. Начальник сего Комитета натурально выжил из ума - представьте, сёстры носят нижнее бельё из сукна! Ваш муж, кажется, служит у него товарищем? Я совсем не знаю чем они занимаются, но, кажется, им не хватает денег? Кто осуществляет ассигнования? Нам всё это нужно обсудить. Сегодня же... - И твёрдо посмотрела той в глаза.
На лице высокой некрасивой фрейлины выражение куриного недоумения постепенно сменилось пониманием - и в конце концов она ответила таким же спокойным и твёрдым взглядом и молча коротко кивнула - прежде чем рассыпаться в обычный придворный бисер книксенов и самоуничижительных комплиментов госпоже.
"Кажется, с этой мы договоримся.", - подумала Императрица.
Со своим собственным мужем, который опасался долгих и никому не нужных повествований о разных ужасах и страстях, слёз и истерических припадков, она была ласкова, но тверда. После короткого разговора, тщательно скрывая раздражение августейшей бестолковостью, она получила пять подписанных, но незаполненных патентов на производство в старшие офицерские звания и один - в генеральское. Эрлен был и оставался во многих отношениях монархией девственной абсолютно.
Нынешний глава Комитета Милосердия, как она очень скоро выяснила, довольно сильно раздражал одного всесильного графа, министра двора, чем-то он там с ним вовремя не поделился. И хотя у графа были на примете собственные кандидаты на это место, но бодаться с чудесным образом спасённой императрицей тот не стал, плюнул. Не такой уж жирный был кусок.
Так у неё появился Комитет Милосердия и пожертвования, а там и фонды, а где фонды, там можно найти и многое другое. Понимающие люди стали приглядываться.
Трудно было не заметить, что была она не только на семнадцать лет моложе, но и во столько же примерно раз умнее и энергичнее своего мужа, оживавшего только в личном токарном кабинете. Сильная женщина на троне - событие в истории Эрлена не слишком необычное.
У дверей её спальни с некоторого времени уже не дежурил караул императорского лейб-гвардии Золотого полка, а недавно и вензеля сняли - знак исключительного неблаговоления монарха. Раньше своевольной жене после такого одна была дорога - в дальний северный монастырь, куда-нибудь в провинцию Айлон, если не в Регат Дальний. Кардиола же попросту ничего не заметила. Не до того было, да и отношения с мужем несколько упростились.
... Вот однажды - и даже не вечером или, спаси Искупитель, ночью - часа за два после полудня - она пробует зайти к светлому Императору, ей это неожиданно легко удаётся и...
В огромной спальне медленно копошатся у огромной же кровати с балдахином абсолютно голая Милли, её бывшая "девушка", и собственный муж, в женских панталонах (её собственных!) и в драных носках. Беседа почти сразу приобретает некоторую совершенно недопустимую в разговоре с самодержцем остроту:
- ...что на фронте снарядный голод?! Ты знаешь, что такое толуол, с-скотина?! Что для летнего наступления нужно производить шесть тяжёлых артиллерийских парков в месяц - сейчас, сегодня, вчера! Селитра, ничтожество! Пятьдесят тысяч фунтов в день селитры, импотент!
В углу завозились - Милли громко хихикнула, с трудом удержавшись на подоконнике голым задом ошеломительных пропорций, да и размера немалого. Императрица дёрнулась, как укушенная, и закатила мерзавке оглушительную пощёчину. Обнажённая фаворитка медленно сползла на паркет, не переставая при этом хихикать. Карди пригляделась: графиня остекленела от чрезвычайно популярного в их кругах кокаина.
Муж глуповато улыбнулся с трудом удерживая рыхлое тело на краю развороченной кровати.
- Со-со-со-со-соблаговолите... - начал он, но не закончил и тоже мелко захихикал.
Карди, молча глядя в ненавидимые глаза, медленно потянула из планшетки бумаги.
Император так же медленно начинает качать головой как заводной заяц, мягко отталкивая коротенькими ручками воздух перед собой.
Взгляд её падает на бронзовую статуэтку времён Обращения. По виду тяжёлая и прикладистая, она просто сама просится в руки.
- Ну же, милый, - хриплым, мужским голосом выдавила она. - Или вы это подпишете, ваше драное Величество, или...
Императора перекашивает: взгляд его медленно поворачивается к статуэтке, не упуская при этом из виду её прозрачное от бешенства лицо.
Карди изо всей силы бьёт по физиономии уже его - онемевшей после графини ладонью.
Прошло три года Великой Войны.
