Текст Макса Эханика стилизован под деревенскую прозу, но с элементами магического реализма и сюрреализма. Жанровый ориентир: Сюрреалистический сказ, деревенский гротеск, "чёрный" травелог. Ближе к Зощенко (но мрачнее), к Вен. Ерофееву (но приземлённее), к "низовой" прозе 90-х. Приём остранения через деревенский взгляд: сложные явления (портал, химера, магические круги) описываются так, будто мужик на них смотрит и чешет затылок: чё за хрень?.

***

Поперло меня с самого вокзала - морда у него такая дурацкая, скучная. Да пофиг, везде нынче морды дурацкие. Не стал думать, чё это тоннель сгинул, а поезд остался - торчит на перроне под луной, как стылый гриб после дождя. Стоит себе - и в натуре, реальность тут дрыхнет и только ждёт, чтоб её пнуть под ребро, а она б на бочок перевернулась. А поезд тот самый, клянусь - Монстр-паровоз, и вагоны те же.

Я его фонариком шаркнул.

И обалдел.

Теперь он глядел настоящей развалюхой - будто его не на рельсах возили, а волоком по всем оврагам таскали, да ещё и сколотили из того, что до каменного века валялось. Весь в рыжих подтёках, краска на вагонах вздулась пузырями, как шкура на протухшем сале. В тоннеле-то он дышал, пар пускал, здоровяком смотрелся, а тут - старый дед в пигментных пятнах, сгорбленный. Но страшнее от этого стал - наткнись впотьмах, ишь, жуть какая.

А я его, честно, не ждал тут увидеть.

Ё-моё... Диковина, да и только.

Поезд - призрак.

Вокзал - призрак.

А в этом царстве, где туман - как холодец студёный, а луна - будто блин подгорелый, и сам себе кажешься призраком. И неприятности тут цепляются, как репьи к порткам - одна за другую.

Куда ж меня занесло, еттить? Моё ли это место?

Вдохнул глубоко - а в горле ком. И усталость навалилась, будто мешки с соломой ворочал. Хуже себя не чувствовал. Захотелось домой, в избу, на печь - так, что аж в скулах заломило.

А вокзал, он... с виду занятный. Даже ночью. Середина - каменная, два этажа, окна-двери с завитушками. А бока - одноэтажные, срубы, обшиты тёсом. Плотник, видать, два стиля смешал. Но резьбы! Резьбы налепили - глаза разбегаются. Крыша со скосами, башенка со шпилем, часы...

Но ветхость! Ветхость, мать её, насквозь. Обшивка гнилая, краска облезла, как шкура с палой овцы. В стене - дыра, будто её ломом долбили. Одно окно - все стёкла повыбиты, раму кое-как досками забили. Сзади водонапорная башня торчит, как гвоздь в стоге.

Ладно, хоть фонари у входа горят, и внизу светится. Мерцает, будто глаза старика затуманенные. Значит, народ есть. Или сторож. На угощение не рассчитываю - кто ж незваного ночью будет встречать? Лишь бы не оказались они местной, значит, нечистью. Но чуйка шепчет - не верь.

Рядом ворона каркнула. Трижды.

- Пошла к лешему! - прохрипел я, даже не глядя.

Она сипло ответила, будто ругнулась.

Кликуша проклятая. Одна ворона - к худу. Птицы, они вещуны. А к чему - хрен разберёшь.

Глянул на табличку. Краску дожди смыли.

'МЕЖДУМIРСКЪ'.

Прочёл губами.

Взгляд на часы. Стрелки - к полночи.

А мои часы - отстают. К уху поднёс - тикают.

Странно... То ли вокзальные часы врут, то ли мои - дурят.

А ещё днём Новый год обещал быть - ничего так. А тут... дичь полная. Я уже не пацан, чтоб по бабам сохнуть, но ясно - без бабы и вина праздник - что щи без сметаны. А с чемоданом, в котором добра немерено, - ещё тошней. И вспомнился мне пляж заморский, и Алка, что голову на плечо клала. Сидели, смотрели, как солнце в море тонет.

Вздохнул. Были деньки. Вспоминать - как соль на рану. Никогда так одиноко не было. Настроение - на дне, как опилки в корыте.

Щёлк. Часы на башне. Минутная стрелка дёрнулась, встала.

Идут, стервецы.

Огляделся. Трава мёртвая, киоск разваленный, столб с облезлыми бумагами, деревья - голые кости. Красота, блин.

Щипать себя не стану.

Не сплю.

- Чёртовщина, - пробурчал я, вглядываясь в название. - Между чем... Между кем...

Подошёл к дверям, фонарик достал, но не включил. На стенах - выбоины. От пуль. Штук десять. А в самой двери - дырки, будто её из автомата прошили. Значит, здесь стрельба - дело привычное. Осторожней надо.

