В тихом пригороде Праги, где даже старые фонари на Карловом мосту иногда мигают, будто подмигивают прохожим, родилась Вера Лукаш. Когда акушерка положила её на руки матери, Кларе, та сразу почувствовала: что-то не так. Девочка не кричала. Она просто смотрела на мир большими серо-зелёными глазами, будто уже прочитала все спойлеры к этой жизни и слегка разочаровалась.
- Может, она ангелочек? - прошептала Клара.
- Или очень воспитанный домовой, - буркнул отец, Томаш, пытаясь шутить. Он ещё не знал, насколько близок к истине.
Диагноз поставили позже: чрезвычайно редкая делеция на шестой хромосоме. Вера не чувствовала ни боли, ни голода, ни усталости. Её тело просто не напоминало мозгу, что оно смертно. Врачи разводили руками, а Клара начала подозревать, что в роддоме произошла какая-то древняя богемская подмена.
К двум годам Вера уже стала местной легендой. Она могла три дня не есть, спокойно доедая за котом его миску. Спать? Зачем, если в три часа ночи можно разобрать старинные часы и посмотреть, "как они думают". Плакала она редко - только когда любимый плюшевый ворон вдруг смотрел на неё слишком осмысленно.
Однажды ночью Клара проснулась от тихого шёпота. В гостиной, освещённой лишь лунным светом, сидела Вера в пижаме с совами и спокойно разговаривала с пустым углом.
- Нет, пан Тень, я правда не устала. Вы просто завидуете, потому что у вас нет тела. Хотите печенье? Я могу не есть, а вы вообще не можете.
Клара включила свет. Угол был пуст. Только лёгкий холодок по коже и слабый запах старого воска и ладана.
- Вера, с кем ты говоришь?
- С прежними жильцами, - спокойно ответила девочка. - Они умерли в 1897-м. Им скучно. Говорят, я "трещина между мирами". Это, наверное, комплимент?
Томаш, услышав это из спальни, тихо выругался по-чешски и пошёл ставить чайник. Он уже чувствовал, что их спокойная жизнь закончилась.
К семи годам Вера Лукаш уже считалась самой спокойной девочкой в Праге. В детском саду её прозвали "Маленькая Госпожа Без Сна", потому что она могла часами сидеть на стуле и смотреть в одну точку, пока остальные дети носились как угорелые. Воспитательница однажды спросила:
- Вера, ты не устала?
- Нет. Я жду, когда пан Тень дорасскажет, как его сбросили с Карлова моста в 1897 году.
Воспитательница после этого ушла в длительный отпуск.
Но настоящие приключения начались, когда Вера пошла в школу в Старом Городе. В первый же день на большой перемене она нашла на чердаке старого школьного здания потайную комнату за пыльными партами XIX века. Там, в полумраке, сидел Круг - Совет Мёртвых Праги. Восемь привидений разной степени прозрачности и важности.
Председательствовал пан Карел фон Шварценберг, бывший барон, у которого до сих пор не хватало половины уха после дуэли.
- Девочка, - прогудел он низким голосом, - от тебя не пахнет страхом и усталостью. Объяснись.
Вера поставила ранец на пол и спокойно ответила:
- У меня делеция шестой хромосомы. Мозг не получает сигналы от тела. Я могу умереть от голода и даже не заметить. А вы умерли от шпаги, чумы, плохого вина и одного очень неудачного спиритического сеанса в 1789-м. Мы, в общем, примерно равны.
Призраки переглянулись. Им очень понравилось.
С этого дня Вера стала "Почётным Живым Посланником" Совета. Её обязанностью было раз в неделю приносить свежие сплетни из мира живых и, по возможности, немного жизненной энергии. Призраки предлагали разные способы.
- Можешь просто испугаться, - предложил пан Карел.
- Я не умею, - ответила Вера.
- Тогда хотя бы сделай вид.
Самым назойливым был молодой призрак по имени Янек - погиб в 1968-м во время рок-концерта на берегу Влтавы. Он постоянно пытался научить Веру "чувствовать хоть что-нибудь".
- Давай я тебя напугаю! - предлагал он, выворачивая голову на 720 градусов.
- Красиво, - спокойно говорила Вера. - А теперь попробуй с закрытыми глазами.
Однажды Совет дал ей серьёзное задание. В школе появился новый учитель математики - пан Гримм. Тихий, бледный, всегда в одном и том же сером костюме. Призраки утверждали, что он "не совсем живой".
Вера решила проверить.
На уроке она подняла руку:
- Пан Гримм, а правда, что у вас нет отражения в зеркале?
