Timur

В объятьях гиганта

Глава 1. День, когда ничего не случилось.

Сигнал побудки прозвучал ровно в шесть утра по корабельному времени мягкий, нарастающий тон, похожий на звук далёкого колокольчика. Айрин открыла глаза и несколько секунд смотрела в серую панель потолка, на которой за восемь лет образовалась сетка почти незаметных микротрещин результат вибраций от стыковочных операций и работы двигателей коррекции. Она знала каждую из этих трещин, иногда, когда не спалось, водила по ним взглядом, соединяя в созвездия. Этой ночью она спала хорошо четыре часа глубокого сна и два часа быстрого, нейроинтерфейс на запястье подтвердил это короткой вибрацией и зелёной полосой на дисплее.

Каюта была маленькой три на четыре метра, стандартный модуль для персонала категории С. Всё пространство организовано с той рациональной точностью, которая приходит только после долгих лет жизни в замкнутом объёме: у левой стены койка, над ней откидной столик, у правой шкаф для личных вещей и душевая кабина размером с телефонную будку. На полке над изголовьем стояли три книги в бумажном переплёте непозволительная роскошь, которую она разрешила себе при последней доставке с Земли почти два года назад. Грозовой перевал, Сага о Форсайтах и Норвежский лес потрёпанные корешки, заклеенные серебристым скотчем, пахнущие старой бумагой и чем-то ещё, чему она не находила названия. Может быть, памятью.

Айрин села на койке, опустив босые ноги на тёплый пол. Металл был покрыт шероховатым полимерным составом, напоминающим по ощущениям нагретую солнцем гальку дизайнеры станции продумали эту деталь, чтобы создать у обитателей хотя бы иллюзию тактильного комфорта. Она посидела так с минуту, прислушиваясь к гулу систем жизнеобеспечения. Гул был ровным, без перепадов хороший знак. Иногда, когда в реакторном отсеке проводили профилактику, частота менялась, и это вызывало у неё смутную тревогу, причину которой она не могла объяснить даже самой себе.

Босые ступни прошагали два с половиной шага до душевой. Вода на станции была оборотной каждая капля проходила через семь степеней очистки и возвращалась обратно, обогащённая минералами из переработанных отходов. За восемь лет Айрин привыкла к лёгкому металлическому привкусу, который оставался на губах после умывания, но сегодня он показался ей более отчётливым, чем обычно. Она списала это на особенности своего восприятия техники из отдела водоснабжения уверяли, что все показатели в норме, а химический состав воды не менялся с момента запуска станции.

Тёплые струи текли по плечам и спине, и она стояла, закрыв глаза и позволяя мыслям течь так же свободно, без направления. Ей было тридцать два года, и последние восемь из них она провела на орбите Юпитера. Иногда, просыпаясь, она всё ещё ожидала увидеть за иллюминатором серое небо Глазго город, в котором выросла и который покинула в двадцать четыре, подписав контракт с корпорацией Галилео Ресурсы. Тогда это казалось приключением, возможностью вырваться из череды одинаковых дней, из лаборатории университета, где она занималась обслуживанием промышленных роботов. Теперь она обслуживала роботов на расстоянии в шестьсот миллионов километров от дома, и это казалось ей исполненным какой-то высшей иронии.

После душа она вытерлась полотенцем из микрофибры серым, с вышитым логотипом станции в виде стилизованного Юпитера, пересечённого тонкой орбитальной дугой, и надела комбинезон. Ткань была мягкой, но прочной, с усиленными вставками на коленях и локтях, тёмно-синего цвета, с нашивкой на левом нагрудном кармане: А. Маклейн, отдел ДБА-К. ДБА-К означало Дистанционно-управляемые беспилотные аппараты категория К (горнодобывающие). Категория К была самой многочисленной: тридцать два аппарата, работающих на Ио, Европе и Ганимеде три луны Юпитера, богатые редкоземельными металлами, залежами водяного льда и силикатными породами. Аппараты собирали руду, бурили скважины, загружали контейнеры на орбитальные платформы, а потом грузовые корабли увозили всё это на Землю. По крайней мере, так было раньше.

Завтрак начинался в семь. Столовая станции располагалась в модуле С-2, на два уровня выше жилых кают, и чтобы добраться до неё, нужно было пройти по центральной галерее длинному коридору с прозрачным потолком, за которым открывался вид на внешнюю обшивку станции и дальше, в черноту космоса, усеянную звёздами. Айрин шла по галерее неторопливо, отмечая привычные детали: слегка потёртое покрытие поручней, мигающий индикатор на распределительном щите у перекрёстка коридоров (она мысленно сделала заметку проверить его позже), запах озона от работающих систем фильтрации. В это время дня галерея была почти пуста большинство обитателей станции уже на рабочих местах или ещё в каютах.

Она вошла в столовую. Помещение вмещало до шестидесяти человек, но сейчас здесь было не больше пятнадцати: несколько инженеров из энергетического отдела, двое биологов из гидропонной лаборатории и сменный администратор за стойкой раздачи. Администратора звали Патрик, он работал на станции пятый год и отличался тем, что всегда, независимо от обстоятельств, улыбался одной и той же спокойной, чуть рассеянной улыбкой. Сегодня улыбка была на месте.

Доброе утро, Айрин, сказал он, пододвигая к ней стандартный поднос. Сегодня у нас яичница из белкового концентрата с добавлением сушёного лука, тосты из водорослевой муки и кофе.

Настоящий кофе? она подняла бровь.

Синтезированный. Но я добавил в него на полграмма больше цикориевого экстракта. Говорят, так вкуснее.

Кто говорит?

Лина из гидропоники. Она экспериментировала с цикорием три месяца и теперь утверждает, что это вершина вкусовых ощущений.

Айрин улыбнулась. Лина была молодым биологом, одержимой идеей превратить гидропонную лабораторию в нечто среднее между ботаническим садом и гастрономическим идеалом. Её последним достижением была клубника размером с ноготь, которую она торжественно презентовала команде в прошлом месяце. Вкус у неё был водянистый и почти лишённый сладости, но все хвалили за энтузиазм и преданность делу.

Айрин взяла поднос и села за свой обычный столик у дальнего окна. Окном это называлось условно широкий иллюминатор из многослойного композитного стекла, за которым медленно вращалась внешняя платформа геологической лаборатории. Сейчас платформа была развёрнута под углом тридцать два градуса, и в иллюминатор был виден край Юпитера полоса бледно-оранжевого с размытыми прожилками белого, бесконечно медленно ползущая слева направо. Айрин ела яичницу (белковый концентрат действительно неплохо имитировал вкус настоящих яиц, если не думать о том, что он синтезирован из переработанных органических отходов) и смотрела на Юпитер. За восемь лет она так и не привыкла к этому зрелищу. Оно было слишком огромным, слишком чужим, слишком равнодушным.

В столовую вошёл Марек высокий, сутуловатый поляк лет пятидесяти, главный инженер отдела энергосистем. Он работал на станции с первого дня, и на его лице, казалось, застыло то особое выражение усталой компетентности, которое свойственно людям, слишком хорошо знающим своё дело, чтобы испытывать по его поводу какой-либо энтузиазм. Марек взял кофе (только кофе, без еды он никогда не завтракал, утверждая, что твёрдая пища по утрам способствует износу поджелудочной железы) и подошёл к столику Айрин.

Не помешаю?

Садись, она кивнула на свободный стул.

Марек сел и некоторое время молча пил кофе, глядя в иллюминатор. Его пальцы, длинные и костлявые, с въевшейся под ногти смазкой, слегка подрагивали то ли от кофеина, то ли от того непрерывного напряжения, в котором он жил последние годы.

Как твои дети? спросила Айрин, чтобы нарушить молчание. Она знала, что Марек называл детьми реакторы энергоблока.

Капризничают, ответил он, не отрывая взгляда от Юпитера. Второй контур даёт колебания на полтора процента. Ничего критичного, но мне это не нравится. Когда система работает идеально восемь лет, любые отклонения повод для беспокойства.

Может быть, просто износ?

Может быть. А может быть, и что-то другое. Он повернулся к ней и сделал ещё глоток. Ты знаешь, что система ориентации станции вчера отработала два внеплановых включения?

Айрин нахмурилась. Система ориентации отвечала за поддержание стабильной орбиты, компенсируя гравитационные возмущения от Юпитера и его спутников. Внеплановые включения означали, что станция по какой-то причине отклонялась от расчётной траектории сильнее обычного.

Не знала. Навигационный отдел ничего не сообщал.

Потому что официально это не является проблемой, Марек допил кофе и поставил чашку на стол с излишней осторожностью, как будто боялся разбить. Траектория корректируется штатно. Но частота коррекций растёт. Медленно, в пределах погрешности. Я заметил, потому что веду статистику. Большинство не замечает.

И что это значит?

Марек пожал плечами. Это был жест человека, который давно перестал задавать вопросы, на которые нет ответа, или, скорее, перестал ждать ответов, которые имели бы значение.

Это значит, что завтрак был вкусным, сказал он. Увидимся на совещании.

Он поднялся и вышел из столовой, оставив Айрин в задумчивости. Она доела тост, допила кофе (цикориевый экстракт действительно придавал ему интересный оттенок чуть горьковатый, с земляным привкусом) и направилась в свой отсек.

Рабочее место Айрин находилось в модуле Д-4, который все называли просто ангар. Это было просторное помещение с низким потолком, заставленное стойками с оборудованием, пультами управления и ремонтными стендами. Четырнадцать операторов работали здесь посменно, круглые сутки, контролируя действия беспилотников на поверхности спутников. Сейчас в ангаре находились трое: Карлос молодой оператор из Бразилии, который до прибытия на станцию работал на нефтяных платформах и привнёс в работу отдела изрядную долю морских терминов; Джулия системный аналитик, чьё лицо всегда выражало лёгкое недоумение, словно она постоянно находила мир не совсем таким, каким ожидала; и Рэй старший программист, человек с лицом философа-стоика и привычкой никогда не говорить больше десяти слов за раз.

Доброе утро, команда, поздоровалась Айрин, занимая своё рабочее место.

Доброе, босс, отозвался Карлос. У нас ночью была интересная ситуация на Ио.

Что случилось?

Гектор-четыре потерял телеметрию на сорок минут. Потом сам восстановился. Сейчас в норме.

Айрин включила монитор и вызвала диагностический отчёт по Гектору-4. Беспилотник находился в районе экватора Ио, в зоне с высокой вулканической активностью. Потеря телеметрии могла быть связана с выбросом сернистых соединений, создающих электромагнитные помехи, но могла быть и первым признаком неисправности передатчика.

Принято, сказала она. После обеда я прогоню полную диагностику. Что с Ахиллами на Ганимеде?

Работают, как швейцарские часы, сказала Джулия, не отрываясь от экрана. Ахилл-один закончил бурение скважины Г-одиннадцать, результаты обнадёживающие. Ахилл-два и три на маршруте к скважине Г-двенадцать. Кажется, мы нашли хороший пласт редкоземельных. Литий, церий, немного неодима.

Отличные новости, кивнула Айрин. Продолжайте наблюдение.

Она погрузилась в работу. На экране перед ней разворачивались данные телеметрии: температура буровых коронок, давление в гидравлических системах, уровень заряда аккумуляторов, спектральный анализ пород. Центральный монитор показывал трёхмерную карту местности с точками, обозначающими положение каждого беспилотника. Точки медленно ползли по поверхности далёких спутников тридцать две штуки, её маленькая армия, которая никогда не спала, никогда не жаловалась и никогда не задавала вопросов.

К полудню она проверила отчёты по всем тридцати двум аппаратам и обнаружила ещё две мелкие аномалии: незначительное падение мощности на Гекторе-7 и сбой в системе навигации Одиссея-2, который сам успешно скорректировался. Ничего критичного, но, как сказал Марек за завтраком, когда система работает идеально восемь лет, любые отклонения повод для беспокойства.

В двенадцать тридцать в ангар зашёл Макс начальник отдела обеспечения, человек, отвечавший за снабжение станции всем необходимым: от запасных частей до продовольствия. Макс был мужчиной лет сорока, с красноватым лицом и энергичными жестами, которые всегда казались слегка неуместными в условиях пониженной гравитации жилых модулей. Он двигался так, словно до сих пор находился в земном баре, где нужно перекрикивать шум и активно жестикулировать, чтобы тебя заметили.

Айрин! окликнул он её от дверей. Есть минутка?

Она оторвалась от экрана.

Для тебя даже две. Что случилось?

Макс подошёл ближе и присел на край соседнего пульта, сложив руки на груди. Его лицо, обычно излучавшее жизнерадостность, сейчас было озабоченным.

Я тут свожу балансы по запчастям для твоих машин, сказал он. У нас Гекторов одиннадцать штук, так?

Одиннадцать.

И на каждый нужно менять буровые коронки каждые четыреста часов работы.

Примерно так. Плюс-минус десять часов в зависимости от твёрдости породы.

У нас осталось шестнадцать коронок на складе. Шестнадцать, Айрин. При стандартном расходе этого хватит примерно на он прищурился, делая мысленный расчёт, на семь месяцев. Может, на восемь, если экономить. А новая партия ну, ты понимаешь.

Она понимала. Все на станции понимали, хотя редко говорили об этом вслух. Запасные части, которые не могли быть произведены на месте, доставлялись грузовыми кораблями с Земли. Но грузовиков не было уже два месяца.

У нас есть спецификации, сказала Айрин. Можно попробовать адаптировать коронки для Одиссеев, у них похожий диаметр. Потребуется доработка, но

Потребуется время и материалы, перебил Макс. И специалист по механообработке, которого у нас нет. Точнее, есть, но он занят более срочными вещами.

Какими?

Макс помедлил, словно прикидывая, стоит ли говорить.

Система регенерации воздуха в жилом модуле С. Второй контур начал давать сбои. Пока некритично, но, если он выйдет из строя полностью, у нас будут проблемы с кислородом в пятнадцати каютах. Инженеры говорят, что нужна замена абсорбирующих пластин, а пластины изготавливаются только на Земле. У нас их в резерве четыре штуки. Этого мало.

Айрин откинулась в кресле. В ангаре было тихо, только слышалось приглушённое гудение серверов и периодический писк какого-то датчика. Карлос и Джулия работали в наушниках, не слыша разговора. Рэй, как всегда, сидел неподвижно, глядя в свой монитор.

Что-то ещё? спросила она.

Много чего ещё, Макс невесело усмехнулся. Но мы справляемся. Пока справляемся. Ладно, я пойду. Если возникнут идеи по коронкам сообщи.

Сообщу.

Он вышел быстрой, немного дёрганой походкой. Айрин смотрела ему вслед и думала о том, что Макс всегда был оптимистом. Когда полтора года назад, вскоре после того, как связь с Землёй начала барахлить, многие впали в панику, именно Макс организовал систему нормирования ресурсов и убедил всех, что станция способна продержаться автономно несколько лет. Мы как подводная лодка, говорил он тогда. У нас есть всё необходимое. Вода, воздух, еда, энергия. Мы полностью самодостаточны. И это было правдой, за исключением одного но: полная самодостаточность предполагала, что никогда не потребуется ничего такого, что не может быть произведено на месте. А жизнь, как быстро выяснилось, постоянно требовала именно таких вещей.

После обеда (овощной суп из гидропоники, жареные водоросли с белковой добавкой, чай с лимонным концентратом) Айрин вернулась в ангар и провела обещанную диагностику Гектора-4. Аппарат действительно функционировал нормально: передатчик работал, системы были в порядке. Скорее всего, виновата была электромагнитная помеха от вулканического выброса. Она всё равно занесла запись о происшествии в журнал и отправила уведомление в отдел геологии пусть знают, что активность вулканов на Ио растёт.

Остаток рабочего дня прошёл в рутине: проверка телеметрии, корректировка маршрутов, составление графика профилактического обслуживания. В пять часов Карлос и Джулия сдали смену вечерней бригаде и ушли. Рэй остался он предпочитал работать в тишине, когда ангар пустел. Айрин набросала план адаптации буровых коронок от Одиссеев к креплениям Гекторов и отправила его Максу с пометкой предварительно, требует проработки.

В восемнадцать тридцать она выключила монитор и направилась в жилой модуль. Коридоры станции в это время дня были оживлённее: заканчивалась дневная смена, люди возвращались в каюты или шли в столовую на ужин. Айрин шла, обмениваясь короткими приветствиями с теми, кого знала. Вот доктор Шарма, главный врач станции, сухонький индиец с вечно усталыми глазами, который лечил её от простуды два года назад и прописал ей витаминный комплекс собственного изготовления. Вот Танака, специалист по связи, который каждый день проводил многочасовые сеансы, пытаясь поймать сигнал с Земли. Вот Лина та самая Лина, которая экспериментировала с цикорием, идущая с пучком какой-то зелени, по виду напоминающей петрушку.

Айрин! окликнула её Лина, поравнявшись. Попробуй! она протянула ей стебелёк.

Айрин взяла его и осторожно пожевала. Вкус был травянистый, чуть сладковатый, с отчётливым оттенком аниса.

Это новый сорт тархуна, с гордостью сообщила Лина. Генетически модифицированный, адаптированный под наши световые спектры. Мне кажется, из него получится отличная приправа.

Интересно, Айрин проглотила зелень. Правда, интересно. А сколько времени ушло на выведение?

Четыре месяца. Но оно того стоило. Знаешь, люди говорят, что, может быть, нам стоит расширить гидропонный модуль. Добавить ещё пару секций, посадить больше зелени. У нас есть свободные мощности по энергии, а материалы в общем, я разговаривала с Максом, и он сказал, что можно использовать часть складских помещений, которые сейчас пустуют.

Расширение станции? Айрин удивлённо подняла бровь. Это серьёзный проект.

Но реализуемый, горячо возразила Лина. Послушай, станция работает уже восемь лет. Земля она запнулась, будто само слово вызывало у неё теперь неуверенность, Земля пока что недоступна. Но это не значит, что мы должны просто ждать. Мы можем развиваться. Мы можем строить.

Мне кажется, есть более приоритетные задачи, осторожно сказала Айрин.

Приоритеты это то, что мы сами определяем, Лина улыбнулась своей открытой, почти детской улыбкой. Подумай об этом. Я буду рада твоему мнению.

Она помахала пучком зелени и зашагала дальше по коридору. Айрин смотрела ей вслед и чувствовала странную смесь восхищения и тревоги. Лина была одним из тех, кто сохранял оптимизм несмотря ни на что. Она верила, что станция может стать чем-то большим, чем просто исследовательским форпостом, может стать домом, который будет расти и развиваться. И в каком-то смысле она была права. Но Айрин не могла избавиться от мысли, которую заронил утром Марек: станция медленно смещается ближе к планете, и частота коррекций растёт. Может быть, строительные проекты подождут, пока они не разберутся с этим.

Дома каюта размером три на четыре метра она сняла комбинезон и переоделась в свободную рубашку из хлопчатобумажного полотна, которую хранила для вечеров. Это была одна из немногих вещей, привезённых с Земли, из того времени, когда слова Земля и дом ещё не стали для неё смутно тревожными понятиями. Она села на койку, взяла с полки Грозовой перевал и открыла наугад, но чтение не шло. Мысли возвращались к прожитому дню, к словам Макса о запасных частях, к словам Марека о коррекциях орбиты, к словам Лины о расширении станции. Все они говорили о разном, но все говорили об одном и том же: о хрупкости того, что они здесь построили, и о необходимости что-то с этим делать.