Национальное платье, "комнатные девушки" и патриотизм были забыты, захлебнулись в кровавой пене и грязи. Но хотя фронт и заметно придвинулся к Столице, сделано было немало.
Процесс по делу генералов из Главного Артиллерийского Управления (три смертных приговора - она настояла на позорной казни через повешение). Арест Генерального Интенданта, придворная сволочь устроила муженьку многодневную истерику, но полевое армейское командование решительно встало на её сторону. Суда не было, обвиняемый вдруг взял - и повесился в камере на подтяжках уже после второго допроса у военного следователя, от чего множество людей на свободе вздохнуло с облегчением.
В казённую опеку взяты два крупнейших частных военных завода: сначала систематический срыв графика поставок, а потом - тупо проворовались.
Её ставленник, военный министр - блестящий организатор - смог наконец, на третий году Великой Войны, закончить мобилизацию промышленности. При этом человек был до такой степени честен, что это признавали даже народолюбы.
Её Особая Комиссия Химических Продуктов обеспечила повышение очистки бензола до 93%. В нейтральном Эндайве украден способ получения азота из воздуха. Станки для артиллерийских заводов куплены в Срединном Союзе на подставные компании и доставлены в воюющую страну через полмира.
Чёрные от усталости лица капитанов и полковников государственной военной приёмки. Широкие улыбки и жёсткие, одобрительно прищуренные глаза стальных и угольных королей, забывших о том, что она - женщина.
Случайные офицеры в её постели во время бесчисленных поездок на фронт, их прямые, восхищённые взгляды.
"Но примите же в рассуждение, Ваше Величество!..", - с плохо скрытой злобой говорили ей многие и многие из тех, кто понимал, к чему идёт дело. Но она ничего не хотела принимать.
В воюющей три года стране наконец-то была сформирована настоящая контрразведка: Особое Делопроизводство Главного Управления Генерального штаба. Два месяца спустя при обыске у любовницы генерала Слянта Ртайла, ублюдочного потомка великого фельдмаршала, в нижнем ящике секретера среди изорванных чулок и израсходованных тюбиков помады были найдены документы с красными регистрационными номерами: ежегодный доклад военного министра о состоянии армии, совершенно секретный отчет о дислокации частей и соединений и номерное ежегодное расписание с планами развертывания резервных частей.
Молодые офицеры контрразведки, проводившие обыск, не успели толком ужаснуться, как на свет божий явились бумаги с зелёным соколом, за которые любой шпион не глядя отдал бы левую руку: план летней кампании эрленской армии - вернее все три таких плана, что были составлены к тому времени. Последний был подписан за неделю до обыска. По сравнению с этим валяющиеся среди колготок и лифчиков разработка Генштаба о штатном и фактическом составе войск и меморандум командующего Западным фронтом о предполагаемых военных намерениях могли вызвать только горькую улыбку.
Всё было аккуратно скреплено и рассортировано по датам передачи, снабжено краткими пояснениями и чуть ли не расписками на полученные суммы. Тем не менее, доказательная сила этого мрачного открытия стремилась к нулю - пометки были сделаны неизвестно чьим почерком, показания дамы полусвета были неясны и всё время менялись, а в Генеральном штабе уже нашли истинного виновника или даже двух, каких-то писарей.
Игра, однако, теперь велась по другим правилам.
Доказательства измены?
При чём тут какие-то грёбанные... Карди ловко запустила эту поганую историю в газеты, и последовавшая за этим громогласная компания произвела на издёрганную, уставшую от поражений на фронте публику впечатление фугасного снаряда, влетевшего в тихую семейную спальню. Разъярённая толпа разгромила особняк мерзавца, на которого указали газеты, манифестации начались перед Небесным Ларцом, что было немыслимо в новейшей истории Эрлена, но они были хорошо организованы и прекрасно охранялись.
Г-н Ртайл, который и в самом деле был пелетийским агентом (это со всей определённостью выяснилось после войны), был сначала принуждён дать подробнейшие показания на всех, кто мешал императрице, а потом - застрелиться. Сама же Кардиола смогла провести начальника Особого Делопроизводства, тридцатидвухлетнего генерала Эммета Шерга в председатели уже Особого Совещания при Ставке. Начались процессы против некоторых банкиров. Главная цель - перевести на себя деньги на войну, что шли сейчас по большей части через Министра Двора.
Армия вошла с ней в долю.
Армии победа в военных действиях казалась предпочтительнее поражения - при прочих равных условиях. А со старым тупым ворьём, обсевшем подыхающую на фронтах клячу вооружённых сил, победа по своей осуществимости могла иметь только форму чуда, это понимали генералы да и все остальные люди в Эрлене.