Класс затих. Учитель медленно повернулся. В его глазах на мгновение вспыхнул холодный голубоватый свет.
- Мисс Лукаш, - ответил он с тонкой улыбкой, - а правда, что ты можешь три недели не есть и не умереть?
В классе стало очень тихо.
После уроков они встретились на крыше школы с видом на Пражский Град. Оказалось, пан Гримм - довольно старый упырь, который уже больше двухсот лет питается исключительно страхом учеников перед контрольными и родительскими собраниями.
- Мы могли бы быть полезны друг другу, - предложил он.
- Я не чувствую страха, - напомнила Вера.
- Зато я могу научить тебя чувствовать хоть немного. Хоть капельку.
Вера впервые в жизни задумалась.
Вечером она пришла домой и впервые за семь лет попросила ужин.
Клара чуть не уронила тарелку:
- Вера... ты голодная?!
- Не совсем. Но пан Гримм сказал, что если я съем хотя бы три ложки, то смогу почувствовать... грусть. Хочу попробовать.
Томаш, сидевший с пивом у окна, тихо пробормотал:
- Кажется, наша дочь вступила в сверхъестественный подростковый возраст.
А где-то на чердаке школы пан Карел фон Шварценберг довольно потирал то, что осталось от рук.
- Девочка растёт, - сказал он. - Скоро она сможет чувствовать боль. А значит... сможет и по-настоящему бояться.
- И тогда, - добавил Янек с ехидной ухмылкой, - мы наконец устроим настоящую пражскую вечеринку.
Вера сидела у себя в комнате, смотрела в окно на освещённые шпили собора и впервые почувствовала лёгкое, едва заметное покалывание в груди.
Она улыбнулась.
- Интересно, - прошептала она. - Значит, вот как это бывает...
Через две недели после разговора на крыше Вера начала меняться.
Сначала это были мелочи. Она вдруг почувствовала, что какао стало слишком горьким. Потом заметила, что носки жмут. А однажды утром она проснулась с непривычным ощущением - будто внутри груди кто-то очень тихо постучал.
- Мама, - сказала она за завтраком, - у меня, кажется, появилось... настроение. Оно тёмное и липкое.
Клара чуть не подавилась кофе. Томаш замер с бутербродом в руке.
- Это хорошо или плохо? - осторожно спросил он.
- Не знаю. Но пан Гримм говорит, что это нормально. Он называет это "пробуждением нервных окончаний". Ещё он сказал, что, если я хочу почувствовать настоящее, нужно ходить на его дополнительные занятия по математике.
Родители, конечно, согласились. Кто откажется, если ребёнок, который раньше мог забыть поесть на неделю, вдруг начал просить добавки?
На первом дополнительном занятии в пустом классе пан Гримм закрыл дверь, погасил верхний свет и оставил только одну свечу.
- Сегодня мы будем учить не алгебру, - тихо сказал он. - Сегодня ты научишься бояться.
Он начал рассказывать истории. Настоящие. Про то, как в 1784 году на этом самом месте заживо замуровали девушку, которая слишком много видела. Про тени, которые до сих пор ищут своё отражение в окнах Старого Города. Про холод, который проникает под кожу и остаётся там навсегда.
Вера слушала внимательно. В какой-то момент она почувствовала странное сжатие в животе. Лёгкое. Тёплое. Почти приятное.
- Это страх? - спросила она с интересом.
- Это только его тень, - улыбнулся пан Гримм, и его клыки слегка блеснули в свете свечи. - Настоящий страх придёт позже.
В тот же вечер в школе было родительское собрание.
Пан Гримм стоял у доски и очень вежливо рассказывал родителям, какие их дети "талантливые, но немного нервные". Когда очередь дошла до Веры, он посмотрел прямо на Клару и Томаша и сказал с мягкой улыбкой:
- Ваша дочь... особенная. У неё нет границ. Это может быть опасно. Для неё. И для окружающих.
В этот момент Вера, сидевшая сзади, впервые в жизни почувствовала, как по спине пробежали настоящие мурашки.
После собрания она подошла к учителю.
- Вы сделали это нарочно, - сказала она. - Вы хотели, чтобы я испугалась за родителей.
Пан Гримм наклонился к ней и прошептал:
- Страх - это первый настоящий вкус жизни, Вера. Теперь ты можешь чувствовать. Но помни: чем больше чувствуешь, тем больше можешь потерять.
В ту ночь дома всё изменилось.
Вера впервые отказалась идти спать в три часа ночи. Она лежала в кровати и прислушивалась к собственному сердцу. Оно стучало быстрее обычного. Это было... ново. И немного страшно.