В иллюминаторе каюты маленьком, круглом, диаметром сантиметров тридцать медленно проплывал край Юпитера. Планета висела в черноте, огромная и равнодушная, и её полосы, оранжевые и коричневые, казались в этот час особенно глубокими, как слои времени, наложенные друг на друга миллионами лет. Айрин смотрела на Юпитер и думала о том, что где-то там, на расстоянии, которое даже свет преодолевает за десятки минут, находится Земля планета, которая молчит больше года. Полтора года, если быть точной. Пятьсот сорок семь дней без единого слова. Сначала были сбои, потом помехи, потом тишина. Полная, абсолютная, как та, что царит за обшивкой станции.

Никто не знал, что случилось. Может быть, глобальная катастрофа. Может быть, война. Может быть, просто отказ ретрансляторов связь на таких расстояниях всегда была делом ненадёжным. Но Танака говорил, что ретрансляторы в порядке по крайней мере, те из них, что можно проверить автоматической диагностикой. Сигнал доходил до Марса, до пояса астероидов, до лун Юпитера. Но дальше ничего. Земля молчала.

Год и шесть месяцев молчания.

Айрин закрыла книгу и погасила свет. В темноте гул систем жизнеобеспечения казался громче, а Юпитер за иллюминатором ближе. Она лежала на спине, глядя в потолок с его микротрещинами, и думала о том, что завтра будет новый день. Завтра будут новые проверки, новые разговоры, новые мысли. Завтра будет завтра.

А сегодня день, когда ничего не случилось. Один из многих.

Она закрыла глаза и стала ждать, когда придёт сон. Он пришёл не сразу, но, когда пришёл, был глубоким и спокойным, без сновидений просто темнота, похожая на ту, что за бортом станции, только тёплая и не такая бесконечная.

Глава 2. День, когда тишина заговорила

Сигнал побудки прозвучал, как всегда, в шесть утра мягкий, нарастающий тон, похожий на звук далёкого колокольчика. Но сегодня Айрин уже не спала. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок с его паутиной микротрещин, и думала о том, что сон странная материя. Иногда он приходит легко, укутывает, как тёплое одеяло, и отпускает только под утро, оставляя чувство смутного покоя. А иногда он приходит урывками, перемежаясь пробуждениями, во время которых лежишь в темноте и слушаешь гул систем жизнеобеспечения, пытаясь уловить в нём перемены. Этой ночью был второй случай. Она просыпалась трижды: в час двадцать, в три сорок пять и в пять десять, и каждый раз гул был ровным, без перепадов, но почему-то это не успокаивало.

Она села на койке, опустила босые ноги на тёплый пол. Полимерное покрытие, нагретое до температуры человеческой кожи, встретило ступни знакомой шероховатой лаской. Айрин подумала, что за восемь лет она так и не привыкла к этому ощущению приятному, но неестественному, как слишком вежливая улыбка незнакомца. Дома, в Глазго, пол по утрам был холодным. Она помнила, как в детстве бежала из спальни в кухню, перепрыгивая с коврика на коврик, чтобы не касаться босыми ногами ледяного паркета. Это воспоминание было ярким, почти осязаемым, и она на секунду прикрыла глаза, пытаясь удержать его запах подгоревшего тоста, голос матери, доносящийся из кухни, серый свет дождливого утра за окном. Но воспоминание ускользнуло, растворилось в гуле вентиляции, и она осталась одна в своей каюте на орбите Юпитера.

Душ. Вода всё та же оборотная, с лёгким металлическим привкусом. Сегодня он показался ей более отчётливым, и она мысленно сделала заметку спросить у Марека о состоянии фильтров. Впрочем, Марек занимался энергосистемами, а не водоснабжением, но он знал всё обо всех системах станции таково было свойство людей, которые живут здесь с первого дня. Айрин стояла под тёплыми струями, закрыв глаза, и позволяла воде стекать по плечам, по спине, по бёдрам. Ей было тридцать два года, и её тело всё ещё было молодым подтянутым, сильным, привыкшим к физической работе в условиях пониженной гравитации. Но иногда по утрам она чувствовала странную тяжесть в суставах, словно её кости помнили земное притяжение и тосковали по нему.

Комбинезон. Тёмно-синий, с усиленными вставками, с нашивкой А. Маклейн, отдел ДБА-К. Она надела его привычным движением сначала ноги, потом руки, потом застегнула молнию от пояса до горла. Молния ходила туго, требовала замены, но запчастей для молний на складе не было, а просить новую форму у снабженцев Айрин не хотелось у них и без того хватало забот. Она застегнула её до конца и подумала, что всё на этой станции постепенно изнашивается: молнии, фильтры, буровые коронки, нервы. Всё имеет свой срок службы, и срок этот, кажется, подходит к концу.

Завтрак. Столовая в это утро была оживлённее обычного человек двадцать пять, возможно, тридцать. Айрин взяла поднос (овсяная каша из переработанных водорослей, джем из гидропонной клубники вклад Лины, кусочек белкового хлеба, кофе) и села за свой столик у иллюминатора. Юпитер сегодня был особенно ярок полосы оранжевого и коричневого казались насыщенными, почти кровавыми, а Большое красное пятно, видимое сейчас под углом, напоминало глаз, который смотрит прямо на станцию. Она отвела взгляд. Иногда Юпитер казался ей живым существом огромным, равнодушным, наблюдающим за горсткой людей, посмевших приблизиться к нему слишком близко.

Можно к тебе?

Айрин подняла глаза. Перед ней стояла Элис Морган глава отдела связи, женщина лет сорока пяти, с коротко стриженными волосами с небольшой проседью и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не постоянное выражение озабоченности, застывшее в уголках губ и в морщинках вокруг глаз. Элис была одной из тех, кто прибыл на станцию в первой волне, восемь лет назад, и с тех пор покидала её только однажды два года назад, когда летала на Каллисто с инспекционной миссией.

Конечно, Айрин кивнула на свободный стул.

Элис села, поставила поднос (только чай и крекер она никогда не ела много по утрам) и некоторое время молча смотрела в иллюминатор. Её пальцы, длинные и тонкие, с ровно подстриженными ногтями, нервно постукивали по краю стола. Айрин заметила это движение Элис всегда постукивала пальцами, когда была взволнована, но старалась этого не показывать.

Как спалось? спросила Элис, не отрывая взгляда от Юпитера.

Не очень. А тебе?

Я не сплю нормально уже полтора года, сказала Элис, и в её голосе не было ни жалости к себе, ни желания вызвать сочувствие только констатация факта, сухая и точная, как запись в бортовом журнале.

Айрин ничего не ответила. Она знала, о чём говорит Элис. Полтора года это срок с тех пор, как прервалась связь с Землёй. Элис возглавляла отдел, который отвечал за поддержание канала связи, и молчание Земли было для неё не просто тревожным обстоятельством, но личной профессиональной неудачей, грузом, который она несла каждый день и каждую ночь.

Мы провели ночную сессию, продолжала Элис, помешивая чай пластиковой ложечкой. Ложечка тихо звякала о край чашки. Танака сидел за пультом с восьми вечера до четырёх утра. Он сканировал все доступные частоты. Проверил ретрансляторы на Марсе, на орбите Венеры, на астероидных станциях. Всё работает. Всё в порядке. Сигнал проходит. Но с Земли ничего.

Может быть, проблемы с передатчиками на самой Земле, предположила Айрин, хотя знала, что это предположение Элис слышала уже сотни раз.

Может быть, кивнула Элис. Может быть, вышли из строя все основные передающие центры. Может быть, нарушена система спутниковой связи. Может быть, глобальная катастрофа. Может быть, война. Может быть, они просто не хотят отвечать. Мы не знаем, Айрин. Мы не знаем ничего. За полтора года ни одного сигнала. Ни одного слова.

Она замолчала, продолжая помешивать чай. Айрин смотрела на её пальцы тонкие, с выступающими суставами, с едва заметными следами старых ожогов (Элис когда-то работала с аппаратурой, которая имела свойство перегреваться). Она думала о том, что эти пальцы каждый день нажимают клавиши передатчика, отправляя в пустоту сигнал за сигналом, и каждый день не получают ответа. Каждый день в течение пятисот сорока семи дней. Это требовало особого рода мужества делать одно и то же, зная, что результата, скорее всего, не будет.

Танака говорит, что не прекратит попыток, сказала Элис, словно отвечая на её мысли. Он говорит, что это вопрос времени. Что рано или поздно Земля ответит. Но я вижу его глаза, Айрин. Он больше не верит в то, что говорит.

А ты?

Элис подняла глаза. Они были серыми, и в них отражался Юпитер две крошечные оранжевые планеты, плавающие в серых облаках.

Я не знаю, сказала она. Иногда мне кажется, что мы здесь одни. Навсегда. Что Земля умерла, а мы последние люди, оставшиеся в живых. В такие дни я стараюсь не думать. Просто делаю свою работу. Проверяю частоты, отправляю сигналы, жду. Жду. Жду.

Она резко поднялась, взяла поднос с нетронутым крекером.

Извини, мне пора. Смена Танаки заканчивается в восемь, нужно принять пост. Увидимся.

И ушла быстрой, чуть нервной походкой, оставив после себя лёгкий запах антисептического лосьона, которым на станции обрабатывали руки. Айрин осталась одна за столиком, допивая свой кофе и глядя на Большое красное пятно, которое медленно, незаметно для глаза ползло по поверхности Юпитера буря размером больше планеты Земля, которая длилась уже сотни лет и не собиралась заканчиваться.

Она думала о том, что сказала Элис. Полтора года молчания. Полтора года это срок, за который можно родить ребёнка, научить его ходить и говорить. Это срок, за который она сама когда-то прошла путь от выпускницы университета до инженера беспилотных роботов. Это больше половины всего времени, которое прошло с ее последнего полета домой. И всё это время Земля молчала. Сначала были сбои короткие, прерывистые, их списывали на солнечную активность. Потом помехи стали продолжительнее, сигнал пропадал на часы, потом на дни. Потом он пропал совсем. Однажды утром, полтора года назад, Танака (тогда смена была не его, а другого оператора кажется, это был Джейкоб) пришёл на пост и обнаружил, что индикатор приёма не горит. Он проверил оборудование всё работало. Проверил ретрансляторы всё работало. Проверил настройки всё было верно. Но с Земли не приходило ничего. Абсолютно ничего. Тишина.

С тех пор прошло пятьсот сорок семь дней. За это время на станции случилось многое. Двое детей родились (у семейной пары биологов из гидропонной лаборатории мальчик и девочка, близнецы, первые люди, рождённые на орбите Юпитера). Один человек умер старый геолог из Японии, у него остановилось сердце, и доктор Шарма сказал, что это было неизбежно, возраст и пониженная гравитация сделали своё дело. Грузовые корабли уходили на Землю с добытыми ископаемыми один, два, три, четыре и не возвращались. Последний ушёл полгода назад, унося в трюмах почти двадцать тонн редкоземельных металлов. Он должен был долететь до Земли, разгрузиться и вернуться с припасами. Но он не вернулся. Как и все предыдущие. Как и тот, что ждали два месяца назад. Как и тот, что ждали шесть месяцев назад.

После завтрака Айрин отправилась в ангар. Коридоры станции в этот час были полны людей, спешащих на утреннюю смену. Она шла, обмениваясь короткими приветствиями, и замечала лица уставшие, озабоченные, иногда спокойные, иногда улыбающиеся. Улыбающиеся были в меньшинстве, но они были, и это почему-то казалось ей важным. Лина из гидропоники, которая верила в расширение станции. Карлос из её собственного отдела, который, несмотря ни на что, продолжал называть беспилотники моими железными ребятами и разговаривал с ними по внутренней связи, когда думал, что никто не слышит. Макс, который организовывал нормирование ресурсов так, словно это была игра в шахматы с судьбой, и находил в этой игре какое-то мрачное удовлетворение.

Ангар встретил её привычным гулом серверов и мягким светом мониторов. Сегодня здесь работали Карлос, Рэй и новый стажёр девушка лет двадцати пяти, которую прислали из отдела геологии на обучение. Она прибыла на станцию два года назад с последним пополнением, корабль тогда забрал тех, кто решил дальше не продлевать контракт с корпорацией. Сейчас тех, у кого контракт закончился было уже почти половина жителей станции, к их числу относилась и Айрин.

Девушку звали Мириам, и у неё были огромные карие глаза, которые, казалось, постоянно искали что-то на потолке или в углах то ли из застенчивости, то ли из природной любознательности.

Доброе утро, босс, приветствовал Айрин Карлос. У нас новости.

Хорошие или плохие?

Как посмотреть. Одиссей-пять вчера вечером прислал отчёт о заборе проб на скважине И-семь, и там кое-что интересное. Он наткнулся на слой, обогащённый германием. Прилично обогащённый около двенадцати граммов на тонну породы. Для Ио это невероятно высокое содержание.

Отличные новости, сказала Айрин, усаживаясь за свой пульт. А плохие?

А плохие в том, что у Одиссея износ буровой коронки достиг восьмидесяти трёх процентов, и, если продолжать бурение в том же темпе, через неделю она выйдет из строя. А запасных коронок, как ты знаешь, у нас в обрез.

Айрин задумалась. Восемьдесят три процента износа это много, но не критично. При аккуратной эксплуатации коронка могла продержаться ещё две недели, а за это время можно было попытаться адаптировать коронку от Одиссея-два, который сейчас простаивал на Ганимеде из-за неисправности шасси. Это была работа на несколько дней, требовавшая точных расчётов и ювелирной подгонки, но выполнимая.

Остановите бурение на И-семь, распорядилась она. Переведите Одиссея-пять на разведку поверхности. Пусть ищет новые точки для бурения, но без проходки. А мы пока займёмся коронками. Рэй, ты сможешь рассчитать адаптацию креплений?

Рэй кивнул, не отрывая взгляда от монитора. Это означало да, смогу. Рэй вообще говорил редко, и каждое его слово приходилось ценить не потому, что он был высокомерен или нелюдим, а просто потому, что его мысль всегда опережала его речь на несколько шагов, и к тому моменту, когда рот открывался, мозг уже уходил дальше.

Мириам, обратилась Айрин к стажёрке, хочешь посмотреть, как работает Гектор в реальном времени? У него сегодня плановая смена маршрута, будет переезд на новую точку.

Да, конечно, Мириам подошла к её пульту с той осторожностью, с какой кошка приближается к незнакомому предмету. А это сложно?

Смотреть нет. Сложно когда что-то идёт не так. Но пока всё идёт по плану.

Она вывела на экран телеметрию Гектора-3, который в этот момент заканчивал бурение на скважине И-девять и готовился к передислокации. Цифры бежали по экрану температура двигателей, давление в гидравлике, заряд батарей, угол наклона буровой мачты. Всё было в норме, всё укладывалось в допустимые диапазоны. Аппарат работал как часы, и Айрин смотрела на цифры с тем чувством спокойного удовлетворения, которое приходит только тогда, когда сложная система функционирует именно так, как задумано.

Вот здесь, она указала на экран, отображается температура буровой коронки. Если она поднимется выше четырёхсот градусов, автоматика остановит бурение и включит охлаждение. А здесь уровень вибрации. Если вибрация превысит порог, значит, коронка наткнулась на слишком твёрдую породу, и нужно менять угол атаки.

Мириам слушала внимательно, задавала вопросы, делала заметки в планшете. Она напоминала Айрин её саму восемь лет назад ту же смесь энтузиазма и неуверенности, то же желание разобраться во всём до мельчайших деталей. Айрин вдруг поймала себя на мысли, что думает о Мириам в прошедшем времени напоминала, была, словно та Айрин, которая когда-то прилетела на станцию, давно умерла, а на её месте осталась другая женщина, старше и более зрелая.

К обеду работа вошла в привычный ритм. Айрин проверила отчёты по всем аппаратам, внесла корректировки в маршруты двух Ахиллов на Ганимеде и отправила запрос в отдел снабжения на дополнительную партию смазки для шарнирных соединений. Запрос ушёл с автоматической пометкой низкий приоритет смазка пока была в наличии.

Обед. Сегодня в столовой подавали суп из чечевицы (белковый заменитель, имитирующий вкус настоящей чечевицы с точностью, которую повара называли приемлемой), овощное рагу из гидропонных кабачков и яблочный компот. Компот был настоящей роскошью яблоки выращивали в гидропонной лаборатории уже три года, но урожай всё ещё оставался скромным, и компот давали только раз в неделю. Айрин взяла свою порцию и села за столик, за которым уже сидели двое: Джулия из их отдела и Ханс инженер-навигатор, отвечающий за коррекцию орбиты станции.

Ханс был немцем лет тридцати восьми, с лицом, которое, казалось, никогда не выражало эмоций ни радости, ни печали, ни удивления. Он говорил ровным, монотонным голосом, и даже самые тревожные вещи в его изложении звучали как пункты технического регламента. Айрин иногда думала, что это защитный механизм когда говоришь о вещах, от которых зависит жизнь, спокойный тон помогает сохранить рассудок.

параметры орбиты в пределах нормы, говорил Ханс, когда она села. Отклонения не превышают допустимых значений. Мы проводим коррекции дважды в неделю, и пока этого достаточно.

Но ведь частота коррекций растёт? спросила Айрин, вспомнив вчерашний разговор с Мареком.

Ханс посмотрел на неё с лёгким удивлением по-видимому, он не ожидал, что кто-то, кроме специалистов его отдела, обращает внимание на такие вещи.

Да, сказал он после паузы. Частота растёт. Сейчас мы проводим коррекции в среднем каждые три с половиной дня. Полгода назад каждые пять дней. Два года назад каждые восемь. Это постепенное увеличение.

И с чем это связано? спросила Джулия.

Ханс отложил ложку и сложил руки перед собой на столе жест лектора, готовящегося к обстоятельному объяснению.

Станция находится в гравитационном поле Юпитера, начал он. Орбита не является абсолютно стабильной. Юпитер массивная планета, его гравитация воздействует на станцию постоянно. Кроме того, есть влияние спутников Ио, Европы, Ганимеда, Каллисто у каждого своё гравитационное поле, и они периодически возмущают орбиту станции. В нормальных условиях эти возмущения компенсируются работой двигателей коррекции. Но

Но? подтолкнула Айрин.

Но ресурс двигателей не бесконечен, Ханс посмотрел на неё своими спокойными, как замёрзшие озёра, глазами. И топливо не бесконечно. Сейчас мы находимся на высоте примерно восемьсот километров над облачным слоем Юпитера. Это безопасная орбита. Но если частота коррекций продолжит расти, а мы не сможем её компенсировать, станция начнёт снижаться. Медленно, незаметно на несколько метров в сутки. А потом быстрее.

И что тогда? Джулия отложила вилку.

Тогда станция войдёт в верхние слои атмосферы Юпитера, сказал Ханс тем же ровным тоном. Температура и давление там таковы, что конструкция не выдержит. Станция разрушится.

За столом повисла тишина. Айрин смотрела на Ханса и думала о том, что этот человек, вероятно, каждый день производит в уме одни и те же расчёты, видит одни и те же цифры и продолжает делать свою работу корректировать орбиту, посылать импульсы двигателям, удерживать станцию на краю пропасти. И говорит об этом так, словно речь идёт о настройке какого-то незначительного прибора.

Сколько у нас времени? спросила она.

