В деревне, что лежала между двух озёр - Ильмаярви и Сювяярви, - жил человек по имени Аарни Лемпиля, и о нём говорили разное. Старухи, чинившие сети у самой воды, утверждали, будто он умеет слышать, как растёт хвощ; рыбаки же, возвращаясь на рассвете с уловом ряпушки, видели его сидящим на мокрых мостках в той самой позе, в какой застали его накануне в сумерках, - словно он и не уходил вовсе, словно ночь обошла его стороной, как обходят валун посреди тропы. Сам Аарни на расспросы отвечал уклончиво, чаще всего пожимая плечами и улыбаясь той виноватой улыбкой, которой улыбаются люди, не уверенные, что прожитое ими утро принадлежит именно им.
Дом его стоял на отшибе, над топкой ложбиной, где по весне разливалась вода и пахло прелой ольхой и свежесрубленной ивой, если поднести её к самому лицу. Окна были маленькие, в четыре стёклышка, и в них с утра до полудня медленно протекало солнце, останавливаясь то на медной щеколде, то на корешке книги, то на кружке, в которой Аарни держал перья куропаток. Он собирал их по привычке, оставшейся с детства, - тогда ему казалось, что если набрать перьев достаточно много, можно будет однажды проснуться птицей. Эта догадка не оставила его и в сорок лет, разве что приобрела иную, более терпеливую форму: теперь он не ждал превращения, а лишь присматривался к нему, как присматриваются к закипающему молоку - не отходя, но и не торопя.
Гость, о котором пойдёт речь, явился к нему в один из тех дней середины лета, когда сосновая смола течёт по стволам так обильно, что на ней остаются отпечатки пальцев всякого, кто неосторожно опёрся о дерево. Гостя звали Велламо Урхонен, и был он человек учёный, с тонкими руками канцеляриста и с глазами, в которых читалось то особое нетерпение, какое бывает у людей, привыкших к понятным ответам. Он приехал записывать сказания - потому, что он считал, что эти сказания должны быть расставлены, перенумерованы и снабжены сносками.
- Мне сказали, - начал он, едва отдышавшись после долгой дороги по болотистой просеке, - что вы знаете старую песню о том, как ветер посватался к рябине.
Аарни долго смотрел на него, как смотрят на лодку, плывущую далеко по другую сторону залива, - пытаясь определить, своя она или чужая.
- Знаю, - сказал он наконец. - Но сегодня я её, кажется, не помню.
- Как это? - Велламо приподнял бровь, и в этом движении было всё: и снисходительность к деревенским чудачествам, и лёгкое раздражение человека, проделавшего полтора дня пути ради ответа, который теперь ускользал. - Вчера знали, а сегодня забыли?
- Вчера, - медленно проговорил Аарни, - её во мне пел один человек. Сегодня во мне сидит другой, и он молчит. Вы подождите, может, к вечеру вернётся первый.
Велламо сел на скамью у стены, положил тетрадь на колени и приготовился слушать всё, что бы ни сказал хозяин, потому что был обучен слушать; но в нём уже шевельнулось то едкое чувство, с каким горожанин смотрит на крестьянина, нарочито, как ему кажется, прикидывающегося простаком. Он не понимал, что Аарни не прикидывается. Аарни и сам не знал, кто в нём проснётся к закату; за свою жизнь он научился только не торопить эту смену постояльцев, а встречать каждого тем, что было под рукой, - кружкой кваса, корочкой хлеба, тёплым углом у печи.
Они помолчали. За окном по двору прошла, переваливаясь, серая утка, ведя за собой пятерых утят, каждый из которых был меньше кулака. Аарни глядел на них так пристально, что Велламо невольно присмотрелся тоже, ожидая увидеть нечто значительное; но это была обыкновенная утка с утятами, и ничто в них не предвещало откровения, разве что они занимали свою долю двора, ни больше ни меньше.
- Скажите, - заговорил Велламо, желая всё-таки повернуть беседу в сторону полезного, - а вы сами кем себя считаете? Песенником? Сказителем? Знахарем? Мне нужно записать это для предисловия.
Аарни усмехнулся.