'Что ж это: пристанище или капкан?' - и всё, что в башке родилось.

Варианты - все так себе. Но внутрь идти надо. Греться. Жрать. Мысли только об этом.

У двери притормозил. Опа! Да дырки-то... с опалинами. Не пули это. Дерево будто паяльником прожгли. Насквозь. Легко, как бумагу. Но стены - да, от пуль.

Крутанул ручку, толкнул. Дверь с скрипом, как немазаная телега, подалась.

Внутри - тишь. Пахнет сыростью, плесенью, тленом и чем-то звериным. Опять, что ль, летучие мыши?

На стене керосиновые лампы горят, но света - чуть. Включил фонарь.

Внутри - старина, прямо дух захватывает. Зал, видать, для пассажиров важных. Стулья с подлокотниками, диваны потрёпанные, столики, скамейки спина к спине. Вдоль стен - кадки с пальмами дохлыми. Бардак, короче, порядок пожирает.

Напротив - три двери. Выход куда-то. Может, на площадь. Может, тот самый Междумирск там. Хотя где я вообще - хрен его знает. Может, станция - музей. А город - выдумка.

Лестница на второй этаж широкая. Перила. Комнатки: для телеграфиста, дежурного, буфет, камера хранения...

'Буфетъ' - табличка меня, как крюк, зацепила.

Ха! Хотеть не вредно. Вряд ли там что есть. Ни хлеба, ни щей, ни 'Севен-Апа'.

- Эй, живые! - гаркнул я. - Ау-у-у! Помогите кто!

Эхо прокатилось, как пустая бочка по мосткам.

В ответ - тишина.

Значит, никого. Хотя сторож мог отлучиться по нужде или обход делать. Вернётся услышу.

Яркий луч фонаря замер.

Гм, подумал я, а вот за это спасибо сказать надо.

У входа в правое крыло стояла печка здоровенная, изразцовая, почти до потолка. Но радоваться рано её не топили, хоть дрова рядом вязанками лежали и кочерга в ведре торчала. Ничего, огонь развести не боги горшки обжигают. А жрать охота. В кармане снеки ждут да Сникерс. Целый день бегал, как шальной, жир согнал конкретно. И воды бы попить. Во рту Сахара

Живот предательски заурчал.

Я вошёл, притворил за собой дверь опять её скрипучий ревматизм. Бесил меня всегда этот звук.

Ступая по доскам и глазёя по сторонам, решил: сперва всё здание обшарю, потом уж ночлег устраивать. К утру разберусь, что к чему. Клубок тумана меня сюда приволок. Значит, и выход отсюда должен быть.

Пыль на полу нетронутая. Значит, редко кто сюда хаживает. А если и захаживал то такие же, как я, заблудившиеся.

Люди вроде меня.

Выходит, сторожа не встречу. Музей, похоже, заброшенный. Но, странное дело, кто ж тогда лампы заправил да фитили поджёг? Загадка. А если вспомнить, как флюгарка сама вспыхнула, то ответ один чертовщина. А ей на спецэффекты бюджет не нужен.

Все три двери, что вели наружу, оказались на замке. Телеграф, буфет, комната дежурного тоже. Вход в левое крыло наглухо заколочен толстыми досками крест-накрест. Интересно, на кой чёрт? Зато вокруг дверных проёмов каракули да узоры, цвета засохшей крови.

Я остолбенел. Да это ж магические формулы! Какого хрена?! И без того жутко до чертиков, а тут ещё и всякая оккультная хрень. Такое только в кино страшном показывают.

Ясно, вокзал тайну хранит. Но у меня охоты её разгадывать ни капли.

Из приоткрытой двери правого крыла, кроме запаха тлена, тянуло чем-то терпким и сладковатым. Зашёл под ногами крысы дохлые. С дюжину. Воняют смертью. Преодолевая брезгливость, прошёл дальше. Половицы предательски скрипели.

Тут светила одна тусклая лампа, а вместо диванов стояли простые лавки. Для пассажиров четвёртого класса, видать. Бедняки, они не выбирают. В углу пристроилась печка на ножках, буржуйка здоровенная. Дров рядом не было.

Что ж, если дохлятину убрать да дров принести, тут можно перекантоваться.

Огляделся. Пить хотелось дико. Водопровода не видать, хоть водонапорка снаружи и торчит. Ладно, утром поищу. Интересно, и нужник тут на улице?

Долго рыскать не пришлось. Повезло.

В дальнем углу на табурете стоял медный бак с краником, как у самовара. Сверху кружка опрокинутая.

После всех мытарств я смотрел на него как на мираж.

Отлично!