По текущим расчётам, при условии сохранения нынешней частоты коррекций и расхода топлива около двух земных лет. Может быть, чуть больше. Может быть, чуть меньше. Всё зависит от множества факторов. Активность Юпитера, гравитационные возмущения, состояние двигателей.

Два года. Айрин мысленно повторила эту цифру. Два года это много или мало? Достаточно, чтобы вырастить первый урожай яблок. Достаточно, чтобы научиться новому языку. Достаточно, чтобы написать книгу. Недостаточно, чтобы построить новую станцию. Недостаточно, чтобы долететь до Земли на тех кораблях, что есть в их распоряжении. И уж точно недостаточно, чтобы просто сидеть и ждать.

А что будет, если придёт грузовик с Земли? спросила Джулия. Тот, который должен привезти топливо и запчасти?

Тогда мы сможем провести полноценную коррекцию орбиты, ответил Ханс. Поднять станцию на исходную высоту, заменить изношенные детали двигателей, пополнить запасы топлива. По сути, прибытие грузовика решает все наши проблемы. По крайней мере, на ближайшие несколько лет.

А если не придёт?

Ханс взял ложку и продолжил есть суп. Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил так, словно вопрос требовал обдумывания:

Тогда мы будем решать проблемы по мере их поступления. У нас есть два года. Может быть, мы придумаем что-то ещё.

После обеда Айрин вернулась в ангар и до конца смены работала с телеметрией, но слова Ханса не шли у неё из головы. Два года. Станция снижается. Грузовика нет. Она смотрела на монитор, где точки беспилотников ползли по картам далёких спутников, и думала о том, что всё это бурение, добыча, скважины, тонны руды теряет смысл, если станция разрушится. Ради чего они добывают эти металлы, если их некому отправить? Ради чего они живут здесь, если их дом обречён?

Но тут же она одёргивала себя. Два года это срок. За два года может случиться что угодно. Может восстановиться связь с Землёй. Может прийти грузовик. Может быть, найдётся способ поднять станцию без внешней помощи например, использовать топливо с беспилотников или перераспределить энергетические ресурсы. Марек что-то говорил о возможности модификации двигателей. Лина говорила о расширении станции. Люди не сдавались. Они продолжали работать, строить планы, надеяться.

Вечером, после смены, Айрин не пошла сразу в каюту. Она направилась в обсерваторию небольшое помещение в верхней части станции, где стоял оптический телескоп и несколько кресел для наблюдения за космосом. Обсерватория редко использовалась по прямому назначению в основном туда приходили те, кто хотел побыть в одиночестве. Сейчас там никого не было.

Айрин села в кресло и стала смотреть в иллюминатор. Юпитер отсюда был виден почти целиком огромный, полосатый, завораживающий. Его спутники точки света, разбросанные по орбитам. Где-то там, на поверхности Ио, сейчас работали её беспилотники. Где-то там, в бесконечной черноте, летел грузовик, отправленный с Земли, который должен был прибыть на станцию еще два месяца назад, если он вообще был отправлен. А где-то ещё дальше, на расстоянии, которое разум отказывался осмыслить, находилась Земля. Голубая планета, которая молчала.

Она сидела в темноте, глядя на звёзды, и думала о том странном противоречии, которое составляло суть её жизни. Она была инженером человеком, который привык иметь дело с точными данными, с цифрами, с фактами. Но сейчас все факты, которыми она располагала, были неутешительны, а цифры указывали на то, что время уходит. И всё же где-то глубоко внутри, вопреки всему, жила надежда иррациональная, не подкреплённая ничем, кроме привычки просыпаться по утрам и делать свою работу. Может быть, именно эта привычка и была тем, что удерживало их всех на плаву. Не вера в будущее, не оптимизм, не логика просто привычка жить.

В каюту она вернулась поздно. Сняла комбинезон, переоделась в рубашку, взяла с полки книгу сегодня это был Норвежский лес. Открыла наугад и прочитала несколько абзацев. Автор писал о колодце в поле глубоком, тёмном, спрятанном в траве. О том, что каждый год кто-то падает в этот колодец, и его не могут найти. Что колодец это метафора, но от этого не менее страшная.

Айрин закрыла книгу и погасила свет. В темноте гул систем жизнеобеспечения звучал как дыхание огромного зверя ровное, глубинное, чуть хрипловатое на низких частотах. Она лежала и думала о том, что завтра будет новый день. Новые проверки, новые разговоры. Завтра она спросит у Элис, были ли новости с Земли, хотя заранее знает ответ. Завтра она проверит состояние Одиссея-5 и начнёт адаптацию буровых коронок. Завтра она будет жить, потому что сегодня она жива, и этого, в сущности, достаточно.

Тишина за обшивкой станции была абсолютной. Но сегодня, засыпая, Айрин слышала в ней голоса не настоящие, а те, что рождаются в голове, когда долго слушаешь тишину. Они шептали о чём-то неразборчивом, о чём-то далёком, о чём-то, что ещё не случилось. Она не понимала слов, да и не пыталась понять. Просто слушала, пока сон не утянул её в свой глубокий, тёмный колодец, из которого не было выхода до самого утра.

Глава 3. День, когда стены заговорили.

Сигнал побудки прозвучал в шесть, но Айрин не услышала его.

Она уже стояла под душем, когда поняла это поняла, что проснулась раньше сигнала, что лежала в темноте, глядя в потолок, а потом просто встала, не дожидаясь мелодии. Это случалось с ней всё чаще в последние недели сон уходил рано, оставляя после себя ощущение зыбкости, словно она не спала вовсе, а только притворялась спящей, пока тело отдыхало, а мысли текли по кругу. Она не помнила, о чём думала в эти предрассветные часы. Наверное, о том же, о чём думали все: о цифрах, о сроках, о грузовике, которого нет.

Вода текла по плечам. Металлический привкус сегодня был сильнее обычного, и Айрин подумала, что нужно всё-таки поговорить с кем-то из отдела водоснабжения. Она стояла, закрыв глаза, и представляла себе эту воду как она проходит через фильтры, через мембраны, через ультрафиолетовые стерилизаторы, как она возвращается в систему, очищенная и обогащённая минералами, и снова течёт из крана. Замкнутый цикл. Совершенный, как математическая формула. Ничего не пропадает, ничто не исчезает бесследно. Она сама была частью этого цикла, и её тело, её дыхание, её пот всё возвращалось в систему. Иногда ей казалось, что она уже не совсем человек, а часть механизма большого, сложного, живого механизма, который называется станцией.

Она вытерлась полотенцем. Серым, с логотипом. Буквы ГР Галилео Ресурсы слегка выцвели от бесконечных стирок. Она надела комбинезон, застегнула тугую молнию и вышла в коридор.

Галерея встретила её пустотой. В это время без десяти семь здесь обычно уже кто-то был: ранние пташки из энергоотдела, сменщики из навигационной рубки, кто-нибудь из кухонной бригады. Но сегодня коридор был пуст, и только лампы дневного света мерно гудели под потолком, создавая то особое, чуть гнетущее ощущение, которое бывает в общественных местах, когда они безлюдны. Айрин шла по галерее, и звук её шагов мягкий, шуршащий по полимерному покрытию казался оглушительно громким.

В столовой было немноголюдно. Патрик за стойкой раздачи раскладывал порции завтрака сегодня давали омлет из белкового концентрата с вкраплениями красного перца (гидропонного, выращенного Линой) и кукурузную кашу с добавлением фруктового сиропа.

Доброе утро, Айрин, Патрик улыбнулся своей обычной улыбкой, но она показалась Айрин чуть менее уверенной, чем обычно. Впрочем, может быть, ей просто казалось.

Доброе. Что с кофе?

С кофе революция, Патрик наклонился к ней через стойку с заговорщическим видом. Лина прислала нам новую партию цикория, и я добавил в кофе также немного ванильного экстракта. Того самого, который доктор Шарма синтезировал в прошлом месяце. Получилось необычно.

Необычно это хорошо или плохо?

Это интересно, уклончиво ответил Патрик и пододвинул ей чашку.

Айрин взяла поднос и села за свой столик. Юпитер в иллюминаторе был сегодня какого-то непривычного оттенка более красного, чем обычно, словно планета тоже была чем-то взволнована. Большое красное пятно сместилось к краю диска и теперь напоминало рану, из которой сочится багровый свет. Она поспешно отвела взгляд и занялась омлетом.

Здесь свободно? услышала она голос.

Перед ней стоял доктор Шарма. Он держал поднос с чашкой чая и тарелкой каши, и вид у него был такой, словно он не спал по меньшей мере сутки. Впрочем, для доктора Шармы это было обычным состоянием: он был из тех людей, которые, казалось, рождаются с врождённым чувством ответственности за всех и вся, и это чувство не даёт им спать по ночам.

Конечно, доктор. Присаживайтесь.

Он опустился на стул осторожно, словно боялся что-то повредить, и некоторое время молча размешивал сахар в чае. Ложечка позвякивала о край чашки.

Как ваше здоровье? спросил он наконец.

В порядке, ответила Айрин, чуть удивившись вопросу. А что, должно быть не в порядке?

Нет-нет, ничего конкретного. Он сделал глоток чая. Просто я в последнее время замечаю, что люди на станции спят хуже, чем раньше. Жалуются на головные боли, на усталость, на раздражительность. Это естественно в нашей ситуации, но я подумал может быть, и вас это коснулось.

Я сплю нормально, сказала Айрин. То есть не всегда. Но в целом.

В целом, повторил Шарма с той особенной интонацией, которая означала, что он слышит не только слова, но и то, что за ними. В целом это хорошо. Плохо, когда в целом начинает значить с трудом.

Они помолчали. Доктор Шарма пил чай, глядя куда-то поверх чашки. Его глаза карие, с красноватыми прожилками усталости были устремлены в одну точку.

Вчера у меня была пациентка, сказал он наконец. Не буду называть имени, вы понимаете. Она пришла и сказала, что больше не видит смысла в том, чтобы вставать по утрам. Что всё, что мы здесь делаем, не имеет значения, потому что станция обречена. Она просила дать ей что-нибудь снотворное, успокоительное, что угодно, лишь бы не чувствовать этого этого груза.

И что вы сделали? спросила Айрин.

Дал ей успокоительное. И поговорил с ней. Долго. О том, что смысл это не то, что даётся извне. Смысл это то, что мы создаём сами, каждый день, каждым своим действием. Встать с постели это уже смысл. Приготовить завтрак смысл. Починить сломавшийся прибор смысл. Жизнь состоит из таких маленьких смыслов, и пока мы их создаём, мы живы.

Он замолчал. Ложечка снова зазвенела о край чашки.

Она ушла немного спокойнее. Но я не уверен, что убедил её. И я не уверен, что убедил бы себя самого, если бы был на её месте.

Айрин смотрела на доктора и думала о том, что этот человек один из тех, кто держит станцию на плаву не в техническом, а в человеческом смысле. Его работа была невидимой, она не отражалась в отчётах и не измерялась в киловаттах или тоннах руды, но без неё станция давно превратилась бы в сборище отчаявшихся, озлобленных одиночек.

А вы сами как справляетесь? спросила она.

Шарма поднял на неё глаза. Они были усталыми, очень усталыми, но в них теплилось что-то похожее на иронию.

Я, знаете ли, придумал себе ритуал. Каждое утро, прежде чем идти в медицинский отсек, я смотрю на Юпитер. Вот как сейчас. Смотрю и думаю: Эта планета могла бы стать звездой. Ей не хватило массы чуть-чуть, самую малость. Если бы она была немного больше, в ней начался бы термоядерный синтез, и она стала бы солнцем. Но она не стала. Она так и осталась планетой огромной, но мёртвой. И когда я думаю об этом, мне становится немного легче. Потому что мы не планеты. Нам не нужна критическая масса, чтобы загореться. Мы можем гореть и так.

Он допил чай и поднялся.

Спасибо за компанию, Айрин. Если будут проблемы со сном приходите. У меня есть хорошие травяные сборы. Лина выращивает мелиссу.

Обязательно, пообещала она, хотя знала, что не придёт.

После завтрака она отправилась в ангар. В коридорах по-прежнему было немноголюдно, и Айрин подумала: может быть, люди просто не выходят из кают без необходимости? Может быть, та женщина, что приходила к доктору Шарме, не единственная, кто перестал видеть смысл в том, чтобы вставать по утрам? Она представила себе десятки людей, лежащих в своих каютах, глядящих в серые потолки с паутиной микротрещин, и ей стало не по себе.

Ангар встретил её привычным гулом. Сегодня работали Карлос, Рэй и Мириам. При виде стажёрки Айрин удивилась по расписанию у Мириам сегодня был выходной.

Ты почему здесь? спросила она.

Я попросилась на дополнительную смену, ответила Мириам, чуть покраснев. Дома в каюте как-то тревожно одной. А здесь я занята делом, и мысли не лезут в голову.

Айрин кивнула. Она понимала это чувство. Работа была спасением. Когда руки заняты, когда цифры бегут по экрану, когда нужно принимать решения пусть даже самые мелкие, мозг не успевает прокручивать одни и те же тревожные мысли. Работа была терапией, и лучшей терапией, чем та, что мог предложить доктор Шарма со всеми его травяными сборами.

Хорошо, сказала она. Тогда садись за пульт. Сегодня будем разбираться с Одиссеем-пять. Помнишь, у него износ коронки?

Да, конечно. Восемьдесят три процента.

Будем адаптировать коронку от Одиссея-два, того, что простаивает на Ганимеде. Рэй уже рассчитал чертежи?

Рэй, не оборачиваясь, вывел на общий экран трёхмерную модель крепления. Адаптация выглядела выполнимой: нужно было расточить посадочное гнездо на двенадцать сотых миллиметра и изготовить переходную втулку из композитного материала. Материал на складе имелся, инструмент тоже.

Отлично, сказала Айрин. Карлос, передашь команду на Одиссей-два: пусть начинает консервацию шасси и готовит буровую головку к демонтажу коронки. Мириам, составишь протокол операции. Рэй

Рэй уже работал.

Она села за свой пульт и погрузилась в рутину. Телеметрия. Диагностика. Отчёты. Цифры текли по экрану, и она следила за ними с тем особым вниманием, которое приходит только тогда, когда знаешь: каждая цифра имеет значение. Каждая аномалия предвестник возможной катастрофы. Каждое отклонение вопрос, на который нужно найти ответ.

В одиннадцать часов в ангар зашёл Макс тот самый Макс из отдела обеспечения, который вчера говорил о нехватке запчастей. Сегодня у него был вид человека, который только что закончил долгий и неприятный разговор.

Айрин, на пару слов? он кивнул в сторону выхода.

Она вышла с ним в коридор. Макс прислонился к стене и провёл ладонью по лицу жест, который красноречивее любых слов говорил об усталости.

Я провёл ревизию складов, сказал он. Тех, что касаются жизнеобеспечения. Фильтры для воды запас на полгода. Абсорбирующие пластины для воздуха четыре штуки, я уже говорил. Медикаменты Шарма говорит, что пока хватает, но некоторые препараты уже заканчиваются, а синтезировать их на месте мы не можем.

Что с топливом?

Вот о топливе я и хотел поговорить, Макс помолчал. У нас два типа топлива. Первое для беспилотников, его мы синтезируем из водорода, добываемого на Европе. Тут проблем нет, цикл замкнутый. Второе для двигателей коррекции орбиты. Это совсем другое топливо, более сложный состав, и синтезировать его мы не можем. Его доставляли с Земли. Последняя доставка была он задумался, около года назад, чуть больше.

Сколько осталось?

При текущем расходе примерно на два года. Может, на два с половиной, если экономить. Но расход растёт, мы это оба знаем. Причины тебе лучше объяснит Ханс, но суть в том, что каждый месяц мы тратим больше, чем в предыдущий.

И что будет, когда топливо закончится?

Макс посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалось то, о чём он не хотел говорить вслух. Айрин и сама знала ответ знала его из разговора с Хансом за обедом. Станция снижается. Каждый день на несколько метров. Сначала незаметно, потом быстрее. Когда топливо закончится коррекции станут невозможны. И тогда Юпитер притянет их в свои объятья.

Эта мысль настигла её сейчас с какой-то новой, неожиданной остротой. Наверное, раньше она существовала на периферии сознания что-то вроде абстрактной угрозы, о которой знаешь, но которую не ощущаешь. Теперь же она стала реальной, телесной, почти осязаемой. Словно стены станции вдруг заговорили и рассказали то, что всегда знали, но молчали.

Грузовик должен был привезти топливо, сказала Айрин.

Должен был. Два месяца назад. Теперь уже почти три. Он должен был привезти топливо, запчасти для реакторов, новые абсорбирующие пластины, медикаменты всё то, без чего мы медленно, но верно движемся к точке невозврата.

Почему его нет?

Ты знаешь не больше меня, Макс пожал плечами. Может быть, он ещё в пути. Может быть, задержался из-за поломки. Может быть, его вообще не отправили. Может быть, на Земле уже некому отправлять корабли. Мы не знаем. Элис молчит, Танака молчит, спутники молчат. Весь чёртов космос молчит!

Он резко выдохнул то ли вздох, то ли короткий смешок.

Извини. Я не хотел срываться. Просто иногда он не договорил, махнул рукой и ушёл по коридору быстрой, дёрганой походкой.

Айрин вернулась в ангар. На экранах всё так же бежали цифры, всё так же ползли точки беспилотников. Ничего не изменилось и в то же время изменилось всё. Информация, которую сообщил Макс, была не новой по сути, он лишь подтвердил то, что она уже знала или о чём догадывалась. Но почему-то именно сегодня, именно сейчас эти слова прозвучали как приговор.

Она подумала, что вся их жизнь это дорога к точке невозврата. Точке, за которой ничего нет. И самое страшное они не знают, где эта точка находится. Может быть, она ближе, чем говорят расчёты. Может быть, она уже позади.

Остаток смены прошёл в работе. Айрин занималась адаптацией коронок, помогала Мириам составлять протокол, отвечала на запросы из других отделов. Работа успокаивала не потому, что отвлекала от мыслей, а потому, что давала иллюзию контроля. Когда ты что-то делаешь руками (пусть даже через интерфейс, на расстоянии в сотни тысяч километров), ты чувствуешь, что ситуация подвластна тебе. Что ты можешь на неё повлиять. Что ты не беспомощен.

Но к вечеру, когда смена закончилась, иллюзия рассеялась. Айрин вышла из ангара и направилась в жилой модуль, чувствуя во всём теле ту особую, глубинную усталость, которая не имеет отношения к физическому труду. Это была усталость от мыслей. От необходимости постоянно держать их в узде.

В коридоре ей встретилась Лина, идущая, как всегда, с каким-то растением в руках. Сегодня это был кустик базилика, который она несла бережно, словно младенца.

Айрин! окликнула она. Смотри, какой красавец! Новый сорт, я его назвала Зелёный гигант. Вымахивает до сорока сантиметров, представляешь? А запах просто фантастика!

Айрин подошла поближе и вдохнула аромат. Базилик пах пряно, свежо, с едва уловимой ноткой лимона.

Потрясающе, сказала она искренне.

Я хочу подарить по кустику каждому, кто захочет, Лина сияла. Пусть стоит в каюте. Знаешь, когда видишь, как что-то растёт, как что-то живое тянется к свету, это помогает. Это напоминает, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Да, сказала Айрин. Напоминает.