Генерал Шерг был блестящим профессионалом, но раскручивая дело о сговоре банкиров он перестарался: запугивание и силовая обработка свидетелей, некоторые из которых по своему положению в обществе не должны были ей подвергаться, гигантские взятки (сам он не брал, но людям своим не мешал, полагая, что большую рыбу не ловят на дохлого червяка). Теперь грязный ураган газетной компания компании понёсся в обратном направлении.
Всё тогда висело на волоске.
В Национальном Собрании было произнесено несколько речей о "безответственном влиянии", о министерской чехарде, а один средней руки эрленский писатель либерального направления и депутат, всё сильнее склоняющийся в сторону радикальной журналистики, назвал её: "особой". "Известная всем нам особа, злой гений государства и Императора..."
В тот же вечер, в театре, он был вызван на дуэль армейским капитаном, графом и известнейшим путешественником. Капитан недавно вернулся с фронта и пожалуй навсегда: пелетийская шрапнель и боевые газы уполовинили его батальон, сам же граф всего лишь утратил кисти обеих рук. Но перчатку бросить тем не менее смог.
Второй акт был сорван. Десятки присутствовавших там офицеров, многие - фронтовики, догуливающие отпуска по ранению, и немало женщин молча стояли в фойе вокруг господина писателя - ничего не говорили и тем более не делали. Стояли, мешали пройти.
Депутат, который не был трусом, смешался, что-то пробормотал, глядя на багровые после недавней ампутации культи, торчащие из обшлагов щегольского мундира человека, который хотел с ним стреляться. Вызов он, конечно, не принял, общественная карьера его закончилась, и даже во времена Первой Республики выше откровенной синекуры директора Музея Свободы подняться он не сумел.
А императрица - она выиграла.
Высшее эрленское общество не полностью лишилось чувства самосохранения. Министр двора не оправдал ожиданий серьёзных людей, это стало совершенно ясно. Серьёзные люди плевать хотели на проигранные сражения, но утерянные победы и всё то, что пришло вместе с этим, расшевелили великого хама, раздразнили мужиков-медведей. А вот это было совершенно ни к чему.
Теперь при дворе партия Императрицы стала первой.
Теперь уже она через своих людей в военном министерстве распределяла подряды на трёхдюймовую шрапнель: золотое дно, для разработки которого не нужны были заграничные станки. Теперь деньги на полотне для солдатских палаток, на зажигательной смеси, на прикрое от офицерских папах и на бронеавтомобилях делали её люди. Теперь через её секретные фонды проходили миллионы - в том числе и на собственную службу безопасности; прикормленные газеты теперь всегда готовы были пойти в атаку в указанном направлении.
И это чувство, что ножом режешь воду. Бессмысленность усилий.
Откуда-то взялись, выползли, выломились на поле политического поединка совсем новые люди. Что там министр двора... Дело оборачивалась слишком серьёзно. Чёрный человек не хотел уходить обратно в детскую страшную сказку.
Три Шага До Ада
Последнюю четверть века экономика Эрлена росла неутомимо. Долгие годы профицитных бюджетов, устойчивый спрос на мировом рынке на основные товары экспорта и разумное управление финансами привели хозяйство страны в очень приличное состояние, и лет за пять до войны там без особого труда ввели золотой стандарт.
Много строили железных дорог (их считали уже километрами, не вёрстами) в том числе и прежде всего в западных районах. Но мобилизованного эрленского солдата всё равно нужно было в среднем везти в четыре раза дальше, чем пелетийского, такая уж страна.
Падала детская смертность, рос уровень образования, благам цивилизации осторожно, но непрерывно входили в дома и выходили на улицы. Мир узнал имена эрленских учёных и писателей, "эрленский роман", "эрленский балет", "эрленская школа живописи".
Да что там балет! Ведь даже убогие социальные отношения - и те не стояли на месте, усложнялись. Министерское управление и пусть жалкая, но парламентская монархия, общественное самоуправление, судебная реформа и даже, в конце концов, факультативный брак и постановка на цивилизованный лад тюремного дела - всё это были отнюдь не слова, всё это было на самом деле, но именно это и подвело Эрлен.
Великая Война прихватила страну на прыжке через пропасть. Война началась на сломе эпох, на переходе от общества традиционного к обществу индустриальному. Это всегда непросто, а уж когда в мировой бойне, в страшном напряжении затрещали кости и связки социального организма...
