Аннотация: Рассказ "Солист" написан в сентябре 1999 года, но публикуется только сейчас, в феврале 2026-го.
С О Л И С Т
Где-то негромко плачет собака. Она начинает свою жалобную песню в басовом регистре, затем плавным глиссандо восходит и держит звук в альтовом диапазоне, потом ниспадает до баритона и завершает каждый куплет ритмичной паузой.
Эта бесконечная ария полна тоски. Невидимый певец не старается разбудить, но и не даёт вернуться в ускользающий сон.
От внезапного окрика и нещадного тормошения мигом сажусь в теряющей остатки тепла постели и пытаюсь удержать исчезающее одеяло. Ничего не понимая, таращусь на непонятно откуда взявшегося в нашей квартире соседского дядю Яшу Васильева. Всклокоченный, в белых полотняных подштанниках армейского образца и такой же рубахе навыпуск, он, сдёрнув с меня одеяло, грозит кулачищем и рявкает: "Ещё раз оставишь Мишку на лестнице - пристрелю его к чёртовой матери!". Повернулся, оглушительно хлопнул дверью и ушёл к себе на четвёртый этаж.
Мишка - причудливая помесь лайки со шпицем, весь белошёрстный, но с угольно-чёрной головой, виновато смотрит на меня из прихожей. Гляжу на будильник - второй час ночи. Всё ясно! В пол-одиннадцатого выпустил Мишку на улицу, а сам улёгся почитать, пока тот погуляет. И, как и в прошлый раз, беспардонно уснул.
Бедняга Мишка, сделав перед сном все свои дела, носом открыл тяжеленную дверь парадного, поднялся на наш второй этаж и стал ждать, когда я впущу его домой. Гуляет он обычно не более тридцати минут. Значит, около двух часов просидел под дверью, после чего принялся тихонечко, не разжимая губ, выводить свою серенад
Ну ведь давал же я себе зарок: если уж не выходить с ним на улицу, то, хотя бы не засыпать самому! Дядя Яша и на минувшей неделе за такой же ночной концерт обещал пристрелить моего любимца. Поэтому сегодня, укладываясь с книжкой "на сон грядущий", я искренне верил: до того, как услышу привычное царапанье Мишкиной лапы по квартирной двери, не усну.
Конечно, дядя Яша стрелять не станет, хотя, мужик он решительный. Я сам видел, как он отделал Карлика - местного громилу лет двадцати, ни за что ни про что, в пьяном кураже, выбившему зуб моему сверстнику - дяди Яшиному Вовке.
Выпуская Мишку, я забыл запереть входную дверь, вот дядя Яша и смог слегка душу отвести, меня растрясывая. Неделю назад он чуть её не снёс - звонка я сквозь сон не слыхал, так он пяткой в дверное полотнище колотил, пока я не встал. Так что ещё неизвестно, кто из них - Мишка или дядя Яша - в ту ночь весь дом переполошил. Ну попела себе собачка тихонечко, ну виноваты мы, конечно. Но чего ж среди ночи на весь подъезд грохотать?
Вовка потом рассказывал, что дядя Яша, вернувшись, чуть ли не до утра бушевал, а, слегка отойдя, и безотцовщину мою поминал, и бабушку мою покойную, что порядок любила, и Мишкин давнишний подвиг. "А не то, - округлял глаза Вовка, - точно бы Мишку твоего грохнул, не посмотрел бы, что мамашу твою уважает".
Мишка - местная знаменитость. Лет пять тому назад он спас жизнь нашей почтальонше, что разносит пенсии. Она обычно начинает раздачу с самого верхнего этажа и, спускаясь, звонит в нужные ей квартиры, заходит, иногда присядет ненадолго. Всех знает, с каждым поговорит, где супчику тарелку съест, где чайком угостится. На большее и не рассчитывает, да большему и браться неоткуда. Жили трудно. Пенсии в семьях ждали, как манны небесной. Год-то шел тысяча девятьсот пятьдесят пятый, всего десять лет как Отечественная война кончилась...
Ну, а в тот, прославивший Мишку день, на почтальоншу налёт случился.
Над последним этажом, где люк на чердак, ждали двое. Как она на лестничную площадку поднялась, так те и спрыгнули. Один денежную сумку с плеча сдирал, другой ей рот зажал ладонью. Хорошо, ножом не пырнули. Да и рот зажали, видать, неплотно - она всхлипнуть успела.
Смиряга Мишка, на спине которого перекаталась вся дворовая мелюзга, этот всхлип из-за нашей двойной двери, через три этажа учуял-услыхал и аж зашелся лаем! Бабушка, думая, что пропустила звонок почтальонши, открыла дверь. Мишка молнией взвинтился по лестницам к верхней площадке и вцепился одному из налетчиков в ляжку. Тот взвыл и оба, кубарем, вниз, мимо потерявшей от изумления дар речи бабушки, к двери парадной. Та открывалась внутрь подъезда и, пока укушенный тянул её на себя, Мишка оставил на его заднице не один автограф. Напарник искусанного ушел через чердак. А до смерти перепуганную почтальоншу, удержавшую-таки сумку, всем миром отпаивали и чаем и чем покрепче, что нашлось в небогатых семьях.