Возьми себе, Лина протянула ей горшочек с базиликом. Правда, бери. У меня ещё много.

Айрин взяла. Горшочек был тёплым, земля в нём влажной и рассыпчатой. Она представила, как поставит его на полку, рядом с книгами, и каждое утро будет видеть зелёные листья, тянущиеся к лампе дневного света. В этом было что-то правильное. Что-то, что доктор Шарма назвал бы маленьким смыслом.

Спасибо, Лина.

Не за что! Лина улыбнулась. Кстати, я говорила с Максом насчёт расширения гидропонного модуля. Он обещал подумать. Я знаю, что сейчас не лучшее время, но именно поэтому и нужно строить что-то новое. Понимаешь?

Понимаю, сказала Айрин, хотя на самом деле не совсем понимала.

Она шла по коридору и думала о том, что Лина, несмотря ни на что, продолжает верить в будущее. Расширение станции, новые сорта базилика, планы на годы вперёд. Это было почти нелепо и в то же время вызывало уважение. Может быть, именно такие люди и нужны здесь те, кто, глядя в лицо катастрофе, занимаются рассадой.

В каюте она поставила горшочек на полку, рядом с книгами. Базилик действительно пах прекрасно. Она сняла комбинезон и переоделась в свою рубашку, села на койку и взяла книгу Грозовой перевал, но читать не стала. Просто сидела, глядя в круглый иллюминатор, за которым медленно вращался Юпитер.

Мысли текли неторопливо, как облака в верхних слоях атмосферы планеты. Она думала о Максе и его почти отчаянной злости. О докторе Шарме и его ритуале смотреть на Юпитер каждое утро и помнить, что он не стал звездой. О Лине и её базилике. О Мириам, которая попросилась на дополнительную смену, чтобы убежать от тревоги. О себе о том, что она чувствует и чего не чувствует.

Пожалуй, она не чувствовала отчаяния. И оптимизма не чувствовала. Она чувствовала что-то среднее серую, нейтральную зону, в которой страх и надежда уравновешивали друг друга, не давая ни упасть, ни взлететь. Это было удобно, но неправильно. Словно она заморозила свои эмоции и теперь наблюдала за ними со стороны, как за показателями на мониторе.

Она подумала, что завтра снова будет работа. Завтра они закончат адаптацию коронок, и Одиссей-5 снова сможет бурить. Завтра Танака снова сядет за пульт связи и будет слушать тишину. Завтра доктор Шарма будет принимать пациентов, а Лина ухаживать за своими растениями.

Станция жила. Люди жили. И в этом была своя, особая правда не героическая, не пафосная, а простая и оттого ещё более важная. Они продолжали дышать, ходить, работать и разговаривать друг с другом и это, пожалуй, было самой большой победой над обстоятельствами.

В иллюминаторе появился край Ио маленький, желтоватый, испещрённый пятнами вулканов. Где-то там, на его поверхности, работали её беспилотники рыли грунт, искали редкие металлы, ничего не зная о том, что происходит на орбите. Они были, пожалуй, счастливее людей они просто делали то, для чего были созданы, и не задавали вопросов.

Айрин подумала, что, наверное, в этом и есть секрет. Делать то, для чего ты создан, и не задавать вопросов. Хотя бы иногда. Хотя бы по вечерам, когда особенно тихо и Юпитер особенно красен.

Она погасила свет и легла. В темноте запах базилика стал отчётливее он смешивался с привычным запахом станции (озон, полимеры, фильтрованный воздух) и создавал что-то новое, необычное, почти успокаивающее. Айрин закрыла глаза и стала думать о том, что завтра будет ещё один день. Ещё одна глава. И в этой главе тоже будет что-то важное может быть, не событие, но чувство. Может быть, разговор. Может быть, просто момент тишины, который запомнится.

Где-то в глубине станции что-то тихо гудело возможно, двигатели коррекции, возможно, просто насосы системы водоснабжения. Звук был ровным, почти музыкальным, и под этот звук она наконец провалилась в сон глубокий, тёмный, без сновидений, словно кто-то выключил свет не только в каюте, но и в её сознании.

За иллюминатором Юпитер продолжал своё вращение. Ему не было дела до горстки людей, живущих на орбитальной станции. Он просто был огромный, равнодушный, прекрасный в своём одиночестве. И где-то в его недрах, на глубине тысяч километров, продолжалась буря размером с планету Земля, которая длилась уже сотни лет и не собиралась заканчиваться.

Глава 4. День, когда мы перестали считать.

Сигнал побудки не прозвучал.

Айрин лежала в темноте, глядя в потолок с его знакомой паутиной микротрещин, и ждала, когда мелодия заполнит каюту. Прошла минута, другая. Тишина стояла плотная, почти осязаемая, и в ней отчётливо слышалось только дыхание её собственное, чуть учащённое, и далёкий, на грани слышимости, гул вентиляции. Она повернула голову к нейроинтерфейсу на запястье. Дисплей светился тусклой зеленью: 06:03. Сигнал должен был прозвучать три минуты назад.

Она села на койке, опустила босые ноги на тёплый пол и прислушалась. Гул был ровным, без перепадов с этим всё в порядке. Может быть, сбой в системе оповещения? Или в центральном процессоре, который отвечает за расписание? Такое случалось и раньше мелкие глюки, которые техники исправляли за пару часов. Но сегодня, в этой предрассветной темноте, отсутствие привычного звука показалось ей дурным знаком. Словно станция, которая всегда говорила с ней голосами индикаторов, сигналов, мелодий, вдруг замолчала.

Она встала и босиком прошла к умывальнику. Вода из крана пошла не сразу сначала послышалось шипение, потом кашель труб, и только затем потекла тонкая струя. Привкус металла был теперь настолько отчётливым, что Айрин поморщилась. Она выключила воду и решила, что сегодня обязательно найдёт кого-нибудь из отдела водоснабжения. Хватит откладывать.

Душ она принимать не стала ограничилась влажным полотенцем, которое хранилось в герметичном пакете на полке. Полотенце пахло дезинфицирующим составом и ещё чем-то чем-то, что она про себя называла запахом станции: смесью озона, нагретого пластика, переработанного воздуха и того неопределимого, что возникает в любом замкнутом пространстве, где долго живут люди. Этот запах стал для неё таким же привычным, как когда-то запах моря в Глазго, когда ветер дул с залива и приносил с собой соль и водоросли.

Комбинезон. Молния всё так же заедала на середине, и Айрин, дёргая её вверх, подумала, что рано или поздно она сломается окончательно и тогда придётся идти к Максу и просить новую форму. Или не придётся может быть, к тому времени уже будет всё равно. Она одёрнула себя: такие мысли были не в её характере. Или, точнее, они были не в характере той Айрин, которой она себя считала. Но в последнее время она замечала, что та Айрин спокойная, рациональная, уравновешенная постепенно уступает место какой-то другой женщине, более уязвимой и менее уверенной в том, что всё будет хорошо.

В коридоре горел свет ровный, дневной, искусственный до мельчайших деталей спектра. Учёные, проектировавшие станцию, постарались сделать освещение максимально приближенным к солнечному: та же цветовая температура, та же интенсивность, даже лёгкий сдвиг в жёлтый спектр по утрам и в красный по вечерам, имитирующий закат. Но Айрин всё равно чувствовала разницу. Что-то неуловимое может быть, отсутствие тепла на коже, может быть, слишком равномерное распределение света без теней и полутеней, делало этот свет ненастоящим, как декорация в театре. Она шла по коридору и думала о том, что уже три года не видела настоящего солнечного света. Три года. Почти тысяча дней прошло с ее последнего отпуска на Земле, когда она все же поддалась уговорам и продлила контракт еще на два года. За это время её кожа забыла, что такое ультрафиолет, а глаза привыкли к постоянству искусственного дня.

В столовой было необычно тихо. Патрик стоял за стойкой раздачи, но вид у него был отсутствующий он смотрел куда-то поверх подносов, в стену, и, кажется, не сразу заметил Айрин.

Доброе утро, сказала она, подходя.

А? Да, доброе, он встрепенулся. Извини, задумался. Сегодня у нас гречневая каша из гидропонной гречихи Лина говорит, что это её новый триумф, и яблочное пюре. И кофе, конечно.

С цикорием и ванилью?

Сегодня без ванили. Ванильный экстракт кончился. Шарма говорит, что сможет синтезировать новую партию, но не раньше чем через месяц.

Айрин взяла поднос и уже направилась к своему столику, когда Патрик окликнул её:

Айрин, постой. Ты не знаешь, что случилось с системой оповещения? У меня сегодня не сработал сигнал. Я проснулся сам, по привычке, но сигнала не было. У Карлоса тоже он заходил пять минут назад.

У меня тоже, сказала Айрин. Думаю, сбой в центральном узле. Нужно сообщить в техотдел.

Я уже сообщил, Патрик кивнул. Они сказали, что разберутся. Но странно всё это. За восемь лет такого не было.

Бывало, возразила она, хотя сама не была в этом уверена. Помнишь, два года назад отказал таймер в жилом модуле А? Все, кто там жил, проспали по три часа.

То был локальный сбой. А сегодня весь сектор. Ладно, иди завтракай. Каша стынет.

Она села за свой столик. Юпитер в иллюминаторе сегодня был бледнее обычного его полосы казались размытыми, словно планета затянулась дымкой. Может быть, атмосферные явления. Может быть, просто угол освещения изменился. Айрин смотрела на него и думала о том, что за восемь лет она так и не научилась отличать одно от другого. Юпитер оставался для неё загадкой огромной, прекрасной и чуждой.

В столовую вошёл Ханс всё тот же невозмутимый немец с лицом, не выражавшим эмоций. Однако сегодня в его движениях чувствовалось что-то новое какая-то почти неуловимая напряжённость, словно он нёс в себе знание, которое пока не хотел выпускать наружу, но которое уже распирало его изнутри. Он взял чай (всегда только чай Айрин ни разу не видела, чтобы он пил кофе) и без приглашения сел за её столик.

Доброе утро, сказал он.

Доброе. Что-то случилось?

Ханс отхлебнул чай и поставил чашку на стол с той излишней осторожностью, которая выдаёт внутреннее напряжение.

Я провёл ночную коррекцию орбиты, сказал он. Вернее, попытался провести. Двигатели отработали, но не в полную мощность. Третий корректирующий двигатель показал падение тяги на двенадцать процентов.

Причина?

Предположительно износ камеры сгорания. Мы используем эти двигатели восемь лет, ресурс был рассчитан на десять при условии регулярного обслуживания. Обслуживание проводится, но без запасных частей с Земли мы можем только диагностировать, а не устранять.

Айрин отложила ложку. Двенадцать процентов это было много. Слишком много, чтобы игнорировать. Если падение тяги продолжится, третий двигатель перестанет участвовать в коррекциях, и нагрузка ляжет на оставшиеся. А они тоже не в идеальном состоянии.

Что это значит для нас? спросила она.

Это значит, что частота коррекций снова возрастёт. Вместо каждых трёх с половиной дней мы будем проводить их каждые два с половиной дня. Или даже чаще. Соответственно, расход топлива увеличится.

На сколько хватит топлива теперь?

Ханс помолчал. Его пальцы, лежащие на столе, были неподвижны единственная часть его тела, которая не выдавала напряжения.

По предварительным расчётам на двадцать месяцев. Может быть, на двадцать два. Но не больше.

Двадцать месяцев. Меньше двух лет. Айрин мысленно представила эту цифру двадцать, и она показалась ей крошечной, ничтожной, как песчинка в часах, которые неумолимо отсчитывают время до конца.

Ты говорил кому-нибудь ещё? спросила она.

Только капитану. И теперь тебе. Я не хочу сеять панику. Люди и так на пределе.

На пределе?

Ты не замечаешь? Ханс поднял на неё глаза, и в них впервые мелькнуло что-то похожее на эмоцию не страх, скорее печаль. Люди стали меньше разговаривать друг с другом. Меньше выходят в общие помещения. Некоторые перестали приходить на смену вовремя. Доктор Шарма говорит, что количество обращений с жалобами на бессонницу и тревожность выросло втрое за последние полгода. Мы держимся, но это стоит нам всё больших усилий.

Айрин вспомнила пустой коридор вчерашним утром, вспомнила Мириам, которая попросилась на дополнительную смену, вспомнила Элис с её тихим отчаянием и Макса с его почти злостью. Да, люди были на пределе. Просто она, погружённая в свою работу и свои мысли, не замечала этого или не хотела замечать.

Что будем делать? спросила она.

Ждать грузовик, сказал Ханс. Других вариантов у нас нет.

А если он не придёт?

Он снова помолчал. Часы на стене простые, электронные, с красными цифрами отсчитывали секунды. 07:07:42. 07:07:43. 07:07:44.

Тогда нам придётся принимать решение, сказал он наконец. Какое именно, я пока не знаю. Но двадцать месяцев это срок, за который можно что-то придумать. Может быть, мы сможем перераспределить ресурсы. Может быть, сможем использовать топливо беспилотников его состав не оптимален для двигателей коррекции, но это лучше, чем ничего. Может быть, удастся построить дополнительные модули с собственными двигателями и перевести на них часть систем жизнеобеспечения. Варианты есть. Но все они требуют времени, ресурсов и, главное, людей, готовых работать.

А люди не готовы?

Люди устали, сказал Ханс и поднялся. Но я надеюсь, что они справятся. Мы все надеемся.

Он ушёл, оставив после себя недопитую чашку чая и чувство неясной тревоги, которое теперь, казалось, пропитывало воздух станции, как тот самый металлический привкус в воде. Айрин доела кашу (гречиха действительно была хороша Лина могла гордиться), допила кофе и отправилась в ангар.

По дороге она думала о цифрах. Двадцать месяцев. Тридцать два беспилотника. Шестнадцать буровых коронок на складе. Четыре абсорбирующие пластины для воздуха. Двенадцать процентов падения тяги. Все эти цифры складывались в уравнение, которое она не хотела решать, но которое само навязывало свой ответ. Ответ был простым и страшным: времени меньше, чем они думали. Ресурсов меньше, чем они рассчитывали. Шансов с каждым днём всё меньше.

В ангаре её ждал Карлос. Он стоял у пульта, скрестив руки на груди, и вид у него был такой, словно он только что узнал что-то неприятное.

Босс, у нас проблема, сказал он вместо приветствия.

Что ещё?

Ахилл-три перестал отвечать на команды. Просто замолчал. Телеметрия не передаётся, системы не откликаются. Последнее, что мы получили, аварийный сигнал, но очень слабый, едва пробился. Похоже на полный отказ системы управления.

Айрин подошла к пульту и вызвала сводку. Ахилл-три работал на Европе ледяной луне Юпитера, где под многокилометровой коркой льда скрывался океан, а в океане, возможно, существовала жизнь. Беспилотник бурил лёд и брал пробы воды, и его миссия считалась одной из самых важных на станции. Потеря Ахилла означала не только потерю дорогостоящего оборудования она означала потерю надежды на то, что они ещё могут выполнять свою работу.

Когда это случилось?

Около двух часов ночи. Ночная смена пыталась восстановить связь, но безуспешно.

Айрин просмотрела логи. Последний сеанс связи состоялся в 01:47. Аппарат передал стандартный пакет телеметрии температура, давление, уровень заряда, и отключился. Через четыре минуты пришёл аварийный сигнал слабый, искажённый помехами. А потом тишина.

Там что-то произошло, сказала она. Не просто отказ электроники. Что-то внешнее.

Может быть, подвижка льда? предположил Карлос. На Европе бывают тектонические явления, вызванные приливными силами Юпитера. Если Ахилл попал в зону разлома, его могло зажать льдом.

Могло. Или могла быть другая причина.

Айрин задумалась. Восстановить связь с Ахиллом они вряд ли смогут если аппарат действительно попал в ледовую ловушку, он обречён. Но можно попытаться получить с него данные, если он ещё работает в автономном режиме. Для этого нужно отправить сигнал-ретранслятор специальный зонд, который может приблизиться к месту последнего контакта и усилить сигнал. Зонд у них был. Он стоял в резерве уже три года и ни разу не использовался.

Запустим ретранслятор, решила она. Карлос, готовь зонд к запуску. Рэй, рассчитай траекторию. Мириам она оглянулась. А где Мириам?

Она в коридоре, сказал Карлос, отводя глаза. Плачет.

Что?

Плачет, повторил Карлос. Я пытался с ней поговорить, но она не хочет. Сказала, что это всё бесполезно. Что мы тут как крысы в западне и что нет смысла даже пытаться.

Айрин вышла в коридор. Мириам сидела на корточках у стены, обхватив колени руками, и тихо, почти беззвучно плакала. Слёзы текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на коже, а глаза те самые огромные карие глаза, которые всегда смотрели на мир с любопытством, теперь были пустыми и безжизненными.

Мириам, Айрин опустилась рядом с ней на корточки. Что случилось?

Ничего, всхлипнула она. В том-то и дело, что ничего. Мы ничего не можем сделать. Мы сидим здесь и делаем вид, что всё нормально, а на самом деле мы все умрём. И никто даже не узнает.

Мы не умрём, сказала Айрин, хотя её собственный голос прозвучал неубедительно.

Откуда ты знаешь? Мириам подняла на неё заплаканные глаза. Земля молчит. Грузовика нет. Станция падает. Мы все умрём, и это просто вопрос времени. Ты можешь продолжать притворяться, что работаешь ради чего-то, но я больше не могу. Я не могу.

Айрин молчала. Она понимала Мириам может быть, лучше, чем та думала. Она сама чувствовала это: как с каждым днём тяжелее вставать по утрам, тяжелее идти в ангар, тяжелее смотреть на цифры, которые говорят только об одном время уходит. Она тоже чувствовала это, но научилась прятать чувства глубоко внутрь, под слой профессиональной рутины. А Мириам не научилась. Она была моложе, уязвимее, и то, что для Айрин было привычной тяжестью, для неё стало неподъёмным грузом.

Знаешь, что мне сказал доктор Шарма? спросила Айрин тихо. Он сказал, что жизнь состоит из маленьких смыслов. Встать с постели смысл. Приготовить завтрак смысл. Починить сломавшийся прибор смысл. Мы не можем знать, что будет через два года. Но мы можем сделать что-то сегодня. Прямо сейчас. Например, запустить ретранслятор к Ахиллу-три. Я хочу, чтобы ты помогла мне с этим.

Мириам молчала, глядя в пол. Слёзы всё ещё текли по её щекам, но дыхание стало ровнее.

Ты справишься, продолжала Айрин. Ты сильнее, чем думаешь. Мы все сильнее, чем думаем. Иначе мы бы не продержались здесь восемь лет.

Она протянула Мириам руку. Та помедлила, потом взялась за неё сначала неуверенно, потом крепче. Поднялась на ноги, вытерла слёзы рукавом комбинезона.

Извини, сказала она тихо. Я не должна была

Не извиняйся. Пойдём. У нас есть работа.

Весь остаток утра и половину дня они готовили ретранслятор к запуску. Это была сложная операция: зонд нужно было заправить, проверить системы, рассчитать траекторию с учётом гравитационных полей Юпитера и его спутников, запрограммировать последовательность манёвров. Айрин работала вместе со всеми проверяла расчёты, отдавала команды, следила за телеметрией. Работа помогала. Она отвлекала от мыслей, заполняла пустоту, в которой рождались тревога и страх.