Конечно, Пелетия активно и изобретательно поддерживала (да просто финансировала) народолюбскую агитацию, но ведь и Эрлену никто не мешал поступать точно так же, да только кого он мог прельстить в Пелетии и что пообещать обиженным?
Да и не в агитации было дело. Весь социальный мусор, вся дрянь, накопившаяся в истории, закупоривала сосуды, сердце страны билось с перебоями, а так называемые элиты оказались ни к чему не годными.
Из синекуры и механизма распределения мелких и средних взяток эрленский парламент неожиданно для всех превратился в политический орган. Депутаты произносили зажигательные речи, научившись угадывать настроение ошеломлённой и озлобленной военными неудачами толпы лавочников, настроение испуганных погромами провинциальных баронов, настроение требующих чужой земли крестьян.
Чиновники императора поначалу попытались прикрикнуть, но было поздно: шакалы увидели слабость гиен. Тогда качнулись в другую крайность, но и убедить, уговорить или просто переспорить Национальное Собрание не получилось. Правительство выглядело глупо.
Кардиола понимала, что нужно делать.
Она теперь хорошо понимала, что никакой общественности, да и политики, в Эрлене нет, а есть лишь чиновники двух видов - способные и удачливые, получающие содержание от казны, и их более глупые коллеги, от казны ничего не получающие, но к деньгам или там земле, ревнивые не менее первых. Она как могла старалась помочь колеблющимся депутатам, каковых было большинство, не оставляя их на произвол собственных страстей и интриг, благо с деньгами стало гораздо проще. Но и для "субсидий" было уже поздно. Время было упущено.
При этом дела в армии - до войны - обстояли не так уж плохо.
Очередную военную реформу долго запрягали, но пошла она довольно бодро - уже в последние годы Старого Медведя. Увольняли в отставку ненужных более военачальников-стариков, уменьшали гарнизоны крепостей, увеличивали технические части и жалованье офицерам, улучшали питание солдат.
Стрелковое дело в Эрлене было поставлено очень хорошо, чтобы там не шипели народолюбы. Знаменитая же трёхдюймовка, пусть и не совсем эрленская - маневренная и скорострельная - являлась в те времена, наверное, лучшим орудием своего класса в мире. Эрленские артиллеристы были отлично подготовлены и многому научили своих коллег по ту сторону тонкой красной линии: уверенной стрельбе с закрытых позиций, например. Очень неплоха была и кавалерия.
Как показала мировая война, низший и средний офицерский состав тоже оказался вполне на своём месте. Что же касается солдат, то даже злейшие враги Империи не сомневались в их готовности умереть по первому приказу или так, без команды - из одной лишь неразделённой любви к царствующей династии.
Генералы же...
Что ж, и генералы ничего особенно ужасного из себя не представляли. Задумывали неплохие операции и на прорыв окружений ходили в батальонном строю, ходили и на пулемёты или стрелялись, когда не видели выхода. Тупые раззолоченные аристократы, сотнями тысяч гробившие солдат "в бессмысленных атаках", существовали главным образом в воображении революционных журналистов; высший командный состав имперской армии происхождения был самого скромного, лица же титулованные предпочитали служить Родине в другом качестве.
К современной войне, впрочем, ни они ни Империя не были готовы совершенно. И дело было даже не в отсутствии мер по предвоенной мобилизации промышленности: мало ктo из воюющих собирался это делать - война представлялась тогда делом быстрым. Дело было в самой промышленности.
Артиллерийский Комитет Империи за три года до войны одобрил - одним из первых в мире - создание специальной зенитной пушки, но за эти три года их было выпущено ровно три штуки.
Артком одобрил и даже выделил по чрезвычайной смете денег на тяжёлую гаубицу калибром в 260 мм. Проект был готов, проект был отличным, но если зенитки ещё как-то получалось производить самим, то такое орудие заказать можно было только в Пелетии (для солдат которой оно как раз и предназначалось).
Империя имела в шесть раз меньше чем та батарей тяжёлой артиллерии. Совершенно недостаточным оказалось и количество пулемётов. Даже производство винтовок и снарядов в достаточных количествах оказалось огромной проблемой, как выяснилось уже через полгода через начало войны.
Да что там промышленность: четыре пятых населения Империи жило в деревне и кланялось барону, да дважды - священнику. Что могли они противопоставить быстро растущей в землях иных стран "цивилизации знаний"?