Взял кружку, дунул, крышку приподнял затхлый запах ударил в нос. Посветил внутрь. Бак наполовину пуст. Вода мутная, позеленевшая. Там плавали дохлые мошки да пара ночных мотыльков. Пить такую гадость не хотелось. Но жажда переборола.

Облизнул пересохшие губы, набрал воды и глотнул. Тьфу! Пришлось сплюнуть. Потом допил и выругался.

Вода противная, тёплая, но выбора нет. Надеюсь, живот не скрутит. Утром поищу колодец.

Умылся ладонями. Чуток освежился.

Ладно, одну задачу решил. Берёмся за следующую.

Достал пачку денег, сунул в карман жилетки, а чемоданчик оставил под лавкой. Мало ли чего. Потом сходил за дровами, собрал крыс в ведро и выставил за дверь. Кочергу тяжёлую прихватил пригодится, если что. Хотя монстры эти, похоже, больше в голове моей водились.

На обратном пути прихватил с журнального столика пожелтевшую газету. Не читать, а растопить. Щёлкнул зажигалкой. Огонёк бумагу охватил, щепки задымились. Минуту спустя подкинул берёзовых поленьев в печи зашипело, затрещало.

Есть!

Скоро огонь разгорелся, стало светлей. Тени поползли по углам.

Теперь можно и перекусить.

Придвинул лавку поближе к теплу. Достал снеки, разорвал упаковку, стал жевать сухофрукты. Желудок просил чего посерьёзнее, но надо экономить. Сникерс на завтра приберегу.

Пира не получилось. Вкусно, но мало.

Эх, сейчас бы цыплёнка табака, помечтал я, да картошки жареной...

Но тут же махнул на себя рукой. Мечтать не вредно.

Треск огня нарушал тишину.

Я подбросил дров в печь, прилёг на скамью лицом к огню, чемоданчик под голову подсунул. Решил: все дела на утро. День был тяжёлый, насыщенный. Отдых нужен.

Огонь загудел, обгладывая поленья. Потом затих.

Сперва посплю, думал я, а утром разберусь...

И вот лежу, глазею на пламя и вижу, блин, в языках огня лицо Алки. Перевернулся на другой бок, спину теплу подставил.

Чёрт, впечатлительный я сегодня. Мерещится всякое.

Закрыл глаза и тут же накатила усталость, потащила в бездну. Погрузился в забытьё.

Меня разбудил звук.

Резко открыл глаза, прислушался.

У, чёрт. Опять.

Нет, не ошибся. За дверью кто-то старался мягко ступать, но скрип половиц выдавал. Звери так не ходят. Если человек то, похоже, не один.

Сколько их? Двое?.. Трое?..

Паршивая ночка выдалась.

Сон как рукой сняло. Сердце заколотилось.

Хорошо, что сплю чутко. Если подкрадываются ничего хорошего ждать не приходится.

Быстро поднялся. Одна рука к кочерге, другая к чемодану. Стоп! Чемодан лучше спрятать. С такими деньгами в любом мире неприятности найдутся.

Надо укрытие искать. Куда? За буржуйку, пожалуй. Что и сделал. Чемодан под печь подпихнул. Туда не полезет никто и сажей перепачкаешься, и обжечься можно. Жар идёт вверх, деньги не загорятся. Простая физика, со школы знакомо. Освободившуюся руку занял фонарём.

Повисла пауза.

Чужаки не вламывались. Дверь тихонько открылась, жалобно скрипнув.

Я осторожно выглянул из-за печи и сразу спрятался обратно. Ещё секунда и меня бы засекли. Но успел разглядеть.

Вошли двое. Люди, что ли, но одеты странно: чёрные балахоны с капюшонами, подпоясанные верёвкой. Не говорили ни слова. Дышали как-то испуганно.

Монахи? Откуда?

Кашлянуть что ль, выйти к ним?

Одежда-то... готика гребаная.

Наверняка сектанты. Больные на всю голову.

Чёрные книжники недоделанные!

Мать их... Вот я попал.

Спать расхотелось полностью.

Тут кто-то есть... послышался шёпот встревоженный.

В ответ шикнули.

А у меня сердце ёкнуло. И дураку ясно, что кто-то есть, коли печь топлена.

Голос был высокий. Девка, что ль? Значит, по-нашему говорят. Хорошо. Хуже, если бы на пальцах объясняться пришлось.

Соберись, Макс, мысленно приказал я себе, сжал кочергу и приготовился. Если что бью первым. Лучше перебздеть, чем недобздеть, как говаривал мой дед, чекист бывший.

Но ничего не происходило. Сперва шуршание, потом царапанье.

Любопытство победило страх. Снова выглянул.