К двум часам дня всё было готово. Ретранслятор небольшой аппарат размером с дорожный чемодан стоял на пусковой платформе в шлюзовом отсеке. Айрин дала команду на запуск, и они наблюдали на экране, как зонд отделился от станции и начал медленно, экономя топливо, уходить в сторону Европы. Его путь должен был занять около восьми часов.

Теперь ждём, сказала она.

В три часа она наконец выбралась на обед. Столовая была почти пуста только двое геологов сидели в углу, тихо переговариваясь о чём-то. Айрин взяла суп (овощной, с кусочками белкового мяса) и села за свой столик. Юпитер в иллюминаторе по-прежнему был подёрнут дымкой, но теперь в этой дымке появился какой-то новый оттенок зеленоватый, похожий на цвет морской волны. Красиво, подумала она. Странно, но красиво.

В столовую вошла Элис. Она целенаправленно направилась к столику Айрин и села напротив. Её лицо было бледнее обычного, а пальцы, которыми она сжимала край стола, чуть подрагивали.

Есть новости, сказала она. Не знаю, хорошие или плохие.

Говори.

Сегодня ночью Танака зафиксировал сигнал. Очень слабый, почти на грани детекции. Он шёл не с Земли и не с ретрансляторов он шёл откуда-то из пояса астероидов. Похоже на автоматический маяк грузового корабля.

Сердце Айрин пропустило удар.

Грузовик? Тот самый, который мы ждали?

Не знаю, Элис покачала головой. Сигнал очень слабый и нестабильный. Танака пытается его усилить, но пока не получается. Он не может определить ни точное местоположение, ни курс. Только то, что сигнал есть и он движется.

Движется? В каком направлении?

В нашем. Медленно, но в нашем.

Айрин откинулась на спинку стула. Новость была ошеломляющей. После месяцев тишины, после недель и месяцев ожидания сигнал. Слабый, неопределённый, но сигнал. Где-то там, в бесконечной черноте космоса, что-то летело к ним. Может быть, грузовик с топливом, запчастями и медикаментами. Может быть, спасательная экспедиция. Может быть, просто обломок старого спутника с ещё работающим маяком.

Как скоро мы сможем получить больше данных? спросила она.

Танака говорит, что нужно не меньше суток. Может быть, двое. Всё зависит от того, насколько стабилен сигнал и насколько точен наш приёмник. Но он работает. Он уже третьи сутки сидит в рубке почти без сна.

Передай ему, что мы все она запнулась. Что мы все ждём. И надеемся.

Элис кивнула, поднялась и ушла быстрой, энергичной походкой, совсем не той, что прежде. В её движениях снова появилась пружинистость, которая исчезла было в последние месяцы. Надежда? Да, возможно. Даже самая слабая надежда способна изменить человека.

Айрин доела суп, глядя в иллюминатор. Край Юпитера всё так же был зеленоват, и теперь ей казалось, что планета смотрит на неё не с равнодушием, а с любопытством. Что она спрашивает: Ну что, человеческое существо, ты всё ещё здесь? Ты всё ещё борешься? И Айрин мысленно ответила: Да. Я здесь. Я борюсь.

Остаток дня прошёл в ожидании. Ретранслятор летел к Европе, и Айрин периодически проверяла его телеметрию всё было в норме. Карлос работал с Одиссеем, адаптация коронки подходила к концу. Мириам сидела за своим пультом, молчаливая и сосредоточенная, но уже без слёз. Айрин несколько раз ловила на себе её взгляд благодарный, почти робкий, и думала о том, что иногда помощь заключается не в словах, а в том, чтобы просто быть рядом.

В восемнадцать тридцать она покинула ангар и направилась в жилой модуль. В коридорах теперь было больше людей дневная смена заканчивалась, и обитатели станции возвращались в каюты или шли в столовую на ужин. Айрин шла и прислушивалась к обрывкам разговоров. Говорили о сигнале новость уже разнеслась по станции. Говорили о грузовике. Говорили о том, что, может быть, ещё не всё потеряно. Голоса звучали оживлённее, чем прежде, и в этом оживлении чувствовалось что-то забытое что-то похожее на надежду.

В каюте она сняла комбинезон и переоделась в рубашку. Базилик на полке подрос за эти дни и теперь тянулся зелёными листьями к лампе. Айрин полила его той самой водой с металлическим привкусом, и подумала, что это тоже маленький смысл. Полить растение. Прочитать страницу книги. Посмотреть на Юпитер. Поговорить с человеком.

Она села на койку и взяла с полки Сагу о Форсайтах книгу, которую не открывала уже несколько месяцев. Открыла первую страницу и прочла: Те, кому выпало счастье присутствовать на семейных торжествах Форсайтов, имели возможность наблюдать восхитительное зрелище зрелище многочисленного семейства, принадлежавшего к верхушке среднего класса Она читала медленно, вдумчиво, позволяя словам уводить себя в другой мир мир, где были сады, дома, семьи, ссоры и примирения, где жизнь текла по иным законам, где не было станции и Юпитера за иллюминатором.

Через час она отложила книгу и погасила свет. В темноте она прислушивалась к гулу вентиляции и думала о сигнале. О том, что где-то там, в темноте, что-то движется к ним. Может быть, спасение. Может быть, просто обломок. Но сигнал был, и это означало, что они не одиноки. Что где-то за пределами станции ещё существует движение, жизнь, надежда.

Она закрыла глаза. Спать не хотелось, но она заставила себя расслабиться сначала ступни, потом колени, потом бёдра, живот, плечи. Сон пришёл незаметно, как волна, набегающая на берег, и утянул её в темноту, в которой не было ни снов, ни тревог, ни мыслей только дыхание, ровное и спокойное, как гул систем жизнеобеспечения.

За иллюминатором Юпитер вращался всё так же величаво и медленно. А где-то на расстоянии в сотни миллионов километров слабый сигнал пробивался сквозь помехи, и радиоволны несли его к станции весть о том, что, возможно, они не забыты. Возможно. Только возможно. Но пока и этого было достаточно.

Глава 5. День, когда мы ждали.

Она проснулась до сигнала.

Это уже становилось привычкой лежать в темноте, глядя в потолок с его трещинами, и ждать, когда мелодия заполнит каюту. Но сегодня мелодия прозвучала вовремя, в шесть ноль-ноль, и это показалось Айрин хорошим знаком. Маленькая победа над хаосом. Система оповещения работала, техотдел справился со сбоем, и мир снова функционировал так, как должен.

Она встала, опустила босые ноги на тёплый пол и вдруг замерла, поражённая странным чувством. Что-то было не так. Не снаружи внутри неё самой. Она прислушалась к себе и поняла: это было ожидание. То, чего она не испытывала уже много месяцев, лёгкое, почти забытое волнение, похожее на то, что бывает в детстве перед праздником, когда ещё не знаешь, какой подарок принесут, но уже предвкушаешь. Сигнал. Тот самый сигнал, о котором вчера рассказала Элис. Он всё менял. Он не давал гарантий, не обещал спасения, но он разрушал абсолютность тишины, и одно это уже было драгоценно.

Душ. Вода всё та же, с металлическим привкусом, но сегодня Айрин почти не замечала его. Она стояла под тёплыми струями, закрыв глаза, и мысленно представляла себе этот сигнал как он идёт сквозь пространство, слабый, прерывистый, но упрямый, как сердцебиение кого-то, кто ещё жив. Может быть, это грузовик. Может быть, на его борту есть люди. Может быть, они везут не только топливо и запчасти, но и новости о том, что произошло на Земле. Может быть, через несколько дней или недель они увидят человеческие лица, которых не видели много лет, услышат голоса, которых не слышали никогда. Может быть, кто-то из тех, у кого закончился контракт, сможет вернуться обратным рейсом на Землю. Может даже она?

Она одёрнула себя. Нельзя слишком многого ждать. Слишком большие ожидания приводят к слишком большим разочарованиям. Доктор Шарма, наверное, назвал бы это защитным механизмом она сама называла это просто здравым смыслом.

Комбинезон, молния, нашивка А. Маклейн, отдел ДБА-К. Она оделась и вышла в коридор. Галерея в этот утренний час была оживлённее, чем все последние дни, и это тоже было следствием сигнала. Люди вышли из своих кают, словно сама весть о том, что в космосе что-то движется к ним, разбудила их от спячки. Айрин шла, обмениваясь приветствиями, и замечала перемены в лицах. Вчера они были серыми, отстранёнными, погружёнными в себя. Сегодня в них появился интерес слабый, осторожный, но интерес.

В столовой у стойки раздачи собралась небольшая очередь такого не было уже давно. Патрик едва успевал накладывать порции, но вид у него был счастливый.

Айрин! окликнул он её. Ты слышала? Сигнал! Настоящий сигнал!

Слышала, она улыбнулась. Что на завтрак?

Сегодня праздничное меню, он подмигнул. Блины из водорослевой муки с джемом из гидропонной малины. Лина лично просила передать, что малина её особенное достижение, она работала над ней два года, и вот наконец урожай.

Малина? Айрин удивилась. Настоящая?

Настоящая малина, Айрин. Мелкая, но сладкая. Попробуй.

Она взяла поднос и села за свой столик. В иллюминаторе Юпитер был всё так же зеленоват по краям вчерашний оттенок морской волны не исчез, а стал, кажется, глубже. Может быть, это какое-то сезонное изменение в атмосфере? Или игра света? Она не знала и не хотела сейчас думать об этом. Блины были вкусными, малиновый джем почти как настоящий, с той особенной кислинкой, которую не может воспроизвести ни один синтезатор.

За её столик без приглашения села Лина. Она сияла буквально сияла, как человек, который только что получил лучшее известие в своей жизни.

Ты пробовала малину? спросила она с порога.

Пробую прямо сейчас. Это великолепно.

Я знаю! Лина рассмеялась. Прости, я нескромна. Но я правда счастлива. Два года! Два года я возилась с этой малиной подбирала спектр освещения, состав почвы, режим полива. И вот она дала ягоды. Пусть маленькие, пусть не такие ароматные, как на Земле, но ягоды! На орбите Юпитера! Ты понимаешь, что это значит?

Что у нас теперь есть малина, улыбнулась Айрин.

Это значит, что мы можем адаптировать что угодно! Любые земные растения! Будут расти целые грядки ягод, овощей, фруктов, яблоневые сады правда, для яблонь понадобится больше места. Но мы же говорили с Максом о расширении модуля, помнишь?

Помню, сказала Айрин. Ты всё ещё думаешь об этом?

Больше, чем раньше. Особенно теперь. Лина наклонилась к ней и понизила голос: Ты слышала про сигнал, да? Грузовик? Если он придёт, у нас будут ресурсы для расширения. А если даже не придёт мы всё равно должны строить. Понимаешь? Потому что, когда люди строят, они живут. А когда перестают строить умирают. Даже если продолжают дышать.

Айрин посмотрела на неё с любопытством. Лина была моложе её лет двадцать восемь, но в её словах звучала мудрость, которая даётся не возрастом, а каким-то внутренним устройством души.

Откуда ты такая взялась? спросила она, качая головой.

Из Новосибирска, Лина снова рассмеялась. Это в России, если ты не знала.

Я знала. Просто удивляюсь, как ты умудряешься сохранять оптимизм, когда всё вокруг она не договорила.

Когда всё вокруг катится к чёрту? Лина стала серьёзной. Я не знаю, Айрин. Может быть, это глупость. Может быть, это защита. Но я смотрю на свои растения как они тянутся к свету, как они растут, несмотря ни на что, и думаю: если какая-то травинка может расти в этих условиях, то и я смогу жить. Это не философия. Это просто пример.

Хороший пример, сказала Айрин.

Приходи сегодня вечером в гидропонику, предложила Лина. У нас там сейчас цветёт жасмин. Я заварила чай с его лепестками не поверишь, какой аромат. Приходи, я угощу.

Постараюсь.

Лина упорхнула, оставив после себя лёгкий запах зелени того самого нового сорта тархуна, который она выращивала месяц назад. Айрин допила кофе и направилась в ангар.

По дороге она думала о словах Лины. Если какая-то травинка может расти, то и я смогу. Это было просто и одновременно глубоко. Может быть, их станция была такой же травинкой тонкой, уязвимой, но упрямой. Может быть, все они были такими травинками.

В ангаре царило необычное оживление. Карлос, Рэй и Мириам стояли у общего пульта, что-то обсуждая, и, когда Айрин вошла, одновременно повернулись к ней.

Босс, есть новости, сказал Карлос. Ретранслятор добрался до места.

И?

И нашёл Ахилла-три, Карлос сделал драматическую паузу. Живого. Почти.

Что значит почти?

Аппарат функционирует, но в аварийном режиме. Как мы и предполагали, его зажало льдом на Европе был разлом, и Ахилл провалился в трещину. Антенна повреждена, поэтому он не мог передавать данные. Но системы работают, и данные он записывал. Вся научная информация за последние двое суток цела.

И мы можем её получить?

Ретранслятор уже принимает пакеты. Медленно, но принимает. Через пару часов у нас будет полный объём.

Айрин выдохнула с облегчением. Потеря Ахилла-три была одной из тех угроз, которые дамокловым мечом висели над отделом. Беспилотники были незаменимы производить новые на станции не могли, а каждый потерянный аппарат означал не только сокращение научной программы, но и моральный удар по команде. Теперь Ахилл был спасён пусть пока не физически, но хотя бы информационно.

Отличная работа, сказала она. Карлос, передай благодарность ночной смене. Мириам, займёшься обработкой данных, когда они поступят.

Принято, кивнула Мириам. Она выглядела намного лучше, чем вчера, слёзы высохли, глаза снова стали внимательными.

И ещё, Айрин помедлила. Я хочу, чтобы мы провели полную ревизию всех аппаратов. Сегодня же. Каждого из тридцати двух. Мне нужны точные данные по износу узлов, по остатку ресурса, по прогнозируемым отказам. Мы должны знать, на чём стоим.

Готовим отчёты, кивнул Рэй. Два слова для него это была почти речь.

День развернулся перед ней во всю свою рабочую ширь. Айрин погрузилась в телеметрию, проверяя каждый аппарат, каждую систему, каждый винтик на этих далёких машинах, которые ползали по спутникам Юпитера, ничего не зная о драме, разворачивающейся на орбитальной станции. Цифры текли по экранам температура, давление, износ, заряд, и она читала их, как читают книгу, в которой каждая строка может скрывать либо спасение, либо приговор.

Гектор-1 износ буровой коронки 72%, ресурс ходовой части 58%, прогноз требуется замена шасси через три месяца.

Гектор-4 всё ещё нестабильная телеметрия, вулканические помехи на Ио продолжаются.

Одиссей-1 норма, норма, норма.

Ахилл-1 бурение скважины Г-одиннадцать завершено, результаты обнадёживающие, содержание редкоземельных выше ожидаемого.

И так далее, строка за строкой, цифра за цифрой. Тридцать два аппарата. Тридцать две судьбы если можно так говорить о машинах. Но для Айрин они были больше чем машины. Они были её руками, протянутыми к далёким мирам. Её глазами, смотрящими на ледяные равнины Европы и огненные поля Ио. Её присутствием в тех местах, где она никогда не будет.

В полдень к ней подошла Мириам уже не заплаканная, а сосредоточенная и почти воодушевлённая.

Я обработала первичные данные с Ахилла-три, сказала она. Там есть кое-что интересное. Очень интересное.

Что именно?

Пробы льда с глубины четырёх километров. Спектральный анализ показывает наличие органических соединений. Сложных. Очень сложных.

Айрин затаила дыхание. Органические соединения на Европе. Это могло значить всё, что угодно, или не значить ничего. Но само слово органический звучало как музыка.

Ты уверена?

Данные проверены дважды. Конечно, нужна дополнительная верификация, но первичный анализ говорит о наличии аминокислот. Не просто углеводородов аминокислот. Ты понимаешь?

Понимала. Понимала лучше, чем кто-либо. Аминокислоты были строительным материалом для белков. Белки для жизни. Если на Европе, под многокилометровой коркой льда, в тёмном океане, существовали аминокислоты значит, там могла существовать жизнь. Не разумная, не цивилизация но жизнь. Вторая жизнь в Солнечной системе.

Это нужно немедленно передать в научный отдел, сказала она. Надо еще раз все перепроверить.

Понимаю, Мириам кивнула. Но всё равно это же невероятно.

Невероятно, согласилась Айрин. И подумала о том, что станция, возможно, погибнет через двадцать месяцев, а её обитатели прямо сейчас делают открытие, которое могло бы изменить всю науку Земли. Если бы Земля ещё слушала.

Обед пришёл незаметно. В столовой было людно и шумно так шумно, как не было уже много недель. Люди делились новостями: сигнал, Ахилл, органические соединения на Европе, малина Лины. Айрин взяла суп (грибной, из гидропонных грибов) и села за столик, за которым уже сидел Макс. Он был необычно молчалив и задумчиво помешивал ложкой в тарелке.

Что-то не так? спросила она.

Всё не так, ответил он, не поднимая глаз. И одновременно всё почти хорошо. Понимаешь?

Не очень.

Я пытаюсь составить план распределения ресурсов на случай, если грузовик не придёт, сказал он. И одновременно на случай, если он придёт. Два плана. Два разных будущих. И я не знаю, какой из них реализуется. Я всегда был логистом, Айрин. Я привык работать с точными данными. А тут полная неопределённость.

Сигнал даёт надежду.

Сигнал даёт надежду, согласился Макс. Но я не могу строить логистику на надежде. Надежда не ресурс. Она не хранится на складе. Её нельзя распределить по ведомостям.

Ты слишком практичен, улыбнулась Айрин.

Я логист, повторил он. Это профессиональное. Но знаешь, что я тебе скажу? Даже я, со всей своей практичностью, сегодня чувствую что-то странное. Как будто в груди что-то отпустило. Как будто я держал гайку закрученной до предела, а теперь ослабил на пол-оборота.

Это и есть надежда, сказала Айрин. Она не хранится на складе, но она работает.

Они доели обед в молчании, которое было почти уютным. Потом Макс ушёл проверять свои запасы и балансы, а Айрин ещё немного посидела, глядя в иллюминатор. Юпитер был всё так же зеленоват. Она подумала, что никогда не видела его таким, и это её тревожило не само изменение цвета, а то, что она не знала его причины. Словно планета подавала им сигнал, который они не могли расшифровать.

После обеда она направилась в навигационную рубку ей нужно было обсудить с Хансом график коррекций. Рубка находилась в верхней части станции, откуда открывался панорамный вид на пространство вокруг: звёзды, Юпитер, его спутники, редкие огоньки далёких кораблей. Сегодня, кроме Ханса, в рубке был Танака он сидел за пультом связи, не отрывая глаз от экрана, и его лицо было бледным от усталости, но сосредоточенным.

Добрый день, Айрин, сказал Ханс, поднимая голову от своих расчётов. Пришли обсудить орбиту?

И её тоже. Но сначала сигнал. Есть что-то новое?

Танака обернулся. Под его глазами залегли тёмные круги третьи сутки почти без сна, но взгляд был острым и ясным.

Сигнал усилился, сказал он. Немного, на доли процента, но усилился. Это значит, что источник приближается. Я смог примерно определить расстояние около двух астрономических единиц. Это далеко, очень далеко. Но оно сокращается.

Сколько времени понадобится, чтобы достичь нас?

Если это корабль класса грузовой-4, как мы предполагаем, и, если он движется на стандартной скорости, около двух месяцев. Может быть, чуть больше. Всё зависит от траектории и от того, насколько он загружен.