- А когда вы сегодня шли через ольшаник, вы были кем - пешеходом, гостем, учёным? А когда вас укусил слепень у ручья, кем вы были - раненым? А когда отдыхали под сосной и думали о матери, которой давно нет, - сыном? Я думаю, вы были всеми сразу, и ещё парой-тройкой таких, кому имени пока не придумали. Вот и я, видно, такой же. Только у меня имён, может, чуть побольше, потому что я живу на отшибе и меня никто не зовёт, и я могу примеривать их сам.
Велламо записал эти слова в тетрадь, стараясь не выдать лицом, что они ему понравились. Он привык не доверять тому, что нравилось сразу: красивая фраза часто оказывалась ошибочной, как красивая лодка - с течью.
К вечеру они вышли к воде. Озеро Ильмаярви простиралось неподвижное, в нём отражалось небо такое чистое, что трудно было сказать, где кончается одно и начинается другое; стрекоза, повисшая над тростником, как будто висела между двумя небесами сразу, и только её собственное мелкое подрагивание свидетельствовало, что она - настоящая. Аарни сел на корточки и опустил пальцы в воду. Она была тёплая сверху и холодная глубже, и он долго держал руку так, пока не перестал чувствовать границу между тёплым и холодным, между своей кожей и тем, что её омывало.
- Понимаете, - сказал он негромко, не оборачиваясь к гостю, - у меня нет ни одной мысли, которую можно было бы вам отдать. Если бы я её вам отдал, я бы соврал. Утром я думаю, что человек должен быть твёрдым, как кремень, и высекать из себя искру, когда жизнь ударит. А днём, когда вижу, как ласточка влетает в сарай и тут же вылетает, не задержавшись ни на мгновение, я думаю, что человек должен быть сквозным, как этот сарай, чтобы в него могло влетать и вылетать всё, что хочет. А вечером, вот сейчас, я смотрю на воду и думаю, что, может быть, никакого человека и нет, а есть только погода, в которой что-то ненадолго свернулось в форму, похожую на меня.
Велламо хотел возразить - у него уже был готов вежливый, выверенный довод о необходимости постоянства убеждений, о том, что человек, не имеющий стержня, рассыпается, - но он промолчал. Он вдруг заметил, что в воде, у самых пальцев Аарни, стоит, чуть пошевеливая плавниками, маленькая щучка, и стоит так долго, что становится ясно: она не боится. И эта щучка отчего-то лишила его аргумента. Он не смог бы объяснить почему. Просто рыба, не уплывающая от руки, казалась более убедительной, чем любая мысль о стержне.
Они вернулись в дом, когда комары уже завели свою тонкую пилу над мокрыми травами. Аарни зажёг лучину, и от неё пошёл тот смолистый, слегка горьковатый дух, который был в этих краях, должно быть, и тысячу лет назад, и две, - дух, не умеющий стариться. Велламо разложил тетрадь, обмакнул перо и приготовился записывать песню о ветре и рябине, потому что чувствовал: теперь, к ночи, в Аарни и впрямь, может быть, проснулся тот, кто её знает.
Аарни сидел напротив, прикрыв глаза, и долго молчал. Потом запел - но не словами, а чем-то, что было до слов: низким, ровным гудением, в котором изредка проступали обрывки, похожие на "лехти", "туули", "пуу". Велламо, занёсший было перо, замер. Записать это было нельзя. Ни одна из его трёх ручек не годилась, чтобы нанести на бумагу то, что сейчас входило в комнату через щель под дверью, через дыхание лучины, через щучкину неподвижность, оставшуюся в нём с озера. Он впервые за много лет почувствовал, как у него, человека, привыкшего владеть предметом своего изучения, отнимают предмет - не насильственно, а тем более тревожным способом, каким отнимают сон: уговаривая остаться ещё немного.
Когда Аарни умолк, в избе долго слышно было только, как потрескивает лучина и как где-то под полом перебегает мышь, занятая своим маленьким, никому не известным делом. Велламо посмотрел на чистый лист в своей тетради и понял, что не напишет на нём ни строчки, и что это, кажется, и есть единственное честное, что он может отсюда увезти.