Чужаки исписали пол какими-то светящимися знаками. Теперь стояли на коленях, в пяти метрах друг от друга, обводили себя мелом кругами. Дышали панически. Хорошо хоть заклинаний не бормотали.

Во дают! Я просто офигел. Что за цирк? Вия что ль снимают? Если это розыгрыш кто-то явно перестарался.

Обратил внимание на их обувь: у одного кроссовки зелёные с розовыми шнурками, у другого ботинки с железными вставками. И носки лиловые... Странно. Но не до того что делать-то мне?

В растерянности опустил кочергу и случайно задел ею бок печи. Звук, как мне показалось, раздался на весь вокзал.

Оба чужака мгновенно обернулись. Один капюшон скинул на меня смотрела брюнетка короткостриженая. Молодая, симпатичная. Рот приоткрыла, глаза округлились.

Чего испугалась, дура? мелькнуло у меня. Посветил на неё фонарём.

Она зажмурилась, ладонью лицо прикрыла и, протягивая белый мелок, тихо сказала:

Выключи свет и бери мел. Обведи круг вокруг себя. Быстрей, пожалуйста!

Ау! Ты что, подруга, задобрить меня магией решила? Я в ваши игры не играю.

К её просьбе отнёсся скептически, хотя страху они нагнали изрядно. С каждой секундой становилось жутче по-настоящему.

Долго раздумывать не дали. Как и рта раскрыть.

Второй чужак скинул капюшон, зло зыркнул и выбросил вперёд руку с револьвером. Старая модель, музейная, но я сразу узнал рабочая. Уж слишком уверенно он целился. Парнишка худой, бледный как смерть, в очках толстенных. Волосы тронула седина, под глазами синяки, по шее чёрные жилы ползли. Будто гниль изнутри ела.

Чем-то заразный, похоже.

Делай, что тебе говорят! прошипел он злобно. И потуши фонарь, твою мать.

Фонарь выключил. А вот насчёт мамы это он зря.

Прошу, не надо... взмолилась девчонка.

Заткнись! процедил парень, курок взвёл. А ты, дядя, кочергу положи и не дёргайся. Убью! Ясно?

Да я само спокойствие, паршивый ты очкарик! Неужели думаешь, я затрушу? Нормальные люди так себя не ведут.

Но шутки кончились. Подчиниться не хотелось, но вдруг выстрелит? С такого расстояния и крот не промажет.

Медленно нагнулся, кочергу на пол положил осторожно, чтоб не греметь.

Девчонка тянула ко мне руку с мелком, но я не решался взять. Не хотел близко подходить. Не доверял.

Бери мел и черти круг, напомнил очкарик.

Я смерил его пренебрежительным взглядом, чем ещё больше разозлил. Похоже, он боялся меня, за напускной бравадой слабину прятал. Но трусы вдвойне опасны.

Ладно. Пора соглашаться.

Сунул фонарь в карман, шагнул к девчонке, но она ладонь вскинула:

Стой там. Поймаешь мелок на лету?

Кивнул. Договорились глазами.

Четыре метра между нами. Легко поймаю.

Револьвер очкарика не дрогнул. Парень нервничал. Долбаный параноик.

Девчонка аккуратно бросила мелок, но я не поймал отскочил от пальцев, о пол стукнулся, разломился пополам. Видать, усталость сказывается да нервы.

Девчонка руками всплеснула, на меня уставилась. Глаза метали молнии.

Ну и раззява! сокрушённо выдавил очкарик. Откуда у тебя только руки растут...

Признать надо виноват. Дал маху.

Посмотрел на свои разбитые костяшки пальцев неуклюжесть закономерна.

Девчонка осела на пол, губы поджала, смотреть на меня перестала. Взгляд её уставился в одну точку на мелок.

Извини... буркнул я.

Она медленно подняла глаза. На лице читалось: ЧЕРТИ КРУГ! И жест рукой это подтвердил.

Ладно, ладно! Нарисовать круг не боги горшки обжигают.

Опустился на колени, взял половинку мелка, стал обводить себя. Рука дрожала, линия кривая вышла. Со лба пот капал, на пыльный пол тёмные пятна ложил.

Полностью круг не вышел, только половина. Мелок отказывался чертить видать, энергия из него вышла, когда сломался. После такого и в магию поверить недолго.

И тут услышал встревоженный голос очкарика.

Крысы... одно слово сказал.

Посмотрел на него лицо ещё больше побелело. Он курок опустил, растерянно по сторонам озирался. Девчонка тоже.

Вдруг за дверью ярко вспыхнуло и погасло.

Оба чужака застыли, как кролики перед удавом.

Я тоже услышал странный гул. Низкий, нарастающий.