С тех пор Мишка и стал знаменитостью. Даже прилипающую к любой одежде его длиннющую белоснежную шерсть прощать стали. А то как прошмыгнёт с кем-нибудь впритирку по неширокой лестнице - всё, конец, так серебристые нити и останутся на брюках или пальто. Раньше все соседи чертыхались в голос, а после того случая с почтальоншей, только рукой очередная жертва махнёт, хмыкнет, поплюет на ладонь и давай скатывать белую бахрому.
Жаль, конечно, что дядя Яша Васильев так рассвирепел. Главное, чтобы маме не сегодня сказал про очередной Мишкин ночной концерт. Дядя Яша с мамой по утрам хоть раз в неделю, да столкнётся на лестнице. Ему к восьми в своё бюро пропусков - потому и пистолет имеет, из которого Мишку застрелить грозится. А мама в это же время возвращается из редакции, где она ночным корректором работает. Если в другое время встретит и расскажет - не страшно, а вот если с утра - то влететь мне может по первое число. Мама с дежурства чуть живая приходит - и усталая и издёрганная вся. Шутка ли: за пустяшную опечатку можно в такой переплёт попасть - не приведи Господь!
Я собственными ушами слышал историю о том, как однажды все сотрудники маминой редакции под утро объезжали городские киоски "Союзпечати" и изымали уже подготовленный к продаже тираж. Эта история не раз у нас в доме звучала при застолицах. Как соберутся мамины друзья, как начнут всякие редакционные байки рассказывать - меня спать не загнать ни в какую. А если даже и загоняли, то из моей комнаты всё равно слыхать хорошо...
Так вот, насчёт той опечатки.
Я, пока маленький был, всё в толк взять не мог: что уж такого страшного в ошибке на одну буковку? Году в пятидесятом это случилось. Выборы какие-то проходили. Ну и на первой полосе маминой газеты крупным красным шрифтом был набран лозунг: ВСЕ НА ВЫБОРЫ! Только в слове "выборы" первой тоже оказалась буква "Б". И получилось - Б Ы Б О Р Ы.
История эта от рассказа к рассказу обрастала новыми подробностями и в конце концов звучала вполне весело. Потом уже, когда я подрос, то понял, чем могла в те времена отлиться такая опечаточка...
Мишка - умнющий пёс. Штукам был обучен - хоть в цирке показывай! Ну, лапу там дать, что правую, что левую - это вообще не в счёт. Исполнением приказов типа: лежи, сиди, служи - тоже никого не удивить. Даже фокус "умри-отомри" не производил особого впечатления. Хотя зрителей от души веселило, что Мишка по команде "умри" валился, как подкошенный, на бок, откидывал хвост, картинно вытягивал все четыре лапы и зажмуривал один глаз. При этом вторым глазом, что оказывался ближе к земле, он весело косился на меня, ожидая отбоя. Но "коронкой" его был номер, с помощью которого я в ту пору не одну редкую почтовую марку выспорил. Заключался он в следующем.
Мишка садился, выпрямив спину и не касясь земли подогнутыми и свободно болтающимися передними лапами. Это напоминало исполнение команды "служить", но являлось лишь началом сложнейшего действа. Затем на кончик Мишкиного носа я клал кусочек чего-нибудь вкусненького и строгим тоном произносил запретное НЕЛЬЗЯ!
И Мишка сидел, не шелохнувшись, хотя спорщик всячески пытался сбить его с толку своими командами. Мишкины глаза при этом неотрывно сходились на вожделенном лакомстве, роскошный пушистый, с завитком, как у лайки, хвост вытягивался по земле почти прямой линией. И, абсолютно игнорируя поднимаемую вокруг него разноголосицу, Мишка стоически ждал именно моей команды "взять!". А когда она, наконец, звучала, он резким движением головы подбрасывал ввысь источающий манящий аромат приз и без промаху ловил его на излёте. И затем восторженно носился кругами, заливаясь счастливым лаем!
Как правило, между первой и последней командами проходило секунд десять. Но однажды, соблазнённый треугольником диковинной марки французской колонии Гваделупы, я, не думая о последствиях, подверг Мишку тяжелейшему испытанию.
Полковничий сынок Валька Антонов из соседнего двора поставил "Гваделупу" против моего блока из четырёх заурядных польских парусников, презрительно заявив, что Мишка не выдержит искушения в течение десяти минут. Спор этот начался ещё в школе, привлёк внимание многих, в результате чего мы, едва дождавшись звонка с уроков, целой толпой подошли к моему дому.
Я вывел Мишку.
Народ терпеливо ждал, пока пЁс обнюхает окрестные кустики и соответствующим образом отметит свой выход в свет. Затем я завёл его в круг болельщиков, а Валька достал из портфеля жестяную коробку для бутербродов.