Два месяца. Это был срок. Конкретный, осязаемый срок, за который что-то должно произойти. Айрин почувствовала, как в груди снова шевельнулось то самое чувство лёгкое, почти забытое волнение.

А можно ли как-то ускорить процесс? спросила она. Отправить сигнал ему навстречу, запросить его статус?

Мы пытаемся, ответил Танака. Но наши передатчики не рассчитаны на такую дальность в текущем режиме. Они были спроектированы для связи через ретрансляторы, а ретрансляторы он осёкся.

Молчат, закончил за него Ханс.

Молчат, подтвердил Танака. Ретрансляторы на Марсе, на орбите Венеры, на астероидных станциях все они работают в автоматическом режиме, но не передают сигналов с Земли. Это замкнутый круг: чтобы узнать, что случилось, нам нужна связь. Для связи нужны ретрансляторы. Ретрансляторы не передают чужой сигнал, а свой не могут, они только ретрансляторы.

Он замолчал, и в рубке повисла тишина только гул приборов и мерный писк какого-то датчика.

Но мы ждём, сказал наконец Танака. Мы ждали полтора года. Подождём ещё два месяца.

Айрин подошла к Хансу, который уже развернул на экране схему орбитальных коррекций. Схема была красивой орбита станции была отмечена тонкой красной линией, а векторы коррекций синими стрелками, которые отходили от неё в разные стороны, как лучи от звезды.

Как дела? спросила она.

Двигатели работают, ответил Ханс. Вчерашняя коррекция прошла успешно. Но я хочу, чтобы ты понимала: мы теряем высоту быстрее, чем раньше. Каждая коррекция теперь требует больше энергии. И каждая коррекция это ещё немного топлива, которого у нас всё меньше.

Ты говорил о двадцати месяцах.

Двадцать месяцев при условии, что мы продолжим в том же режиме. Но если частота коррекций возрастёт, срок сократится. Может быть, до восемнадцати. Может быть, до шестнадцати.

Шестнадцать месяцев. Эта цифра казалась неправдоподобно маленькой. Айрин представила себе календарь лист за листом, месяц за месяцем, и он вдруг стал угрожающе тонким.

Есть ли способ замедлить снижение без коррекций? спросила она.

Есть один, Ханс задумчиво потёр подбородок. Мы можем сбросить балласт. Любые ненужные модули, которые можно отделить от станции. Это уменьшит массу и, соответственно, гравитационное воздействие. Но это крайняя мера.

Какие модули?

Внешние складские платформы, некоторые научные контейнеры, возможно, даже один из старых шлюзов, который почти не используется. Всё это масса, которая тянет нас вниз.

Айрин кивнула. Это имело смысл жестокий, но практичный смысл. Отсекать ненужное, чтобы спасти необходимое. Старый как мир принцип выживания.

Когда ты планируешь предложить это капитану? спросила она.

Когда станет точно известно, что грузовик не придёт. Раньше я не хочу сеять панику.

Понимаю. Спасибо, Ханс.

Она покинула рубку и направилась обратно в ангар. По дороге её мысли текли в двух направлениях одновременно. С одной стороны сигнал, грузовик, возможность спасения. С другой шестнадцать месяцев, сбрасывание балласта, точка невозврата. Эти две реальности существовали параллельно, как две орбиты, которые могут никогда не пересечься. И никто на станции не знал, какая из них окажется настоящей.

В ангаре Мириам заканчивала обработку данных с Европы. Её лицо выражало ту особую сосредоточенность, которая бывает у людей, нашедших что-то важное и боящихся спугнуть это неосторожным движением.

Я перепроверила аминокислоты, сказала она, не отрываясь от экрана. Это точно они. Восемнадцать различных соединений, из которых шесть протеиногенные. Знаешь, что это значит?

Что там может быть жизнь.

Что там может быть жизнь, повторила Мириам. Не просто органика, а настоящая, потенциальная жизнь. Если бы мы могли доставить пробы на Землю в нормальную лабораторию если бы Земля

Она замолчала. Земля молчала уже полтора года, и говорить о том, чтобы доставить туда что-то, было почти так же бессмысленно, как мечтать о полёте к другой звезде.

Но мы здесь, сказала Айрин. И мы можем продолжать исследования. Даже если Земля не узнает мы узнаем. Это важно.

Важно, кивнула Мириам. Это, наверное, самое важное, что я сделала в своей жизни.

Вечером, после долгого дня, Айрин не пошла сразу в каюту. Она вспомнила приглашение Лины и направилась в гидропонный модуль.

Гидропоника располагалась в модуле Б-3 просторном, залитом ярким светом помещении, которое можно было бы назвать чудом, если бы чудо было заключёно в пластик и металл. Здесь, под лампами полного спектра, рядами стояли стеллажи с растениями: салат, петрушка, укроп, базилик, мята, тархун, томаты, перцы, клубника, малина и дальше, в глубине, экспериментальные грядки с экзотическими культурами, которые Лина пыталась адаптировать к условиям станции.

Лина встретила её у входа с чашкой чая в руках. От чашки поднимался тонкий, сладковато-пряный аромат жасмин.

Ты пришла! обрадовалась она. Я боялась, что ты забудешь. Проходи, садись. Вот сюда, на скамейку. Это моё любимое место здесь лучше всего пахнет.

Айрин села на скамейку, которая была сделана из какого-то подручного материала кажется, из старых транспортировочных ящиков. Вокруг неё шелестели листья, жужжали лампы, пахло землёй и зеленью, и на мгновение она почти поверила, что находится на Земле где-нибудь в теплице, в летний день, когда за стеклом шумит дождь.

Нравится? спросила Лина, присаживаясь рядом.

Очень. Я давно здесь не была.

Люди забывают сюда приходить, сказала Лина задумчиво. У всех свои дела, свои заботы. А мне кажется, что это самое важное место на станции. Не реакторная, не навигационная рубка, не ангар с беспилотниками. Здесь. Потому что здесь растёт жизнь.

Ты философ, сказала Айрин, отпивая чай. Жасмин действительно был хорош тонкий, нежный, почти невесомый.

Я биолог, поправила Лина. Но да, наверное, немножко философ. Когда каждый день смотришь, как из семечка появляется росток, как он тянется к свету, как он преодолевает сопротивление почвы, начинаешь думать о вещах, о которых раньше не думала.

Например?

Например, о том, что жизнь это упрямство. Просто упрямство. Желание быть. Вопреки всему. Вопреки вакууму, радиации, холоду, отсутствию света. Вопреки одиночеству. Жизнь всё равно находит способ. И мы часть этого.

Айрин молча пила чай. Она смотрела на ряды растений зелёных, живых, тянущихся к свету, и думала о том, что Лина права. Жизнь это упрямство. Они все здесь были упрямцами, иначе не продержались бы столько.

Как ты думаешь, грузовик придёт? спросила Лина тихо.

Не знаю, честно ответила Айрин. Но сигнал это уже хорошо.

А если не придёт что тогда?

Айрин молчала долго. Жасминовый чай остывал в чашке. Листья базилика шелестели под слабым ветерком от системы вентиляции. Где-то в глубине модуля капала вода размеренно, ритмично, как метроном.

Тогда мы будем жить дальше, сказала она наконец. Как твои растения. Вопреки.

Лина улыбнулась грустно, но светло.

Хороший ответ. Я запомню его.

Они посидели ещё немного в тишине, нарушаемой только шелестом листьев и капаньем воды. Потом Айрин поднялась и пошла к себе в каюту.

Коридоры станции в этот вечерний час были тихи и пустынны. Люди разошлись по каютам, и только гул вентиляции сопровождал её шаги. Она шла и думала о том, что сегодня был особенный день. День, когда надежда та самая, которая не хранится на складе, вдруг стала осязаемой. Не гарантией спасения, нет. Но возможностью. Всего лишь возможностью. И этой возможности было достаточно, чтобы сделать шаг, потом другой, потом третий.

В каюте она полила базилик (он заметно вырос за эти дни и теперь образовал пышный кустик), сняла комбинезон и переоделась в рубашку. Села на койку и взяла книгу Норвежский лес, открыла на середине и прочла несколько страниц о том, как герой вспоминает свою юность и девушку, которую любил. О том, как память сохраняет не события, а чувства. О том, что прошлое всегда с нами, даже когда мы думаем, что забыли его.

Она закрыла книгу и погасила свет. В темноте запах базилика смешивался с ароматом жасмина, который всё ещё держался на её губах, и создавал странную, почти гипнотическую композицию. Айрин лежала, глядя в потолок с его знакомыми трещинами, и прислушивалась к гулу систем жизнеобеспечения.

Завтра будет новый день. Завтра они продолжат ждать сигнал. Завтра они продолжат работу. Завтра.

Где-то далеко-далеко, на расстоянии в две астрономические единицы, слабый сигнал пробивался сквозь помехи. Он нёс в себе то ли спасение, то ли разочарование, то ли что-то совсем иное, чего они пока не могли представить. Но он был. И пока он был, можно было спать спокойно.

Айрин закрыла глаза. Сон пришёл быстро глубокий, спокойный, без сновидений. Только один раз, на грани между явью и сном, ей показалось, что она слышит голос далёкий, тихий, почти неразличимый. Он говорил с ней, но слов было не разобрать. Может быть, это был сигнал. Может быть просто шум в системе вентиляции. Может быть её собственное воображение, которое от долгого молчания начинало создавать голоса из ничего.

Но во сне она улыбнулась. Потому что даже ненастоящие голоса были лучше, чем тишина.

Глава 6. День, когда надежда ушла.

Сигнал побудки прозвучал ровно в шесть, но Айрин уже не спала. Она лежала в темноте с открытыми глазами и смотрела в потолок, где сетка микротрещин, казалось, стала за ночь гуще. Может быть, ей просто казалось. Может быть, трещины действительно множились как и всё на этой станции, они подчинялись медленному, неумолимому износу. Она думала об этом отстранённо, словно речь шла не о её доме, а о каком-то абстрактном объекте, существующем отдельно от неё.

Проснулась она за час до сигнала в пять, судя по дисплею нейроинтерфейса. Проснулась резко, будто кто-то толкнул её в плечо, хотя в каюте никого не было. Сердце колотилось быстро-быстро, а во рту стоял тот самый металлический привкус, который преследовал её в последние недели. Она села на койке, обхватила колени руками и долго сидела так, прислушиваясь к гулу систем жизнеобеспечения. Гул был ровным. Даже слишком ровным как дыхание спящего человека, которое может в любой момент остановиться.

Она знала. Ещё до того, как сигнал побудки заполнил каюту своей спокойной, почти равнодушной мелодией, она знала, что что-то случилось. Не потому, что слышала новости или читала отчёты, просто чувствовала. Так чувствуют приближение грозы за много часов до того, как первые тучи появляются на горизонте. Так чувствуют беду, когда она ещё только собирается где-то в отдалении, но уже посылает вперёд себя невидимые волны тревоги.

Душ. Вода всё та же оборотная, с металлическим привкусом, который сегодня казался особенно резким. Айрин долго стояла под струями, закрыв глаза и позволяя воде стекать по плечам, по спине, по бёдрам. Она думала о том, что вода на станции проходит через семь степеней очистки и возвращается обратно замкнутый цикл, совершенный, как математическая формула. Но даже в совершенной формуле может быть ошибка. Даже в самой надёжной системе может быть сбой. За восемь лет она усвоила это лучше, чем любой учебник физики.

Комбинезон. Молния заедала сильнее обычного на середине пришлось дёрнуть трижды, прежде чем она пошла вверх. Айрин одёрнула ткань, поправила нашивку на кармане и вышла в коридор.

Галерея встретила её тишиной. Не той обычной утренней тишиной, когда люди ещё просыпаются и только начинают выползать из кают, а какой-то иной, глубокой, почти осязаемой. Словно станция затаила дыхание. Лампы дневного света гудели под потолком, но сегодня их гул казался ниже, тревожнее, будто они тоже чувствовали что-то изменилось.

В столовой было непривычно пусто. Всего несколько человек сидели за столиками, уткнувшись в свои подносы и не разговаривая друг с другом. Патрик за стойкой раздачи выглядел так, словно не спал всю ночь: под глазами залегли тени, а его обычная спокойная улыбка исчезла, сменившись выражением растерянности.

Доброе утро, сказала Айрин, подходя.

Доброе, ответил он, но голос прозвучал глухо, безжизненно. Сегодня овсянка с яблочным пюре. Кофе есть. Цикорий ещё остался, но ванили нет.

Что случилось, Патрик?

Он поднял на неё глаза, и в них она увидела то, чего не видела уже много месяцев с тех самых пор, как связь с Землёй прервалась окончательно. Страх. Чистый, незамутнённый страх, который нечем замаскировать.

Сигнал, сказал он тихо. Он пропал.

Что?

Сегодня ночью. Танака сидел в рубке, отслеживал его. Сигнал был стабильным, даже усиливался. А потом просто исчез. Как будто кто-то выключил его. Танака пытался восстановить ничего. Все частоты пусты.

Айрин стояла, держа поднос в руках, и чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо опускается как лифт, у которого оборвался трос. Две астрономические единицы. Два месяца. Слабый, но упрямый сигнал, который давал им надежду. И теперь ничего.

Когда это случилось? спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Около трёх часов ночи. Танака сразу сообщил Элис, Элис капитану. Они провели экстренное совещание, но он развёл руками. Ничего нельзя сделать. Сигнала нет.

Она взяла поднос и села за свой столик. Юпитер в иллюминаторе был всё так же зеленоват по краям, и теперь этот зелёный оттенок казался ей не красивым, а зловещим как гниль, расползающаяся по телу планеты. Овсянка была безвкусной. Кофе горьким, несмотря на цикорий. Но она ела и пила, потому что нужно было поддерживать силы, потому что тело требовало топлива, как двигатели требовали горючего.

В столовую вошла Элис. Она двигалась медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Её коротко стриженные седые волосы были взъерошены, а лицо бледное, с красными пятнами на щеках выражало ту особую смесь усталости и отчаяния, которая бывает у людей, долго державшихся и наконец сломавшихся. Она взяла чай (только чай, без всего) и села напротив Айрин без приглашения.

Ты уже знаешь, сказала она. Это был не вопрос.

Патрик сказал.

Элис обхватила чашку обеими руками, словно пыталась согреться, хотя в столовой было тепло.

Я просидела в рубке с трёх до шести, сказала она тихо. Мы с Танакой проверили всё. Все частоты. Все диапазоны. Все ретрансляторы. Мы даже попытались отправить запрос навстречу тому месту, где был сигнал. Ничего. Как будто его никогда не было.

Может быть, просто поломка передатчика на том корабле? предположила Айрин, цепляясь за соломинку. Может быть, он просто временно замолчал, но продолжает двигаться?

Может быть, сказала Элис без всякой надежды в голосе. Может быть, всё, что угодно. Но я больше не могу верить в может быть, Айрин. Я устала. Я так устала.

Она замолчала, глядя в чашку. Её пальцы, длинные и тонкие, дрожали, и чай выплёскивался через край, оставляя мокрые следы на пластиковой поверхности стола.

Танака слёг, продолжала она тихо. Буквально. Когда сигнал пропал, он просидел у пульта до пяти утра, а потом просто отключился. Не уснул именно отключился, как лампочка, когда перегорает. Доктор Шарма дал ему снотворное и уложил в лазарет. Говорит, нервное истощение. Трое суток без нормального сна, и такой удар.

Бедный Танака, сказала Айрин искренне. Она представила себе этого человека молодого ещё, лет тридцати пяти, японца из Осаки, который когда-то пришёл в отдел связи стажёром, а теперь стал главным оператором. Он был тем, кто день за днём, неделю за неделей, месяц за месяцем слушал тишину. И когда тишина наконец нарушилась, а потом снова вернулась, это сломало его.

Мы все держимся на волоске, сказала Элис. Просто одни это показывают, а другие прячут. Танака не смог спрятать.

Она отпила чай и посмотрела в иллюминатор. Юпитер вращался всё так же медленно и величественно, и зелёная дымка по его краям казалась теперь почти чёрной.

Знаешь, что самое страшное? спросила она. Не то, что сигнал пропал. А то, что теперь мы снова ничего не знаем. Снова тишина. Снова пустота. Мы ждали так долго, потом получили надежду, потом потеряли её. Это хуже, чем если бы сигнала не было вовсе.

Нет, сказала Айрин твёрдо. Это не хуже. У нас были три дня надежды. Три дня, когда люди улыбались, разговаривали, строили планы. Патрик пекл блины с малиной. Макс составлял два плана на случай, если грузовик придёт, и на случай, если нет. Мы жили эти три дня, Элис. По-настоящему жили.

Элис подняла на неё глаза. В них стояли слёзы не пролившиеся, но близкие к тому.

Ты правда так думаешь?

Я правда так думаю.

Элис вытерла глаза тыльной стороной ладони и слабо улыбнулась впервые за всё утро.

Ты странная женщина, Айрин Маклейн. Инженер с душой священника.

Просто инженер, сказала Айрин. Просто человек.

Элис допила чай, поднялась и пошла к выходу. У дверей она обернулась.

Я иду в лазарет, к Танаке. Потом обратно в рубку. Кто-то должен продолжать слушать. Даже если слушать нечего.

Она ушла, и Айрин осталась одна за столиком. Каша остыла, кофе остыл, но она продолжала сидеть, глядя в иллюминатор и думая о том, что только что сказала Элис. Инженер с душой священника. Это было неожиданное определение. Она никогда не считала себя человеком, способным утешать. Но сегодня у неё получилось. Может быть потому, что она сама нуждалась в утешении и, утешая другого, утешала себя.

В ангаре было тихо. Карлос сидел за пультом, откинувшись в кресле и закрыв глаза не спал, просто сидел, погружённый в свои мысли. Рэй, как всегда, работал, но его движения были медленнее обычного, словно он тоже чувствовал тяжесть этого дня. Мириам стояла у своего монитора, и по её лицу было видно, что она знает сигнал пропал.

Доброе утро, сказала Айрин, занимая своё рабочее место.

Доброе, босс, ответил Карлос, не открывая глаз. Слышал, у нас новости.

Да.

Дерьмовые новости.

Да.

Он наконец открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде была та же растерянность, что у Патрика, что у Элис, что, наверное, у всех на станции этим утром.

Знаешь, я ведь почти поверил, сказал он. Глупо, да? Инженер, который имеет дело с фактами и цифрами, и вдруг поверил в чудо. В то, что грузовик придёт, что всё наладится, что мы вернёмся на Землю или хотя бы продержимся, пока не придумаем что-то ещё. Я почти видел этот грузовик. Представлял, как он стыкуется со станцией, как открывается люк, как оттуда выходят люди и говорят: Мы пришли. Всё в порядке. Земля жива.

Это не глупо, сказала Айрин. Это по-человечески.

Наверное, он вздохнул и сел прямо. Ладно. Работа не ждёт. Что у нас сегодня?

Ревизия. Я хочу закончить её к вечеру. До единого аппарата. Мне нужны точные цифры по износу, ресурсу, прогнозируемым отказам.

Будет сделано.

Работа пошла. Айрин погрузилась в рутину, и рутина спасла её как спасала уже много раз прежде. Когда руки заняты, когда цифры бегут по экрану, когда нужно принимать решения, мозг не успевает прокручивать одни и те же мысли. Но сегодня мысли всё равно прорывались через барьеры концентрации, через защитные редуты профессиональной сосредоточенности. Они просачивались, как вода через трещины в плотине, и каждая такая мысль была горькой.