Потом дверь распахнулась. Влетела штуковина вроде коня металлического, но с турбинами вместо ног. Тускло светились красным.

Летающий конь на пол опустился, турбины погасли, гул стих. Пыль осела и я увидел наездника. Крыша поехала окончательно.

С коня слезло существо, лишь отдалённо человека напоминающее.

Хорошенькое дело. Это ещё кто? Человеком ли он вообще был когда?

Мужчина, бледный как полотно, в чёрном сюртуке расстёгнутом и цилиндре. Но жакета, рубахи, штанов не было. Вместо ног древесные корни, из-под груди растущие. В руке свёрнутый кнут.

Выглядит как деревянный эксгибиционист, мелькнуло у меня. Удивился, что в такой момент юмор не покинул.

Всадник остановился, обвёл помещение тяжёлым взглядом глубоко запавших глаз. Странно он нас не видел. Взгляд скользил сквозь. Может, круги и правда работали? Их свечение к тому времени совсем угасло. Готов был поверить во что угодно.

Всадник цокнул языком, голову склонил, будто прислушивался. Замер.

Девчонка палец к губам поднесла, умоляюще на меня посмотрела. Я и так не пикнул бы. От вида этого древоногого речь бы потерял.

Потом ещё звук шаги хищника подкрадывающегося. Короткий рык.

Тигр? Нет, что-то другое.

Заплатить... Принести жертву... послышался мягкий, шёлковый голос за дверью.

Я на девчонку глянул. Она замерла, рот ладонями зажала. Парень тоже, но револьвер в его руке дрожал.

В помещение вошла химера. Рядом с всадником остановилась, морду вытянула, принюхалась.

Тут-то меня и осенило: щас будет хуёво. По спине холод прошёл.

Зверь зашипел, шерсть дыбом, когти ощетинились. Хвост взметнулся и на кончике его змеиная голова, пасть ядовитая раскрыла.

Химера здоровенная, больше той, что я на дороге сбил. Мех лоснится, когти длинные. Тяжёлый мускусный запах от неё пошёл, быстро заполнил помещение.

Вот мы и лицом к лицу с ещё одним чудовищем. Возможно, похуже.

Страх накатил настоящий. Хотя он со мной с самого порога вокзала не расставался.

Взгляд хищника на очкарика устремился. Химера присела, глаза красные, как угли. И во взгляде не звериная злость, а человеческая, осмысленная.

Всадник ухмыльнулся, зубы заострённые обнажил:

Ты нашла его, девочка... Не убивай, он нам нужен.

Губы тёмно-красные растянулись. Язык длинный, раздвоенный, на миг высунулся и спрятался.

Очкарик на нас обернулся, взгляд обречённый бросил сперва на сестру, потом на меня. Глаза округлились, заметались, искали путь к бегству. И в этот момент всадник руку с кнутом поднял. Я услышал потрескивание, как у маленького трансформатора перед замыканием.

Удар резкий был, всплеск голубого света. Кнут спину бедолаги коснулся и черты лица на миг прозрачными стали, череп проступил. Парень дёрнулся, револьвер выронил, без звука на пол рухнул.

Треск стих. Тишина.

Забирай его, распорядился всадник, ужасные зубы снова показав. Подумал о чём-то, добавил: Девчонка где-то тут тоже прячется, но без него никуда не денется. Сама придёт.

Химера, будто каждое слово понимая, к парню приблизилась, зубами за одежду схватила, к выходу поволокла. Сила здоровая.

Эй, ведь ты меня слышишь, детка? Я буду тебя ждать! воскликнул всадник.

Рот кроваво-красный в улыбку маньячью растянулся. Пальцы к губам поднёс, воздушный поцелуй послал, потом с той же чужеродной грацией на скакуна вскарабкался.

Конь головой мотнул, из ноздрей пар вырвался, турбины загудели, засветились. По полу дрожь прошла. Подняв наездника, круто развернулся и в дверь метнулся, хвост пыли за собой оставив. Гул скоро стих.

За дверью снова вспыхнуло и погасло.

Интересно, почему не обыскали помещение? Наверняка бы нашли.

Стряхнув с себя оцепенение, облегчённо выдохнул. Ненадолго.

Услышал всхлип. На девчонку посмотрел глаза набухшие, слёзные. Она плакать начала.

Теперь мы в безопасности, бодро, как получилось, сказал я. Не плачь.

Она меня не слышала, разрыдалась. Что ж, пусть выплачется. Бабам это помогает.

Поднял револьвер очкарика. Сорок пятого калибра, ржавый, но заряжен три патрона из шести. Пойдёт. Лучше, чем кочерга.

Подошёл к девчонке.