Из угла комнаты вышел пан Тень - старый призрак в цилиндре.
- Ну что, маленькая трещина между мирами? - спросил он почти ласково. - Теперь ты одна из нас... почти.
Вера посмотрела на него и впервые ответила не сразу.
- Я не знаю, хочу ли я это чувствовать, - тихо сказала она. - Оно тяжёлое.
Призрак усмехнулся:
- Добро пожаловать в мир живых, барышня. Здесь всё тяжёлое. Зато теперь ты можешь по-настоящему смеяться. И по-настоящему плакать.
После того, как Вера впервые почувствовала усталость, Совет Мёртвых Праги пришёл в настоящее возбуждение.
- Это исторический момент! - прогремел пан Карел фон Шварценберг, размахивая тем, что осталось от руки. - Девочка наконец-то способна чувствовать! Мы обязаны это отметить!
- Вечеринка! - радостно завопил Янек, переворачиваясь в воздухе вверх ногами. - Настоящая, богемская, с вальсом и скандалом!
Вера сидела на старом чердаке школы в окружении призраков и скептически поднимала бровь (это новое выражение лица она освоила всего два дня назад).
- А вы вообще можете есть и пить? - спросила она.
- Нет, - честно ответил пан Карел, - но мы очень хорошо умеем притворяться. Главное - ты принесёшь угощения. И музыку. И немного страха для атмосферы.
Подготовка заняла три дня. Вера таскала на чердак всё, что могла унести из дома: мамино печенье с корицей, папины бутылки тёмного пива (для запаха), старый проигрыватель и даже тяжёлую хрустальную вазу, которую призраки объявили "центральным элементом декора".
В ночь на полнолуние вечеринка началась.
Чердак школы преобразился. Призраки расстарались: по углам висели голубоватые гирлянды из эктоплазмы, старый рояль играл сам собой (хотя клавиши почти не двигались), а в центре круга стоял пан Гримм в своём самом лучшем сером костюме и с подозрительно довольной улыбкой.
- Добро пожаловать на первое за последние сто тридцать лет собрание Совета с живым участником! - торжественно объявил пан Карел.
Янек сразу включил музыку - что-то между старым чешским роком и похоронным маршем. Несколько дам в кринолинах (погибших ещё при Марии Терезии) начали кружиться в вальсе, поднимая пыль, которая почему-то светилась.
Вера сидела на старом сундуке и пробовала печенье. Впервые в жизни вкус был... ярким. Слишком ярким.
- У меня щёки странно горят, - сказала она.
- Это называется "веселье", - объяснил Янек, подлетая к ней. - А теперь давай потанцуем!
Он схватил её за руки. Вера сделала шаг - и впервые почувствовала лёгкое головокружение. Пол под ногами казался слишком твёрдым, музыка - слишком громкой. Но ей это неожиданно понравилось.
В самый разгар веселья случился небольшой скандал.
Один древний призрак, пан Людвиг (погиб от слишком большого количества вина в 1842 году), решил, что ему "мало атмосферы", и попытался напугать ночного сторожа школы. Старик-сторож увидел в окне бледное лицо с пустыми глазами, выронил термос и убежал с криком: "Опять эти студенты!"
- Это не считается! - возмутился пан Карел. - Он почти не испугался!
- Зато я почувствовала! - вдруг сказала Вера, прижимая руку к груди. - У меня внутри... как будто холодный шарик покатился. Это страх?
Все призраки замолчали и повернулись к ней.
Пан Гримм медленно подошёл и мягко положил холодную руку ей на плечо.
- Это только начало, маленькая трещина. Скоро ты научишься бояться по-настоящему. И любить. И ненавидеть. И...
- И плакать? - тихо спросила Вера.
- И плакать, - кивнул упырь.
Янек, чтобы разрядить момент, вдруг схватил вазу и начал играть на ней, как на барабане. Призраки снова закружились в безумном танце. Даже пан Карел позволил себе пару неуклюжих па.
Под утро, когда небо над Прагой начало светлеть, Вера сидела на подоконнике и смотрела на спящий город. Рядом парил пан Тень.
- Ну как? - спросил он. - Стоило оно того - начать чувствовать?
Вера подумала и честно ответила:
- Не знаю. Но теперь мне уже не хочется возвращаться обратно... в ничто.
Где-то внизу хлопнула дверь - пришёл ранний уборщик. Призраки мгновенно растворились, оставив после себя только запах старого воска, корицы и лёгкий беспорядок.
Вера улыбнулась, спрятала пустые бутылки в ранец и тихо прошептала: