Она вошла в палату в девять утра. На ней был чистый синий халат, и она несла поднос, накрытый салфеткой. Под салфеткой лежали шприцы и два флакона с этикетками: "Пропофол ", "Рокуроний". Этого было достаточно.

Старик посмотрел на ее руки. Пальцы были длинными и сухими. Он узнал этот шов. Сорок лет назад, когда они держали весло на озере в Мичигане, леска от переметного крючка глубоко рассекла ей ладонь. Он сам зашивал ту рану грубой ниткой, пока лодку качало на озерной волне. Она не плакала. Она и сейчас не плакала.

- Вы должны подтвердить, что это ваше добровольное решение, - сказала она. Голос у нее был ровный, как линия горизонта в штиль.

- Да, - сказал старик. - Я подтверждаю.

Она подошла ближе, чтобы проверить катетер на его левом предплечье. В этот момент она посмотрела ему в глаза. Свет из окна падал прямо на ее лицо. Она узнала его. Жилка дрогнула у нее на шее, но глаза остались спокойными.

По протоколу она должна была сейчас нажать кнопку вызова, позвать старшего врача и сказать: "Я не могу этого сделать. Это мой отец". Тогда приехал бы адвокат, комиссия отменила бы процедуру, и старику пришлось бы прожить еще одну осень, полную боли и бессонницы.

- Проверьте клапан, сестра, - сказал старик. - Всё должно быть по инструкции.

Это была правда. Инструкция требовала отсутствия личной связи. Но инструкция не знала ничего о том, как болят кости по ночам.

- Клапан в порядке, - ответила она.

Она взяла первый шприц. Согласно декларации, которую она подписала утром, он был для нее чужим человеком. Но она помнила запах его табака и то, как он учил её чинить сети.

- Вам нужно подписать финальный лист верификации, - сказала она.

Она положила планшет ему на колени. Старик взял ручку. Его рука не дрожала. Он поставил подпись там, где было указано. Это была твёрдая подпись.

- Теперь все формальности соблюдены? - спросил он.

- Да, - подтвердила она. - Теперь всё правильно.

Она начала вводить препарат в трубку. Один... следом - другой. Делала это медленно и аккуратно, как хороший матрос делает свою работу. Молчала, потому что слова могли всё испортить. Если бы она заговорила, она стала бы свидетелем. А свидетели здесь были лишними.

Старик закрыл глаза. Он почувствовал холод металла в вене и подумал о том, что море сегодня, должно быть, очень тихое.