Мужик был устойчив в обороне, мог жрать почти подножный корм, мог умирать и умирал многими тысячами. К сожалению это не слишком помогало в отношениях со сколько-нибудь сложной техникой; мужик легко терялся в отступлении, да и в наступлении особенной инициативы от него ждать не приходилось.
Провинциальное дворянство уже давно и бесстыдно предавалось самому отчаянному народолюбию, по моде времени, в промежутках между травлей оленей и обедами со звоном древних кубков и танцами на истёртых мозаичных полах. Но в последнее время бароны всё чаще просыпались, разбуженные своим древним кошмаром: радикальной аграрной реформой.
Обычную, и без того не слишком быструю, война окончательно отложила на потом, на после победы. А "травяные сапоги" начинали уже бить цветные витражи, палить резную мебель, резать барский скот и выкидывать иные неприятные штуки.
Вместо политического диалога и компромиссов, дворянство начало организовывать "боевые союзы землевладельцев". Произошла маргинализация ещё одной страты эрленского социума.
Вдобавок, уже на второй год войны начались перебои с поставками в деревню потребительских товаров. Сначала пропали иголки для примуса, потом - керосин, потом - исчез и сам примус, как товарное явление, да заодно и обыкновенные уже иголки. Мобилизация промышленности на войну шла тяжело, но ломать уже имеющееся в Эрлене умели хорошо. В ответ деревня начала придерживать продукты, цены поползли вверх, а чёрный рынок - вширь.
Так называемые деловые круги тоже ничем особенным не могли порадовать. Слабая и нецивилизованная, эрленская буржуазия выросла в теплице протекционистской политики, да и финансировалась из-за границы. Против мировой войны они ничего не имели ещё и потому что не без основания полагали - в случае чего, отдуваться придётся "режиму".
Конечно, в первые годы делались удивительные дела. Золотое наступило время для воротил, их лакеев, любовниц и пуделей. Придворные ювелиры, модные портные, поставщики деликатесов, разного сорта шлюхи светили отражённым светом пролившегося над Эрленом, над некоторыми его местами, золотого ливня. "Все спешили хватать и жрать, в страхе, что благодатный дождь прекратится, и все с негодованием отвергали позорную идею преждевременного мира", - напишет позже один из лидеров эрленских радикалов.
Время шло, основные фонды изнашивались, истрепался транспорт, сырья и топлива стало не хватать. Деловые круги попытались решить проблемы посредством их отчуждения. Мы хорошо заработали, теперь вы покрутитесь, сказали они рабочим. Начались снижения зарплат, повышение норм выработки, всё большая часть зарплаты выдавалась талонами на лавки при фабриках.
В ответ, несмотря на законы военного времени начались забастовки. Владельцы предприятий вызывали войска, объявляли локауты, завозили на работу людей с диких окраин империи.
В середине войны, после очередной катастрофы на фронте, они выбили у императора рескрипт о формировании - до окончания боевых действий - Комитетов Гражданского Спасения. Создавались те во всех провинциях, губерниях и крупных городах - вообще везде - вне зависимости от наличия промышленности. Здания предоставляли местные органы власти, оборотные средства для финансирования военных заказов поступали из сметы Военного Министерства. Комитет же занимались распределением казённых дотаций на техническое перевооружение.
Украденные авансы, невыполнение поставок в срок, низкое качество, переплаты - всё это были мелочи. У Комитетов имелся центральный орган (ЦОКГС), набитый самыми известными общественными деятелями. Письма ЦОКГС открывали тогда все двери: от министерств до биржи. ЦОКГС получал 1% от размещённых через местные отделения заказы. Революция была сделана на деньги, украденные у монархии - смеялся потом в прессе первый президент Первой Республики.
На стенах и башнях этой "цитадели прогрессивной общественности" удобно разместилось до полумиллиона, усердных тружеников, последней надежды родины. ЦОКГС финансировал кампанию в прессе, для начала поставив целью показать полную несостоятельность военного ведомства и собственные подвиги в деле работы на оборону и ликвидация голода вооружений. Очень быстро их главной мишенью стала Императрица и сгруппировавшиеся вокруг неё фигуры, которые не собирались проникаться новыми веяниями, а потому и были виноваты во всех бедах.
Председатель ЦОКГС был человеком честным, умеренным в замыслах, но ограниченным ("весьма скромных политических качеств" - ухмылялись за его спиной радикальные сотрудники). За его же сотрудниками стояли совсем другие люди: агитаторы и террористы. А за теми, пусть они и не любили оборачиваться, стояли не только пелетийские деньги. За ними стоял - и молчал до срока - Чёрный человек.
Вот так из ниоткуда, совершенно для всех неожиданно в семейный диалог плутократии, подрядившей себе в приказчики народолюбов, со старой, полуслепой и полуглухой к голосу рассудка чиновной монархией влез грязный Хам в травяных сапогах. А ведь совсем уже близок был "кабинет доверия" и полный контроль над бюджетом.
Что же касается армии, то на четвёртый год войны в ближайших фронтовых тылах уже давно бродили тысячные толпы дезертиров, скапливаясь у полевых кухонь, ставших местными биржами труда. - старшие офицеры здесь нанимали воинов в полк - за еду, на время. Появились армейские комитеты, а там и самосуд над офицерами. Куриный бред о любви к родине больше не был интересен никому.
Бригадный генерал Цед Паллар писал в эти дни товарищу на Северный фронт: "Армия обезумевших темных людей бежит. На полях, которые нельзя даже назвать полями сражения, царит сплошной ужас, позор и срам, которых эрленская армия не знала, с самого начала своего существования.
В ответ офицеры, сержанты и немало рядовых создавали боевые союзы: "Огонь и Кровь", "Имперский Сокол", Союз Кавалеров Ордена Спасителя. Армия пока не развалилась, но уже начинала колоться - пусть пока и большими кусками.
В Столице молодые полковники генерального штаба имели свои представления о прекрасной дороге в будущее, радикальность каковых представлений одобрил бы не всякий народолюб.
В том же городе разного рода маршалы и многозвёздные генералы, по большей части уже в отставке, обсуждали схожие планы только с обратным знаком.
Мужикам же в окопах надоело дохнуть от боевых газов, снарядов чудовищных калибров и беспощадных пулемётов. Тем более, что на четвёртый год доехал, наконец, до фронта известный нам всем полковник, со своей молодой женой Конституцией, с зарёю нового мира и прогрессом, даже, кажется, наукой, да и со всем остальным, в комплекте. Полковник рассказал мужику на фронте такие вещи, такие открыл горизонты...
Ничего мужик из барских речей не понял, но поверил в них сразу, да и сообразил кое-что и даже, пожалуй, главное.
Начальство: оно вот-вот переменится. Да и нету его, начальства, похоже, вышло всё, кончилось. Разве эти, которые и расстрелять-то теперь не могут, - начальство? Разве нужно их бояться?
И началась под этим небом, в очередной раз, кровавая маята.
По началу было даже немного весело: рутину размеренной рабочей жизни оборвала гигантская забастовка в Столице, когда сотни тысяч не встают по гудку, пьют с утра чай или лучше и не выходят на улицу чтобы каплей влиться в человеческие реки. Да, все реки текут, но не переполняются заводы и фабрики. А сегодня там и вовсе - засуха.
Зато раздражённые до последнего предела крайней революционной журналистикой истерические дамочки чуть не из корсетов выпрыгивали от радости и в предвкушении. Да ещё градоначальник Столицы уже почти заканчивал сочинение очередного верноподданнического доклада, в котором живым пером излагал до какой степени единодушны все сословия империи в пламенной привязанности, коею они питают к Императору и всей Августейшей фамилии.
Но так или иначе, а человеческие тучи сгустились, заполнили улицы, и - бахнуло.
Механизм происходящего известен ещё со времён Крейгера: "... я присоединяюсь к ним. Люди видят моё рвение; меня окружают; меня заставляют подняться на стол; в течение одной минуты вокруг меня собралось шесть тысяч человек. "Граждане! - говорю я тогда...".
Народ лавой лился по широким проспектам, избивая между делом не успевших спрятаться полицейских. Люди кидали в военных пока присяге военных камни и лёд, но было ясно, что дело зайдёт гораздо дальше. Воинские же команды на улицах уже начали стрелять друг в друга. Синдики городского совета Столицы, прозаседав сутки напролёт, приняли воззвание о низложении монархии большинством в два голоса.
Беспорядки, периодически стихая, продолжались несколько дней. Телеграмма ЕИВ: "Повелеваю завтра же прекратить в Столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны.", не вызвала ни у кого даже улыбки.
Сила ненависти народа, однако, была такова, что залпы встречали чуть ли не смехом, разбегались по подворотням, собиралась снова в блестящие ртутные шарики непокорства ("вызывающее отношение буйствующих скопищ к воинским нарядам").