Не снимая крышки, только чуть приоткрыв её и запустив внутрь пальцы, он покопался там и извлёк ломоть свежайшей ветчины. Как мне помнится, Мишка на своем веку такого лакомства не то, чтобы не едал - даже не видывал.
Валька оторвал от ломтя небольшой кусочек, протянул его мне, остальное сунул в рот и, чавкая, с трудом выговорил: "Погодь, не начинай, я щас часы сниму". Шумно сглотнув и, не обтирая с пальцев ветчинный жир, он снял с руки и положил поверх портфеля редкостную по тем временам серебристую "Победу" с римскими цифрами и бегущей по белому полю секундной стрелкой.
Мишка, видя к себе всеобщее внимание многочисленных знакомцев, изо всех сил вилял хвостом. Ему и в голову не приходило, что ожидает его в ближайшие мгновения.
По моей команде он сел, заняв исходную позицию, привычно подставил нос и принял на широкую переносицу благоухающий квадратик розового мяса. Затем я отвёл руки, привстал с корточек и произнес командное "нельзя".
Первую минуту Мишка привычно косоглазил на вожделенный объект. Затем нетерпеливо стал переводить взгляд с собственной переносицы на меня и обратно. А спустя ещё пол-минуты черноголовый страдалец с мольбой взглянул прямо мне в глаза.
Все очевидцы происходящего застыли в напряжённой тишине. Ни единой шуточки, ни единого звука.
Мишка прижал обычно торчащие уши, его пушистый хвост стал изредка вздрагивать, а с чуть отвисшей левой губы потянулась тоненькая слюнка.
Когда минутная стрелка подползала к половине отмеренного срока, Мишка медленно, не сводя с меня взгляд, начал ложиться на живот, а, улегшись, осторожно положил голову на вытянутые лапы. Так он и лежал всё оставшееся время, гипнотизируя меня трагическим взглядом редко моргающих глаз. И только чуть прядал ушами, как бы в ответ на мои беззвучные мольбы: "Мишенька, нельзя! Ну, нельзя, Мишенька!". Но после того, как исчерпавший фантазию в бесплодных провокациях Валька недовольно буркнул: "Ладно, время", а я, севшим от волнения голосом, хрипло скомандовал: "Мишка, взять!", мой пёс равнодушным кивком головы сбросил с переносицы на землю злосчастный деликатес, неспешно встал и медленно отряхнулся.
Мишкина реакция вызвала у болельщиков рёв восторга. Но он мгновенно оборвался. Красавец-пёс с понуро опущенным хвостом и по-прежнему прижатыми ушами мерной трусцой направился к подъезду нашего дома. Поднявшись на ступеньку крыльца, он нехотя обернулся на знакомый посвист. Свистел дяди-Яшин Вовка. Мишка равнодушно смотрел в нашу сторону. "Позови его", попросил меня Вовка. В руках у него была антоновская коробка с бутербродами. Когда Мишка вернулся, Вовка вытряхнул перед ним прямо на тротуар весь несъеденный полковничий завтрак.
"Мишка, ешь, ну, Мишка, заслужил!", - неслось со всех сторон. Взглянув на меня и расслышав мой голос, пёс чинно, словно всю свою жизнь только тем и питался, стал жевать невиданное лакомство вместе с ломтями пушистого белого хлеба, намазанными толстыми слоями сливочного масла. А я, сидя рядом с ним на корточках и обняв за шею, шептал ему в ухо слова запоздалого раскаяния.
Выигранную же "Гваделупу" я порвал на мелкие кусочки прямо на глазах изумленных свидетелей Мишкиного триумфа: черноголовый победитель марки не собирал, а я посчитал нечестным присвоить выстраданную им награду.
С той поры прошло много лет. У меня жили разные псы и характер каждого из них мог бы послужить основой для отдельного рассказа. Но ни один из тех четвероногих симпатяг не обладал таким невероятным чувством собственного достоинства, как Мишка...
Но вот, спустя четыре десятка лет, меня вновь вырывает из сна жалобный голос собаки. Она начинает свою песню в басовом регистре, затем плавным глиссандо восходит и держит звук в альтовом диапазоне, потом ниспадает до баритона и завершает каждый куплет ритмичной паузой. Эта бесконечная ария полна тоски.
Я открываю глаза. У меня уже давно нет той детской привычки максимально оттягивать неприятный момент выхода из предрассветного сна. А собака продолжает негромко петь. Мне почему-то представляется, что это именно пёс. Конечно, это не тот пёс, не тот дом и даже не та страна. Негромко плачет, оставшись одна в незнакомой квартире, собака заселившихся лишь вчера новых соседей. Как они умудрились провезти её сюда, минуя все кордонные запреты? А голосит-то она чего? Мало ли, что хозяева ушли спозаранку. Ведь она - в доме, не на лестнице. Неужто и собаки тяжело привыкают к эмиграции?
Я ещё не видел безымянного певца, чья ария напоминает мне знакомый с детства голос моего Мишки. Если я приглянусь этому солисту, может, мы и подружимся?