Сигнал пропал.

Они ждали столько времени. Потом три дня жили с надеждой. А теперь снова ничего.

Грузовик, возможно, всё ещё где-то там, в темноте, но его молчание теперь стало таким же абсолютным, как молчание Земли. Два молчания вместо одного. Два неизвестных вместо одного. И время, которое течёт сквозь пальцы, как песок, и его всё меньше.

В десять часов в ангар зашёл Макс. Он был в том состоянии сдержанной ярости, которое Айрин уже видела у него раньше, когда он говорил о нехватке запчастей и невозможности их восполнить. Но сегодня ярость была направлена не вовне, а внутрь, словно он злился на самого себя за то, что позволил себе надеяться.

Ты уже знаешь? спросил он, даже не поздоровавшись.

Знаю.

Я пересмотрел планы, он бросил на её пульт прозрачный планшет с таблицами. Теперь у нас один план. Без грузовика. Приоритеты: топливо для двигателей коррекции первое, воздушные фильтры второе, буровые коронки третье. Всё остальное по остаточному принципу.

Что с топливом?

Плохо. Расход растёт, Ханс тебе объяснит детали. Но суть проста: каждая коррекция съедает больше горючего, чем предыдущая. Если мы ничего не предпримем, через шестнадцать-восемнадцать месяцев топливо закончится. После этого коррекции станут невозможны. Дальше снижение, вход в атмосферу, разрушение станции. Точка.

Он произнёс это будничным тоном, словно речь шла о поставках канцелярских принадлежностей, а не о жизни и смерти пятидесяти человек. Но Айрин слышала за этим тоном то, чего не было в словах: отчаяние, которое Макс пытался спрятать за профессиональной терминологией.

Что говорит Ханс? спросила она.

Ханс говорит, что есть вариант со сбросом балласта. Внешние складские платформы, научные контейнеры, старый шлюз номер три всё, что можно отсоединить. Это уменьшит массу станции и снизит гравитационное воздействие. По расчётам, это может дать нам дополнительные три-четыре месяца.

Не так много.

Но лучше, чем ничего. Мы обсуждали это с капитаном сегодня утром, после того как Элис сообщила про сигнал. Капитан дал предварительное согласие. Если в ближайшие недели ничего не изменится, начнём демонтаж.

А люди? спросила Айрин. Как они это воспримут?

Плохо, честно сказал Макс. Уже сейчас плохо. Ты видела столовую? Люди перестали разговаривать. Некоторые вообще не вышли на смену. Шарма говорит, что у него полно пациентов с жалобами на бессонницу, тревожность, депрессию. Танака в лазарете. Ещё трое в списке на психологическое наблюдение. Мы теряем не только топливо и запчасти, Айрин. Мы теряем людей. Не физически морально. А это иногда страшнее.

Он взял планшет, развернулся и вышел из ангара всё той же быстрой, дёрганой походкой. Айрин смотрела ему вслед и думала о том, что Макс один из тех, кто держится из последних сил. Он не позволяет себе сломаться, потому что знает: если он сломается, сломается всё снабжение, а за ним и станция. Он как одна из тех опорных балок, на которых держится конструкция. Убери одну и всё рухнет.

Она вернулась к работе. Цифры текли по экранам, и она читала их, внося в сводную таблицу данные по каждому аппарату.

Гектор-1 износ коронки семьдесят четыре процента, ресурс ходовой части пятьдесят семь процентов.

Гектор-4 нестабильная телеметрия, помехи усиливаются.

Одиссей-5 коронка адаптирована, бурение возобновлено, но износ растёт быстрее расчётного.

Ахилл-3 связь восстановлена через ретранслятор, данные поступают с задержкой, аппарат обездвижен во льду, но функционирует.

И так далее строка за строкой, цифра за цифрой. Тридцать два аппарата. Тридцать две маленькие жизни, которые продолжались, несмотря ни на что. Они не знали о сигнале, не знали о его исчезновении, не знали о том, что станция снижается, а топливо кончается. Они просто бурили, копали, анализировали делали то, для чего были созданы. И в этом было что-то успокаивающее. Что-то, напоминающее о смысле работы, которая не зависит от внешних обстоятельств.

В полдень Айрин взяла перерыв и пошла в столовую. Обед сегодня был простым рисовый суп с овощами из гидропоники, кусочек белкового хлеба, компот из яблок. Она взяла поднос и села за свой столик. В столовой было тихо, и эта тишина давила сильнее, чем любой шум. Люди ели молча, глядя в тарелки, избегая встречаться друг с другом глазами.

К ней подошёл доктор Шарма. Он выглядел уставшим даже больше, чем обычно под глазами залегли глубокие тени, а кожа приобрела сероватый оттенок, который бывает у людей, долго не видевших солнечного света.

Можно? спросил он, указывая на стул.

Конечно, доктор.

Он сел, поставил поднос с нетронутой едой и сложил руки перед собой.

Я только что от Танаки, сказал он. Он спит. Я дал ему сильное снотворное, он проспит до вечера, а потом, надеюсь, будет в состоянии хотя бы поесть. Физически он здоров, но нервная система истощена до предела. Ему нужен покой.

Вы можете ему помочь?

Я могу дать ему лекарства. Я могу обеспечить ему постельный режим и наблюдение. Но я не могу дать ему то, что ему действительно нужно, надежду. А без неё лекарства работают вполовину слабее.

Айрин отложила ложку. Аппетит пропал.

Доктор, как вы сами держитесь? спросила она. Вы слушаете жалобы, лечите тела и души, видите всё это отчаяние и продолжаете работать. Что вас держит?

Шарма посмотрел на неё долгим взглядом, в котором читалась мудрость, накопленная за долгие годы работы с людьми.

Я думаю о своём учителе, сказал он. Он был старым врачом в Мумбаи, работал в бесплатной клинике для бедных. Каждый день он видел страдания, болезни, смерть. Но он никогда не переставал верить, что его работа имеет значение. Он говорил: Если я могу облегчить боль хотя бы одного человека, значит, день прожит не зря. Я пытаюсь жить по тому же принципу. Если я могу помочь хотя бы одному человеку на этой станции значит, я здесь не напрасно.

И помогает?

Иногда да. Иногда нет. Сегодня не знаю. Танака спит, и это хорошо. Но когда он проснётся, ему придётся жить дальше. Как нам всем.

Он замолчал, глядя в иллюминатор. Юпитер вращался всё так же медленно, и его зелёная дымка, казалось, стала ещё темнее почти изумрудной, с вкраплениями чёрного.

Странный цвет, заметил Шарма. Я никогда не видел Юпитер таким. Вы не знаете, с чем это связано?

Нет. Ханс говорит, что это может быть сезонным атмосферным явлением. Или реакцией на какую-то активность в недрах планеты.

Или знаком, тихо сказал Шарма.

Знаком?

Простите, он слабо улыбнулся. Это моё индийское суеверие.

Хотелось бы верить, во что-то хорошее.

Я тоже хотел бы верить, сказал Шарма и поднялся. Спасибо за компанию, Айрин. Берегите себя.

Вы тоже, доктор.

Он ушёл, а она осталась сидеть над нетронутым супом, глядя в иллюминатор и думая о том, что сказал Шарма. Может быть, это было суеверие. Может быть просто совпадение. Но в этом было что-то, за что хотелось уцепиться, как за соломинку, как за слабый сигнал, который мог оказаться спасением, а мог и не оказаться.

После обеда она направилась в навигационную рубку. Ей нужно было обсудить с Хансом данные, которые передал Макс, и понять, сколько времени у них в действительности. Рубка была пуста только Ханс сидел за своим пультом, глядя на трёхмерную модель орбиты станции.

Айрин, сказал он, не оборачиваясь. Я ждал тебя.

Знал, что приду?

Предполагал. После новостей про сигнал все хотят знать точные цифры. Как будто цифры могут что-то изменить.

Он развернул на большом экране схему. Орбита станции была отмечена красной линией тонкой, почти невидимой. От неё отходили синие векторы коррекций, но теперь эти векторы были короче, чем на прежних схемах.

Я пересчитал всё с учётом падения тяги третьего двигателя и роста расхода топлива, сказал Ханс. При сохранении текущего режима у нас остаётся около семнадцати месяцев. Может быть, шестнадцать. Если сбросить балласт внешние платформы, контейнеры, старый шлюз масса станции уменьшится примерно на восемь процентов. Это даст нам ещё три-четыре месяца.

Итого двадцать месяцев максимум, подвела итог Айрин.

Да. Двадцать месяцев в лучшем случае. В худшем шестнадцать. После этого всё.

Он произнёс это всё без всякого выражения, но именно это отсутствие эмоций делало слово особенно страшным. Всё. Конец работы, конец ожидания, конец надежды. Просто всё.

Есть ли что-то, что мы ещё не попробовали? спросила Айрин.

Мы можем попробовать использовать топливо беспилотников, сказал Ханс. Его состав не оптимален для двигателей коррекции, но теоретически его можно адаптировать. Потребуется модификация топливной системы и дополнительные фильтры. Но даже если это удастся, мы получим лишь отсрочку может быть, месяц, может быть, два. Не больше.

Этого мало.

Да, согласился Ханс. Этого мало. Но другого у нас нет.

Она смотрела на схему, на красную линию орбиты, которая постепенно, незаметно для глаза, приближалась к верхним слоям атмосферы Юпитера. Двадцать месяцев. Шестьсот дней. За это время на Земле дважды распускались сады и дважды засыпали под снегом. За это время она сама научилась ползать, ходить, говорить. Но здесь, на орбите Юпитера, двадцать месяцев это был приговор. Отсроченный, но неумолимый.

Почему ты продолжаешь работать, Ханс? спросила она. Почему все мы продолжаем?

Он обернулся к ней. Его спокойные, как замёрзшие озёра, глаза встретились с её.

Потому что это единственное, что мы можем, сказал он. Мы не можем вернуть сигнал. Не можем заставить Землю говорить. Не можем притянуть грузовик из пустоты. Но мы можем работать. Делать свою работу так хорошо, как умеем. И, может быть, в этом и есть ответ.

На какой вопрос?

На вопрос, зачем мы живём.

Он снова отвернулся к экрану, и Айрин поняла, что разговор окончен. Она вышла из рубки и медленно пошла по коридору не в ангар, а просто куда глаза глядят. Мысли путались, и она позволила им течь свободно, не пытаясь их упорядочить.

Сигнал пропал. Земля молчала. Топливо кончалось. Станция снижалась. И среди всего этого люди, которые продолжали работать, выращивать малину, слушать космос, лечить больных. Люди, которые не сдавались даже тогда, когда сдаваться было бы естественнее всего.

Она думала о Лине и её растениях как они тянутся к свету, несмотря ни на что. О докторе Шарме и его принципе помощь хотя бы одному человеку делает день прожитым не зря. О Хансе с его спокойной, почти бесчувственной преданностью работе. О Танаке, который слушал тишину, пока не сломались нервы. О Максе, который составлял планы ресурсов, зная, что они, возможно, никогда не понадобятся. О Мириам, которая плакала вчера, а сегодня обрабатывала данные о возможной жизни на Европе. О Карлосе, который называл беспилотники моими железными ребятами. О Рэе, который почти не говорил, но делал свою работу с точностью, граничащей с искусством.

Все они все пятьдесят человек на станции были частью чего-то большего. Чего-то, что не измерялось в топливе, запчастях и метрах высоты. Чего-то, что доктор Шарма, может быть, назвал бы жизнью, а Лина упрямством.

Она шла по коридорам, и станция дышала вокруг неё гудела вентиляцией, тикала датчиками, шелестела трубами. Она была не просто механизмом. Она была домом. И дом этот, возможно, был обречён. Но пока он жил жили и они.

В каюту она вернулась поздно. Сняла комбинезон, переоделась в рубашку, полила базилик (он вырос ещё больше и теперь занимал уже полполки), села на койку и взяла книгу сегодня это был Грозовой перевал. Она открыла наугад и прочла о том, как Хитклифф стоит у могилы Кэтрин и говорит, что не может жить без неё, что его жизнь это её жизнь, а без неё только существование.

Она закрыла книгу и задумалась. Существование и жизнь разные вещи. Можно существовать и не жить. Можно жить даже на пороге смерти. Всё зависело от того, что ты делаешь, о чём думаешь, кого любишь. На станции были люди, которые просто существовали те, кто перестал выходить из кают, кто перестал разговаривать, кто смотрел в потолок и ждал конца. И были те, кто жил выращивал малину, слушал сигналы, бурил лёд, лечил больных, писал отчёты, говорил доброе утро и улыбался, даже когда улыбаться не было сил.

Она подумала о себе. К какой категории она относилась? Когда-то в первые годы на станции она определённо жила. Интерес, азарт, жажда открытий всё это было в ней. Потом, когда связь с Землёй прервалась, она перешла в некое промежуточное состояние не жизнь, но ещё не существование. Она работала, общалась с людьми, читала книги, но что-то внутри притухло, как лампа, на которой убавили напряжение. А теперь? После исчезновения сигнала, после новостей о топливе, после всех этих дней, когда она видела, как её товарищи ломаются под грузом обстоятельств, теперь она чувствовала странную ясность. Не радость, не надежду ясность.

Жизнь продолжалась, потому что она не могла не продолжаться. Они все были частью чего-то, что было больше их самих. Станция не была просто механизмом. Она была ковчегом маленьким, уязвимым, но всё ещё плывущим.

Айрин погасила свет и легла. В темноте запах базилика смешивался с привычным запахом станции и создавал что-то новое смесь жизни и механизма, органики и синтетики, надежды и отчаяния. Она закрыла глаза и стала ждать, когда придёт сон.

Он пришёл не сразу. Сначала в голове крутились мысли о сигнале, о топливе, о людях. Потом мысли замедлились, стали тягучими, как смола. И наконец она провалилась в темноту не в сон, а в какое-то иное состояние, промежуточное между сном и явью, в котором нет ни образов, ни звуков, ни времени.

За иллюминатором Юпитер продолжал своё вращение. Его зелёная дымка стала ещё гуще, и теперь она напоминала не гниль, а скорее северное сияние призрачное, колеблющееся, живое. И где-то там, на глубине тысяч километров под его облаками, буря размером с Землю продолжала бушевать, не зная ни начала, ни конца.

А в вентиляционных шахтах станции тихо гудел воздух, и этот гул был похож на дыхание. На дыхание дома, который ещё жил. На дыхание людей, которые ещё не сдались. На дыхание самой жизни упрямой, как ростки малины, тянущиеся к свету, не знающие, что за стеклом вакуум и равнодушные звёзды.

Глава 7. День, когда мы вышли наружу.

Сигнал побудки прозвучал в шесть, но Айрин не пошевелилась.

Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что сегодня семнадцатый день после исчезновения сигнала. Семнадцать дней тишины. Семнадцать дней, в течение которых станция продолжала снижаться, топливо продолжало расходоваться, а люди те немногие, кто ещё выходил из кают, продолжали делать вид, что живут. Но это был именно вид. Искусственный, как свет ламп дневного спектра.

Она заставила себя подняться. Ноги опустились на тёплый пол, и привычное ощущение шероховатого полимера показалось ей сегодня чужим словно она отвыкла от него за одну ночь. Базилик на полке разросся так, что свисал зелёными прядями почти до книг, и ей пришлось отодвинуть горшочек в сторону, чтобы взять полотенце. Почему-то это движение переставить горшочек вызвало в ней прилив глухой, иррациональной тоски. Растение росло, тянулось к свету, не знало о том, что станция обречена. И она завидовала ему. Завидовала его неведению.

Душ она приняла машинально, не закрывая глаз и не пытаясь представить дождь, как делала когда-то. Вода текла, металлический привкус стал почти невыносимым, но она не обратила на это внимания. Отключила воду, вытерлась, надела комбинезон. Молния на середине заела окончательно и Айрин, подёргав её несколько раз, просто оставила расстёгнутой на пять сантиметров. Какая разница.

Коридор. Сегодня он был пуст абсолютно. Ни одного человека между жилым модулем и столовой. Только гул вентиляции и мерный стук её собственных шагов. Лампы горели, как всегда, ровным дневным светом, но ей казалось, что они стали тусклее. Может быть, так оно и было: энергосберегающий режим, который ввели по распоряжению капитана на прошлой неделе. Может быть, просто её восприятие менялось под тяжестью дней.

Столовая встретила её гулкой пустотой. Три человека за разными столиками. Три одиноких фигуры, склонившиеся над подносами и не глядящие друг на друга. Патрик за стойкой раздачи был всё так же на своём месте, но его спокойная улыбка исчезла много дней назад, и теперь на его лице застыло выражение, которое Айрин про себя называла маской нейтральное, почти роботизированное, без эмоций.

Доброе утро, сказала она, подходя.

Доброе, ответил он, и голос прозвучал как эхо плоско, без интонаций. Сегодня рисовая каша с тыквенным пюре. Тыква от Лины, последний урожай. Кофе есть, цикорий кончился два дня назад. Сахара нет.

Совсем?

Почти. Макс сказал будем экономить. Всё будем экономить. Воздух, воду, сахар, слова.

Он говорил монотонно, глядя куда-то мимо неё, в стену. И Айрин почувствовала, как внутри поднимается волна иррационального гнева не на Патрика, не на Макса, не на капитана, а на саму ситуацию, которая превратила живых людей в автоматы, выполняющие функции.

Патрик, сказала она. Как ты?

Он моргнул и посмотрел на неё так, словно впервые увидел.

Я в порядке, сказал он, и это было так очевидно неправдой, что Айрин почувствовала почти физическую боль. Правда. Я просто жду.

Чего?

Не знаю, он слабо усмехнулся. Следующего завтрака, наверное.

Она взяла поднос и села за свой столик. Юпитер в иллюминаторе был сегодня каким-то индифферентным ни зелёного, ни красного, просто размытая полоса оранжевого, затянутая дымкой. Айрин смотрела на него и думала о том, что даже планеты устают. Даже они теряют яркость, когда что-то внутри заканчивается.

Каша была безвкусной или это её вкусовые рецепторы перестали работать, придавленные общей апатией. Она съела половину, допила горький кофе без сахара и пошла в ангар.

В ангаре царила та же атмосфера упадка, что и везде на станции. Карлос сидел за пультом, но не работал просто смотрел в монитор, где бежали строки автоматической телеметрии. Рэй был на месте, но двигался ещё медленнее обычного. Мириам не было она, как сказал Карлос, взяла выходной. Уже третий выходной за неделю.

Доброе утро, сказала Айрин, садясь за свой пульт.

Доброе, откликнулся Карлос, не оборачиваясь. Босс, я тут думал.

О чём?

О том, что мы делаем. Ну, всё это. Он обвёл рукой ангар. Беспилотники, бурение, пробы. Для кого? Для Земли, которой нет? Для науки, которая умрёт вместе с нами? Какой смысл?

Айрин молчала. Она сама задавала себе этот вопрос много раз, по ночам, глядя в потолок с трещинами. И у неё не было ответа. Вернее, был но такой, который трудно облечь в слова.

Смысл в том, что мы ещё живы, сказала она наконец. Пока мы живы, мы работаем. Пока мы работаем, мы живы. Это всё.