Вечером третьего дня рота запасного батальона одного из гвардейских полков выбежала с криками на плац, стреляя в воздух. Долго будут потом рядить историки, что там у них случилось, неужели кровавые палачи захотели отправить несчастных солдатиков на фронт? Полковой священник и несколько младших офицеров, пытавшиеся вернуть солдат в казармы и заставить их сдать оружие, были убиты на месте. Старшие же офицеры уже давно отсиживались на частных квартирах, спрятав мундиры поглубже в стенных шкафах.
Уже ночью толпа, впереди которой шли мятежные гвардейцы, смяла заставу у Императорского Моста. Одновременно нижние чины вывели из строя дивизион блиндированных автомобилей, на пулемёты которых возлагал большие надежды начальник гарнизона, пьяница, наркоман и большой дурак.
Карди застряла на севере, в Регате, там заканчивалось формирование 2-го кавалерийского корпуса из надёжных частей - именно на такой вот случай. В этот раз она опоздала.
Забастовки, рабочие беспорядки, митинги протеста против войны мгновенно покрыли всю империю красной сыпью. Агитаторы, пораженческая литература, смута. Все требовали немедленного конца войны и "искали крайних результатов".
Старый Медведь оставил молодому Императору огромную страну и полную неспособность что-либо с ней сделать, включая и неспособность внушить к себе уважение. Или хотя бы страх.
Молодой император был прекрасно воспитан, всегда сдержанно любезен, только неизменная полу-усмешка вырожденца несколько портила дрябловатое фамильное лицо. Основным качеством его характера было упрямство - не твёрдый, пусть и тупой, мускул воли, но унылое и упорное сопротивление гнилого зуба усилиям безрукого дантиста. И даже не упрямство это было, а ущемлённый ещё в детстве нерв самолюбия, неуважение к себе. Не веря в свои силы не мог он верить и окружающим. А понимать, он всё понимал, и ненавидел всех, кто его презирал.
Оказавшись без военной защиты, император отрёкся.
Отрёкся, но почти сразу начал вываживать в мутной воде рыбу-реставрацию, но был убит. И не потому что попытался украсть у революционного народа священный огонь свободы, а так, по ошибке. Убийцы даже не знали, в кого они стреляли в том вокзальном туалете.
... К никем не охраняемому Небесному Ларцу торжественно двигалась огромная толпа, а впереди россыпью медленно шла полусотня гвардейских конных гренадёров, тоже из запасных частей. Из толпы к ним то и дело подскакивали какие-то хорошо одетые, в котелках, или даже барышни с огромными красно-чёрными бантами в открытых причёсках и что-то громко и восторженно кричали. Толпа отвечала утробным гулом. Солдаты, полуоборачиваясь, с глупыми улыбками кланялись в сёдлах, а офицер, в очередной раз вскидывал обнажённую шашку в приветствии.
Офицером этим был штабс-капитан Руссель Боргса.
Ещё вчера - верный слуга императора, сегодня же - противник монархии, республиканец и сторонник социальных реформ, человек этот останется для обеих сторон начинающейся гражданской войны символом, хотя и не совсем одного и того же.
Через два дня он станет первым народным военным комендантом Столицы, через две недели - Военным министром Народного же правительства. Даже стихи такие успеют про него напечатать: "Сыны народа, я приношу вам сегодня присягу! ...". А ещё через месяц, когда дело в Столице будет решено уже окончательно, он будет пойман карательной офицерской частью в рабочем квартале и после чудовищных пыток и издевательств утоплен в одной из многочисленных в тех местах выгребной яме.
Но до этого было ещё далеко. А пока новый, с иголочки, народный министр подавал руку швейцару при входе в здание министерства даже тогда, когда рядом не было задыхающихся от счастья фотографов.
А с продовольствием дело становилось всё хуже, да и с топливом начались задержки.
Но это пока воспринималось как временная трудность, пустяк, который очень скоро исчезнет в лазоревом завтра великой, потому что свободной, страны.
В грозном же сегодня нижние чины открыли охоту на офицеров. Не зная (пока), что делать с изловленными, ими набили все тюрьмы. Уголовных же выпустили в угаре братской любви всех ко всем, за вычетом слуг кровавого режима. Уголовные были единственными полностью счастливыми людьми в эти непростые времена.
А вот народолюбам пришлось нелегко.
Заседания фракций, комиссий и бюро, простых и центральных продолжались сутки напролёт. Полным ходом шла кооптация, институциирование и выработка регламента. Фракционные склоки подавлялись беспощадным майоризированием. Горели глаза, сжимались кулачки. В старые партии, находящиеся в скелетообразном состоянии плохо связанных, полуавтономных нелегальных групп, нахлынули добровольцы, смело держащие нос по ветру. Вернулись из эмиграции лидеры (со своими присными). Бывшие политические заключённые и ссыльные широкой рекой потекли в Столицу.