Слушай, давай успокаивайся. Ладонь на плечо положил она вздрогнула. Чего так убиваться по очкарику? Сдался он тебе, этот Гарри Поттер кустарный. Не знаю, что у вас тут творится, но тебе лучше без него. Он же психованный.

Этот очкарик, всхлипнула она, взгляд гневный бросив, мой сводный брат. И зовут его Тютю.

Как?.. едва не фыркнул.

Тютю, повторила девчонка. Губы дрожали.

Окей. А тебя-то как?

Я Даффа.

Ага. Имя не наше, но благозвучнее, чем у братца. Лицо скуластое, глаза зелёные, большие. Стрижка короткая, мальчишеская. Акцент лёгкий, не поймёшь, откуда.

Меня Максим, из Москвы, представился я. А ты откуда? Русский знаешь хорошо. Иностранка? Учишься у нас?

Надо было её разговорить, от слёз отвлечь. Не люблю я бабьи слёзы.

Она промолчала.

Шаверму будешь? с серьёзным видом спросил.

Она недоумённо на меня подняла глаза:

Чего?..

Ясно. Диалектизм не прокатил.

Ты меня что, не понимаешь? спросил дальше.

Мой метод работал.

Я не знаю твой язык, ответила девчонка, слёзы утирая. Это ты многого не понимаешь пока. Каждый, кто сюда попадает, слышит друг друга, как привык. Каждый видит то, что может. Это Вокзал делает, энергетическими потоками направляя. Он живой.

Слушай, я в Бога верю, но без фанатизма. Знаю, что дети не в капусте родятся. Но мистику не очень принимаю. Хотя сегодня насмотрелся...

А покороче можно? перебила она.

О чём ты, блин?!

Чтобы увидеть, выйди, прочитай название станции, а потом боковым зрением посмотри. Поймёшь. Здесь любая надпись такая. Для всех.

Ладно, проверю. А что у брата с лицом? Чем болен?

Она вздохнула, снова чуть не заплакала.

Да. Это Корень его заразил. Я белладонну в еду подмешивала, замедляла порчу. Там, в том мире, творится такое, что и представить нельзя. Никто не знает, что настоящее. Краски стёрлись, звуки умерли, время иначе идёт. Мы с Тютю месяц уже не можем выбраться.

Корень?.. В том мире? Параллельном, что ли?

Ты что, первый день на Вокзале?

Первую ночь, уточнил я. И мне её хватило, чтоб понять про чертовщину. Скажи, это всё не подстава? Очень хочется морду набить тому, кто это придумал.

Что придумал? озадаченно.

Подставу эту, блин!

Огляделся скрытых камер не видно.

Ясно, с сочувствием посмотрела она. Новичок. Не можешь в очевидное поверить. Ничего, когда взойдёт солнце, поймёшь.

Верю в то, что видел химеру и того чувака с корнями.

Это ты крыс убрал?

Да. Воняли.

Зря. Если б не убрал, Полуночник брата не обнаружил бы. Дохлые крысы нюх у Переделанных сбивают.

Погоди, у кого?

Переделанный существо, с которым Полуночник на Странников охотится, пояснила она. Ты одну тварь химерой назвал. Раньше людьми были, но их изменили, в лаборатории. Раз ты на Вокзал попал, значит, и ты теперь один из нас.

Странник?

Она кивнула.

Почему именно я?

Плечами пожала и, нос наморщив, спросила:

Чем это от тебя так разит?

Бензином, ответил я, шапку снимая. А что?

Не знаю, что это. В моём мире бензина нет. Переделанный поэтому тебя и не учуял, а Полуночник не увидел за спиной у тебя огонь был. Он их слепит. Круг ты не дочертил. Всё могло быть хуже.

В твоём мире и в тех, где побывала? мелькнуло у меня.

А у вас вместо бензина что? спросил. На чём ездите? На лошадях?

У нас топливо из пшеницы гонят.

На самогоне, значит... А тут лампы керосиновые. Как объяснишь?

Керосин?..

Да. Горит, если поджечь.

Это не керосин. Если и был давно нет. Долго объяснять.

Девчонка поднялась.

Максим... начала, пробуя имя. Ты везучий. Помоги брата спасти. Мы в долгу не останемся. У нас товар есть, за который любому Крылуну цену конскую заломить можно.

Я не стал спрашивать, кто такой крылун. Новых слов и так хватает. Наверное, местный ростовщик или скупщик краденого.

Его будто молнией ударило. Думаешь, живой после такого?

Если дверь до сих пор открыта да, не очень уверенно сказала она. Даже в тусклом свете было видно с лица все краски сбежали. Ты ж слышал слова Полуночника. Оставят в живых. Я им нужна.

Для чего?

Долго объяснять, ушла от ответа.

Разговор забуксовал.

Что ж, я тоже мастер от ответственности уходить, особенно перед бабами. Не люблю командовать. И опрометчивых обещаний не даю. Потому ответил честно:

Извини, Даффа, но я останусь. А на рассвете выход искать буду.

Но ведь это ты виноват, что Переделанный брата учуял.

Поправочка! Тут тихо было. Пока вы не появились. И химера с этим пнём в шляпе за вами пришли. Я спал уже.

Она сникла, помолчала, потом сказала:

Ты сам отсюда не выберешься. Вокзал тебя не выпустит.

Лицо каменным сделалось.

Я напрягся, но с достоинством ответил:

Значит не судьба.

Отдай оружие брата, резко, но без злости, сказала она. Оно тебе не принадлежит.

Нет. Это трофей. Не люблю, когда в меня целятся. Хотел добавить всякие очкарики, но сдержался. И тебе туда, куда собралась, ходить не советую. Утром вместе выход поищем.

Она на меня посмотрела. Взгляд упрямый, детский. Потом глаза вспыхнули и погасли. Голову опустила, развернулась, к выходу пошла. У двери задержалась.

Когда поймёшь, что тут происходит, не оборачиваясь, сказала, сам нужную дверь откроешь.

И вышла.

Я молчал.

Глупая девчонка! О чём думает? Я ради её братца геройствовать не стану. И парнем с золотым сердцем изображать не буду.

Да, не хорошо.

Да, не по-мужски.

Пусть я сто раз не прав. Хватит беспечных поступков. Кто она мне? Никто. И чуялся во всём этом подвох. Сделал ли верный ход? Время покажет.

Тьма за дверью снова ненадолго озарилась.

Я остался один, перевёл дух, произошедшее осмыслил.

Чувство было события этой ночи ещё не кончились.

Так... Сделаем-ка вот что.

Самые экзотические двери, что мне попадались, шпонированные зебрано, как в мерседесах дорогих. Но тут другое дело.

Эти двери были непростые. Они изменились.

Я с интересом их разглядывал.

Все три обладали грубыми, каменными физиономиями. Да-да, на поверхности, как на чеканке, человечьи лица выпирали, в блаженном ступоре застывшие.

Воздух выморожен был, на стенах иней белый щётками осел, а двери мохом обросли, светящимся зеленоватым светом инфернальным.

Осторожно к одной подошёл, крайней слева. Пол возле неё ледяной коркой покрылся.

Ну и рожа! Губы тяжёлые, как кладка каменная, нос картошкой. Кто это уродство сделал?

И долго ты будешь раздумывать? недружелюбно дверь басом шаляпинским произнесла. И глаза сразу оба выпуклые открыла.

Я шарахнулся назад, неуклюже, будто что-то мешало, чуть не поскользился.

Ещё один бродяга пожаловал, бархатным голосом другая дверь сказала, морщась и косясь на меня. Пешка до конца доски не дошла. Путь долгий будет.

Странник, а похож на подзаборника... поддакнула первая.

Третья молчала. Я бы не удивился, если б фальцетом заговорила.

Грязная одежда делала меня похожим на бомжа. Но чего их это заботит? У самих рты пустые, как у алкашей, зубы потерявших.

Покачал головой.

Одно дело химеры и древоногий всадник... Но говорящие двери...

Чтоб вас... пробормотал я, мысленно помолившись.

Первая дверь хохотом гомерическим разразилась. Вторая ухмыльнулась криво. Третья молчала.

Холодно тут было и неуютно. Чувствовал, как силы покидают. И воздуха не хватало.

Пора переходить к делу.

Погодите! быстро сказал я. Опыта мало. Что делать надо?

Ёлы-палы, сердито вторая дверь. Он ещё и спрашивает.

Катись колбаской по Малой Спасской, человек, пока мы добрые, первая поддержала.

Расхрабрились. Какой же я дурак! Их бояться нельзя. Они проверяют. Пустобрехи! С ними увереннее надо.

Медленно пространство сопротивлялось резким движениям к первой двери подошёл, открыть попытался. Ничего не вышло.

Чего, блицкриг не задался? издевательски дверь сказала. Мох вокруг неё шевелиться начал.

Вот сволочи! Слова-то все откуда знают...

Ручку провернул, потянул что есть мочи ни в какую.

Силен, братец, силен... с довольным видом произнесла она, зевнула. Тебе бы каши гречневой да котлету по-киевску.

Плохо-то как... язвительно вторая пробормотала. Давай ещё, чел. Ногой в стену упрись, обеими руками тяни.

Не учи учёного, злобно ответил я. Подсказки их похожи на оплеухи были.

Ко второй подошёл, как та посоветовала, тоже ничего. Ручка медная к рукам почти примёрзла. Температура ниже нуля, изо рта пар шёл.