Замкнутый круг, сказал Карлос.

Да. Но другого у нас нет.

Она включила монитор и погрузилась в диагностику. Системы работали. Беспилотники функционировали. Гектор-1 норма, Одиссей-5 норма, Ахилл-3 всё ещё во льду, но передаёт данные, ретранслятор висит над ним, как заботливая мать над больным ребёнком. Цифры текли по экранам, и она читала их, но сегодня это не приносило успокоения. Работа больше не спасала.

В десять часов в ангар зашёл Макс. Он выглядел плохо даже хуже, чем обычно в последние дни. Под глазами залегли синие круги, а руки, когда он клал планшет на пульт Айрин, заметно дрожали.

Новые нормативы, сказал он. Капитан утвердил.

Что?

Сокращение подачи кислорода в жилые модули с сегодняшнего дня. На пять процентов. Экономия.

Пять процентов это много, заметила Айрин.

Это необходимо, отрезал Макс. Я пересчитал балансы. С имеющимся запасом абсорбирующих пластин и текущим уровнем потребления мы продержимся на два месяца меньше, чем с топливом. Понимаешь? Воздух кончится раньше, чем топливо.

Сколько у нас воздуха?

При старом режиме четырнадцать месяцев. При новом около семнадцати. Но я не уверен, я ничего уже не уверен, он потёр лицо ладонью. Шарма говорит, что люди и так на пределе, а снижение кислорода усилит депрессию и апатию. Но что я могу сделать? Выбирать между плохим и очень плохим?

Ты делаешь что можешь, сказала Айрин.

Да, он горько усмехнулся. Я делаю что могу. И что могу это смотреть, как мы медленно, по кусочкам, умираем. Прекрасная работа, правда?

Он развернулся и вышел всё той же быстрой, дёрганой походкой, которая теперь казалась не признаком энергичности, а скорее судорогой, последним усилием воли перед тем, как упасть.

Айрин вернулась к монитору. Пять процентов кислорода. Это не смертельно люди просто станут ещё более вялыми, ещё более апатичными, ещё менее способными к работе. Станция умирала, и смерть эта была медленной, как увядание листа, постепенная потеря цвета, упругости, жизни.

В полдень она заставила себя пойти в столовую на обед. В коридорах по-прежнему было пусто, словно станция обезлюдела. Обед был скудным: суп из концентрата и маленький кусочек хлеба из водорослевой муки. Айрин села за свой столик и заметила, что иллюминатор, за которым обычно был виден Юпитер, сегодня запотел изнутри мелкие капельки конденсата покрывали стекло, и планета за ними казалась размытой, как старая акварель.

В столовую вошёл Танака. Она не видела его с того дня, как сигнал пропал, почти три недели. Он исхудал, лицо осунулось, но в глазах была ясность, которой она не ожидала. Он подошёл к её столику и сел без приглашения.

Ты вернулся в рубку? спросила Айрин.

Сегодня утром, сказал он. Доктор Шарма выписал меня вчера. Я не мог больше лежать. Просто лежать и думать это сводило с ума.

Понимаю.

Я снова слушаю, сказал он тихо. Все частоты. Все диапазоны. Элис дала мне ночную смену, я настоял. Может быть, это глупо. Может быть, сигнала больше никогда не будет. Но я не могу иначе.

Это не глупо, сказала Айрин. Это то, что ты умеешь. То, что ты должен делать.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Потом поднялся, взял свой нетронутый суп и ушёл обратно в рубку слушать тишину.

Остаток дня прошёл как во сне. Айрин работала, но мысли её были далеко. Она думала о том, что станция напоминает ей умирающего, который знает свой диагноз и считает оставшиеся дни. Шестнадцать месяцев воздуха. Семнадцать месяцев топлива. Двадцать месяцев до входа в атмосферу Юпитера. Цифры крутились в голове, складываясь в безжалостный календарь.

Вечером, когда смена закончилась, она не пошла в каюту. Она направилась в обсервационный модуль тот самый, с панорамным иллюминатором, где когда-то сидела, глядя на Юпитер, и думала о колодце из романа. Она села в кресло и стала смотреть в космос. Юпитер был почти полностью затянут облаками странными, зеленовато-бурыми, словно планета заболела вместе с ними. Его спутники точки света вращались по своим орбитам, ничего не зная о горстке людей, застрявших в железной коробке над полосатым гигантом.

Она думала о том, что жизнь странная штука. Можно прожить тридцать два года, улететь за шестьсот миллионов километров от дома, увидеть то, чего не видел никто из живущих на Земле, и в конце концов оказаться в ловушке, из которой нет выхода. И самое страшное не сама ловушка, а ощущение бессилия. Невозможности что-либо изменить.

Но где-то глубоко, под слоем апатии и усталости, теплилось что-то ещё. Не надежда скорее привычка. Привычка дышать, двигаться, делать свою работу. Привычка жить. Она, как базилик на полке, продолжала тянуться к свету, даже когда свет стал тусклым и не обещал тепла.

На следующее утро всё изменилось.

Сигнал побудки прозвучал как обычно, но Айрин проснулась с ощущением, что сегодня что-то произойдёт. Не предчувствие скорее внутренняя готовность, которая приходит после долгого ожидания, когда уже не важно, хорошим или плохим будет исход, а важно только, что ожидание закончится.

За завтраком (рисовая каша, горький кофе) она прочитала на планшете срочное сообщение из технического отдела. Внешний диагностический модуль на обшивке сектора Д вышел из строя перестали поступать данные о температуре корпуса и уровне радиации. Без этих данных навигация не могла точно рассчитывать коррекции орбиты, а служба безопасности не могла оценивать риски для персонала. Техники пытались починить модуль дистанционно, но безуспешно вероятно, проблема была в физическом соединении, которое требовало ручного вмешательства.

Айрин дочитала сообщение и почувствовала странное облегчение. Вот оно. Работа. Настоящая работа, которая требовала не сидения за пультом, а действия. Движения. Выхода наружу.

К тому времени, когда она пришла в ангар, решение уже созрело. Она проверила статистику внешних работ за последние полгода: два выхода в открытый космос, оба выполнял старший техник Фернандо, но Фернандо три дня назад слёг с сильной депрессией и не выходил из каюты. Больше никто не имел достаточной квалификации. Кроме неё.

Она прошла в отсек снаряжения. Здесь, в герметичных шкафах, хранились скафандры четыре штуки, все в рабочем состоянии, проверенные по регламенту. Айрин выбрала тот, что был подогнан под неё два года назад, когда она проходила обязательный инструктаж по внешним работам. Скафандр был тяжёлым, но в невесомости открытого космоса вес исчезал.

Облачение заняло пятнадцать минут. Сначала внутренний слой, компрессионный, плотно облегающий тело и обеспечивающий терморегуляцию. Потом внешняя оболочка, с жёсткими вставками на груди и плечах, с системой жизнеобеспечения в заплечном ранце. Шлем прозрачный, с покрытием от ультрафиолета и радиации. Перчатки толстые, но удивительно чувствительные, позволяющие манипулировать мелкими предметами. Ботинки с магнитными подошвами.

Она проверила системы: кислород полный баллон, радиосвязь работает, телеметрия в норме. Потом нажала кнопку открытия шлюза и вошла в переходную камеру.

Когда внешний люк открылся, Айрин на мгновение замерла.

Космос был огромен.

Это глупо звучит она прожила на орбитальной станции восемь лет и каждый день видела космос из иллюминатора. Но видеть космос изнутри и выйти в него разные вещи. Здесь, за пределами обшивки, он не был обрамлён пластиком и металлом. Он был везде сверху, снизу, со всех сторон. Бесконечность, в которой нет верха и низа, нет ориентиров, нет ничего, кроме звёзд.

Звёзды.

Их было столько, что захватывало дыхание. Они не мерцали здесь не было атмосферы, которая заставляла бы их дрожать, а горели ровным, спокойным светом. Белые, голубые, желтоватые, красноватые булавочные головки, рассыпанные по бархату вечной ночи. Айрин видела Млечный Путь не тусклую полосу, которую можно разглядеть с Земли тёмной ночью, а яркую, отчётливую, как река из света, пересекающую всё небо. Облака газа и пыли, освещённые светом миллиардов солнц, образовывали причудливые узоры, похожие на дым от костра, застывший в невесомости.

А Юпитер.

Юпитер отсюда был виден не как картина в рамке иллюминатора, а как реальность огромная, подавляющая, почти осязаемая. Он занимал почти половину видимого пространства, и Айрин вдруг поняла, что никогда по-настоящему не осознавала его масштаба. Она могла бы протянуть руку ей казалось, что планета совсем рядом, хотя та находилась в тысячах километров под станцией. Полосы оранжевого, коричневого, охры, бежевого перетекали друг в друга, как краски в гигантском калейдоскопе. Большое красное пятно тот самый антициклон размером с Землю медленно вращалось, и его края были подсвечены алым, словно внутри бушевал неугасимый пожар. А зелёная дымка, которая так тревожила её последние недели, оказалась не зловещей, а прекрасной тонкой, нежной, почти акварельной, как покрывало из северного сияния, наброшенное на плечи гиганта.

Чуть левее Юпитера висела Ио луна цвета охры, испещрённая пятнами действующих вулканов. Где-то там, на её поверхности, ползали её беспилотники, бурили, копали, искали редкие металлы. Чуть выше Европа, бело-голубая, с паутиной трещин на ледяной коре, под которой, возможно, прятался океан с аминокислотами. Ещё дальше Ганимед, крупнейшая луна Солнечной системы, и Каллисто, покрытая кратерами, как рябинами на лице старика.

Айрин висела в пустоте, держась за поручень, и не могла отвести глаз от этой картины. Восемь лет она смотрела на Юпитер из иллюминатора, но никогда не видела его так, как сейчас. Без фильтров, без искажений, без рамок. Он был живым. Он дышал буквально, атмосферные вихри создавали иллюзию дыхания. Он был огромным, равнодушным, но в этом равнодушии не было враждебности только величие. Величие того, что существует миллиарды лет и продолжит существовать бесчисленное количество лет после того, как она, Айрин, исчезнет из Вселенной.

Она думала о том, что красота странная вещь. Она не зависит от обстоятельств. Можно стоять на пороге смерти и всё равно видеть красоту. Можно быть в отчаянии и всё равно чувствовать восторг. И может быть, именно в этом самое большое чудо жизни: в способности видеть прекрасное даже тогда, когда ничего прекрасного не должно быть.

Айрин вспомнила доктора Шарму и его ритуал смотреть на Юпитер каждое утро и помнить, что он не стал звездой. Теперь, глядя на планету из открытого космоса, она понимала его иначе. Юпитер не стал звездой ему не хватило массы, чтобы загореться. Но он стал чем-то другим: молчаливым гигантом, который не судит, не ждёт, не надеется, а просто есть. И в этом просто быть было величие, о котором они, люди, суетящиеся в своей железной скорлупе, почти забыли.

Она парила в невесомости, забыв о времени. Космос молчал, но молчание его было не гнетущим, а умиротворяющим, как морской прибой. Звёзды смотрели на неё, и в их свете было что-то древнее и мудрое. Мы здесь, казалось, говорили они. Мы видели твое рождение и увидим твой конец. Твои тревоги, твои страхи, твои сроки для нас это лишь мгновение. Но и твоя жизнь она тоже здесь, она тоже часть этого. Не бойся.

Она не могла сказать, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, десять. Может быть, вечность. Но наконец она заставила себя отвести взгляд от Юпитера и направиться вдоль обшивки к сектору Д. Магнитные подошвы приятно притягивались к металлу, каждый шаг отдавался тихим стуком, который она слышала сквозь толщу скафандра. Она чувствовала себя странно живой почти впервые за много недель апатии её тело наполнилось лёгкостью, почти эйфорией.

Диагностический модуль нашёлся быстро он крепился к внешней обшивке сектора Д, маленький чёрный ящик с антенной, похожей на ус насекомого. Айрин приблизилась и осмотрела его. Так и есть: кабель, соединяющий модуль с основной системой, был повреждён изоляция треснула, и внутренний проводник оголился. Вероятно, микрометеорит или просто износ на таком расстоянии от Солнца материалы старели иначе, чем на Земле, и предсказать их поведение было невозможно.

Ремонт занял около часа. Ей пришлось срезать повреждённый участок кабеля, зачистить концы, соединить их через временный разъём и загерметизировать соединение специальным компаундом, который твердел в вакууме за считанные минуты. Работа была тонкой, и толстые перчатки скафандра мешали, но она справлялась медленно, осторожно. Когда индикатор на модуле загорелся зелёным, она выдохнула с облегчением и позволила себе ещё раз оглядеться.

Она закончила. Но уходить не хотелось.

Она оттолкнулась от обшивки и слегка отплыла в сторону, насколько позволял страховочный фал. Теперь станция была позади неё маленькая, хрупкая, усыпанная огоньками иллюминаторов. Отсюда она казалась игрушечной конструктор, собранный детской рукой и забытый на орбите. А вокруг бесконечность. Звёзды, Юпитер, луны, и всё это было настолько огромным, что разум отказывался осмыслить масштаб.

Она думала о том, что когда-то, много лет назад, она стояла на берегу океана и смотрела на воду, уходящую за горизонт. Тогда она впервые ощутила, что Вселенная больше, чем человеческая жизнь, и это ощущение было одновременно пугающим и освобождающим. Сейчас, в открытом космосе, это чувство вернулось но удесятерённое, и в нём не было страха. Свобода. Вот что это было. Свобода, которая приходит, когда перестаёшь бояться того, что нельзя изменить.

Она вспомнила, как выглядит из космоса Земля далёкая, голубая, с белыми завитками облаков. Видела ли она её такой? Несколько раз, когда улетала на станцию и возвращалась домой по окончанию двух своих контрактов. Но она помнила, как в детстве смотрела в ночное небо над Глазго и искала там Юпитер крошечную точку, едва различимую невооружённым глазом. Теперь она была здесь, рядом с этой точкой, и сама стала точкой. Частицей в бесконечном океане.

Айрин? раздался в шлеме голос Элис.

Голос был странным дрожащим и одновременно ярким, каким она не слышала его уже много недель.

Да, Элис, ответила Айрин, не отрывая глаз от Юпитера. Я здесь. Закончила ремонт.

Айрин Элис запнулась, и в динамике послышалось её прерывистое дыхание. У нас сигнал.

Что?

Сигнал, Айрин. Устойчивый сигнал. Танака поймал его полчаса назад. Он не исчезает, он растёт. Это грузовик с Земли. Настоящий, подтверждённый. Идентификационный код совпадает. Он идёт к нам.

Айрин закрыла глаза. Космос вокруг неё молчал, звёзды сияли, Юпитер вращался, и где-то там, в бесконечной черноте, к ним летел корабль. Не призрак, не мираж, не слабый сигнал, который исчезает, не успев окрепнуть. Настоящий корабль.

Элис она не узнала своего голоса. Ты уверена?

Уверена. Я сама видела сигнал на экране. Он сильный, стабильный, движется по направлению к нам. Максимум через пять недель он будет здесь.

Пять недель. Тридцать пять дней. Срок, за который можно прочитать книгу, вырастить урожай салата, научиться печь яблочный пирог. Срок, за который к ним придёт спасение.

Топливо, сказала Айрин, всё ещё не веря. Запчасти. Пластины для воздуха. Всё, что нам нужно?

Всё. Данные телеметрии с грузовика говорят, что он полностью загружен. Всё, о чём мы просили. Всё, что нам нужно. Айрин голос Элис дрогнул. Он идет к нам.

Айрин открыла глаза. Юпитер всё так же висел перед ней, огромный и равнодушный, но теперь в его равнодушии ей чудилось нечто иное словно планета знала. Словно она всё это время знала, что так будет, и просто ждала, когда люди поймут это сами.

Спасибо, Элис, сказала она тихо. Я сейчас вернусь. Дай мне ещё минуту.

Конечно. Ждём тебя.

Связь отключилась, и Айрин снова осталась одна наедине с космосом.

Она смотрела на Юпитер, на его полосы, на Большое красное пятно, на зелёную дымку, которая теперь казалась не тревожным симптомом, а прекрасным светом как маяк, указующий путь домой. Она смотрела на спутники, на звёзды, на бесконечность, и впервые за много месяцев чувствовала не усталость, не апатию, не страх, а просто покой. Глубокий, ровный покой человека, который знает, что всё будет хорошо. Не сразу, не сегодня, но будет.

Пять недель. Тридцать пять дней. За это время можно многое сделать. Можно доделать ревизию беспилотников. Можно помочь Лине с новым урожаем салата. Можно наконец починить молнию на комбинезоне. Можно дочитать Сагу о Форсайтах, на которую не хватало сил. Можно каждый вечер приходить в обсерваторию и смотреть на приближающуюся точку, которая станет для них спасением.

Она оттолкнулась от поручня и медленно, экономя движения, поплыла обратно к шлюзу. Магнитные подошвы мягко коснулись обшивки, и она пошла по корпусу станции маленькая фигурка в скафандре, возвращающаяся домой. За её спиной Юпитер продолжал своё вечное вращение, и зелёное сияние на его краях танцевало в медленном, величественном ритме, словно сама планета праздновала жизнь маленькую, упрямую, не сдающуюся.

Шлюз открылся. Айрин вошла внутрь, дождалась, пока восстановится давление, сняла шлем. Воздух станции пах озоном и переработанной водой, но сейчас этот запах показался ей родным, как запах дома. Она вышла из шлюза в коридор и увидела их Элис, Танаку, Макса, Лину, доктора Шарму, Карлоса, Мириам, Рэя, Патрика, капитана, всех, кто собрался у входа, чтобы встретить её.

Ну что, сказала Лина, и её глаза блестели от слёз. Я же говорила. Жизнь это упрямство.

Упрямство, повторила Айрин. И немного надежды.

Они стояли в коридоре люди, уставшие, измотанные, но живые, и вокруг них гудела станция, дышала вентиляцией, щёлкала датчиками, как делала это восемь лет и будет делать ещё долго-долго. За обшивкой Юпитер продолжал вращаться, и где-то в его недрах бушевала вечная буря. А где-то ещё дальше, на расстоянии, которое с каждым днём сокращалось, летел грузовик с Земли доказательство того, что они не забыты. Что Земля жива. Что завтра будет новый день.

Айрин прошла в свою каюту. Сняла комбинезон молния наконец поддалась, не заела, словно и она почувствовала перемену. Переоделась в рубашку. Полила базилик, который за время её отсутствия, казалось, вырос ещё на сантиметр. Взяла с полки Грозовой перевал и открыла наугад. Мир в каждой капле дождя, прочла она и закрыла книгу.

Завтра будет новый день. Она проснётся в шесть, услышит сигнал побудки, пойдёт в столовую, съест свой завтрак. Она пойдёт в ангар и будет работать с беспилотниками, как работала всегда. Но теперь всё будет иначе потому что где-то там, в темноте, к ним летит спасение.

Она погасила свет и легла в койку. В иллюминаторе край Юпитера светился мягким зелёным цветом надежды, которая не умирает, даже когда всё, казалось бы, кончено. Айрин закрыла глаза и впервые за много недель улыбнулась не кому-то, не чему-то, а просто так. Потому что жизнь продолжается. Потому что всегда, даже в самой глубокой тьме, есть свет. Потому что, пока мы дышим, пока тянемся к свету, как базилик на полке, как малина Лины, как сама жизнь, мы победим.