К концу месяца восставшие смогли конституировать Национальное Собрание. Нельзя сказать, чтобы здание монархии сильно от этого пострадало. Говорили много, но всё больше по процедурным вопросам (кому первым выступать с экстренным сообщением не по повестке) и уже начинали ссориться.
Дела между тем шли чем дальше, тем хуже. Пресловутая свобода и равенство не желали заботиться о народе непосредственно. Многим становилось постепенно ясно, что сами собой дела не сделаются. Но вот, что именно требовалось... Кроме того, парламентские краснобаи вовсе не собирались заниматься такой чепухой, например, как поставки продовольствия в Столицу. Это дело лавочников, полагали они.
Кроме народолюбов, однако, в стране действовали и иные силы.
Рано утром первого дня весны те из жителей Столицы, кто вставал рано, могли увидеть на улицах, идущих параллельно главным бульварам, небольшие, на одно, примерно, отделение группы солдат, которые, кажется, вовсе не ложились. Это были явные последыши старого режима: дисциплинированные, козыряющие начальству, мгновенно исполняющие приказы, аккуратно одетые. Судя по тому, как они держали себя и оружие, как контролировали окружающую их территорию - фронтовики.
В город входила, выбросив перед собой многочисленные разведгруппы, 16-ая пехотная дивизия "Северная Ретта", чьё имя (и даже номер) скоро навсегда будут заклеймены позором и проклятием в сердцах всех сколько-нибудь думающих граждан Эрлена. 16-ая пехотная, которая развертывалась сейчас на западных окраинах Столицы, вовсе не была какой-нибудь гвардейской бригадой из настоящих или сводным офицерским отрядом, горящим местью, которые как раз тогда начали входить в моду.
Обычная фронтовая часть, выведенная на отдых дней десять назад, с толковыми офицерами, твёрдо держащими своих людей в руках, и историей побед на Великой Войне.
В тот день 16-ая пехотная прошла через Столицу, как скальпель проходит сквозь сгнивший мочевой пузырь. Их, конечно, было слишком мало для многомиллионного города с многотысячными "народными легионами", недисциплинированными, но хорошо вооружёнными из арсеналов гарнизона. Вместо того, чтобы пытаться удерживать за собой территорию их командир, полковник Стипп Тайн (который даже аристо не был) избрал тактику точечных ударов.
Один из батальонов дивизии, усиленный несколькими батареями и пулемётной командой, нанёс тем утром визит в Центральный Чрезвычайный Законодательный Съезд (расположившийся в Столичном цирке): к прямым конкурентам и соперникам Национального Собрания. Его депутаты, выбравшие себя сами, жили в комплексе гостиниц и служебных зданий вокруг обширного здания цирка.
Несмотря на сравнительно ранний час в здании - перед напряжённо ожидающими своей очереди коллегами - уже распевался Лиллипин Цуг: худощавый, гибкий господин, один из лидеров партии радикалов, а в недалёком прошлом то ли театральный кассир, (обокравший, как говорили, кассу), то ли актёр (с успехом исполнявший до самого недавнего времени роль мартышки в пьесе "Лако, или Обезьяна с Островов").
Тогда все хотели говорить и никто не хотел слушать.
Впрочем, гражданина Цуга выслушать стоило: в своей утренней речи, последней на этом свете, он предлагал любопытнейшие вещи: выезд из Столицы только по письменному разрешению городской коммуны, получаемое по месту жительства; на каждом доме должен висеть список всех совершеннолетних лиц, проживающих в нём, а если во время обыска найдут посторонних...; хоронить покойников можно только по решению суда, который должен признать их достойными погребения; общественное воспитание детей и "... каждый гражданин должен иметь при себе карточку с удостоверением десятью свидетелями своих патриотических убеждений!".
После визита батальона карателей здание цирка больше походило на скотобойню. Вообще же, расстреливали тогда в Столице сотнями, из станковых пулемётов, хотя часто и не того, кого нужно.
Из многочисленных сцен насилия современникам врезалась в память и вот такая.
Фабричный район за Коровьим Валом, серая стена заброшенных складов Соляного управления: высокая и даже на вид несокрушимая. Как-будто нарочно её здесь поставили - для известно каких дел. На стене везде щербины и много бурых пятен в нижней части, под стеной - трупы. Много трупов и ещё больше мух, намного больше. Некоторые трупы уже начали разлагаться.