Сгруппируйся, первая дверь совет присовокупила.

Что, заперлись, черти?

Открывайся, а то филёнки повыбиваю! пригрозил я.

Обе двери ехидно рассмеялись, друг дружке подмигнули.

Да хва-атит изде-еваться над ним, старые пе-еречницы, вдруг раздражённо третья дверь заговорила, гласные растягивая, как после инсульта. Я мо-огу быть о-открыта. По-одойди.

Ути-пуси! вторая ответила. Решила помочь мальцу?

Я опешил чуток. Стоп! Методы знакомые. Вспомнился фильм, где подозреваемого так обрабатывали, чтоб признался. Они что, в хорошего и плохого полицейского играют? Офигели! Сыграем в мою версию.

Все двери не мо-огут быть одновреме-е-енно закрыты, че-еловек, поведала третья. Глаза её, тоской смертной полные, на меня смотрели.

Странно теперь сомнений не было, говорит искренне. Первая промолчала, вторая насупилась:

Карга трухлявая...

Но я им не верил до конца. В них зло потустороннее чуялось. Коллектив сплочённый спектакль играл, а их противоречия декорация. Всё равно по-своему сделают. Третья тоже подозрительной казалась. Слишком любезная. Ладно, чёрт с ней.

Подошёл к третьей, рывком распахнуть попытался. Опять ничего. Странно, от неё холодом не тянуло, наоборот тепло шло живительное. Ага, тут как в игре детской горячо-холодно.

Не так, че-еловек, не так... жеманно ответила дверь.

Жевать что-то начала, в уголках губ слюна белая появилась, вниз потекла. Спустя несколько секунд выплюнула на пол два кубика с цифрами, чёрный да белый.

Выбросишь дубль из ше-естерок с трёх по-опыток за-айдешь, сказала. Про-оиграешь на-авсегда тут за-а-астрянешь.

Игра в кости не загадки отгадывать. Но тут фортуна важна. Других предложений не было. Если вся жизнь здесь пройдёт грустно будет. Играть или нет? Эх, будь что будет!

Ты не кости бро-осаешь, а тя-янешь жребий, будто мысли мои прочитав, сказала дверь.

Нагнулся, кубики поднял, в ладонях потряс, ровно дыша, и бросил. Рассыпчато застучали.

Неудача. Выпали пятерка да тройка.

Двери гадко рассмеялись. Одна аж прихрюкнула.

Бросил снова, мысленно взмолился: Ну же, давай!

Опять не свезло.

Что ж, три попытки не херова туча возможностей. Лимит удачи ещё не исчерпан.

Сложил кубики в ладони, проиграл в голове, как падать будут, две шестерки показывая. Подул на них, потряс, бросил.

Казалось, вечность прошла.

Оба кубика нужным номером кверху легли.

Сделал! Да!

Дубль!

"Что ж, похоже, ваша рыбка с крючка сорвалась", мстительно подумал.

Ты по-обедил... угрюмо третья дверь произнесла, губы поджала. В одну точку уставилась, слюни пускать начала, теперь чёрные, как дёготь. Подруги учтиво молчали, ядом плеваться расхотелось.

Опять к двери подошёл. Открылась легко, несмотря на тяжесть.

На пару секунд ослеп в глаза яркий свет невыносимый ударил, зажмуриться заставил. Сердце как бешеное забилось. В нос дым вонючий саданул палёной костью пахло.

Вспышка недолгой была. Когда глаза открыл, в проёме туман серый непроницаемый клубился.

Портал! А что ещё?

Комок в горле ощутил, желудок сжался при мысли, что там ждать может. Размышлял, наверное, секунд десять. Туманная дымка хаотично двигалась, как когти, готовые схватить и рвать...

Куда двери вели? К жизни или в могилу? Видеть то, что за ними, не хотелось. Обычно в таких местах или чудовище убивает, или собственная глупость.

Идите вы к чёрту с порталами вашими!

Медленно выдохнул, дверь закрыл, отошёл, сказал:

- Не сегодня.

- Сдрейфил! Трус! - по очереди двери отозвались.

Дверь, что закрыл, лишь прорычала, как собака злая. Похоже, планы её разрушил, перед подругами опозорил.

Что ж, хоть одна услужливой оказалась. Но и с ней поссорился успел.

Немного постояв, решил к печке тёплой вернуться, там утро встретить.

Двери за спиной болтать продолжили, будто мячик перебрасывали. Началась у них вспышка дурного настроения. Ноги сами к лавочке у буржуйки понесли, где я калачиком свернулся. Недолго понаблюдал из-под полуопущенных век за огнём и не заметил, как уснул.