Бед энд брекфаст

Монреаль. Февраль. "Бед энд брекфаст" на улице Виктора Гюго которая не имела к Виктору Гюго никакого отношения. В Израиле такие называют "цимер".

Она приехала в одиннадцать вечера и ушла в половине второго, оставив на тумбочке пачку Голуаз и семь франков. Из двух часов сорока минут тридцать семь она говорила о муже оставшемся в Монте-Карло. Я лежал и смотрел в потолок и думал, что надо написать матери. За ночь я дважды кончил - письмо матери и еще раз просто так.

Потом пересчитал трещины в потолке. Четырнадцать. Снова пересчитал. Четырнадцать. И до утра рассматривал последнюю, как персонаж из "Идиота".

Бар, напротив, открывался в восемь. Я знал это, потому что лежал и слышал. как хозяин двигает стулья - методично, без злобы, как человек, который делает это двадцать лет и еще столько же сделает и не видит в этом ни трагедии, ни смысла. Я позавидовал ему. Не стульям.

Мать писала из Тель-Авива что я должен найти постоянную работу и постоянную женщину желательно в таком порядке. Я держал письмо над пепельницей тридцать восемь секунд. Потом положил обратно в конверт. Мать была права насчет порядка.

Голуаз она оставила почти полную. Я закурил и смотрел в окно на улицу Виктора Гюго где никого не было, кроме голубя, который шел по тротуару с видом человека, у которого есть направление. У меня было направление между одиннадцатью и половиной второго. Сейчас был потолок с четырнадцатью трещинами и двадцатью долларами, которых хватило на завтрак и рюмку кальвадоса, который был плохой и который я выпил медленно как хороший.

Вечером она опять позвонила. Я не снял трубку. Мать была бы довольна - я наконец не делал глупостей. Затем достал письмо матери из конверта и, закурив ее Голуаз, перечитал. Мать писала хорошим почерком, ровным, как женщина, которая всю жизнь знала что писать. Постоянную работу. Постоянную эрекцию. Постоянный адрес. Обязательно - завтрак. Постоянную уверенность что все это можно иметь одновременно и в таком порядке.

Я перевернул письмо и написал на обратной стороне: "Дорогая мама". Потом смотрел на это минуты три. Потом написал ниже - "с постоянной женщиной не вышло, пробую в обратном порядке". Потом прочитал. Потом еще. Потом скомкал и бросил в пепельницу и тоже поджег.

Голуаз оставалось только девять сигарет. Я курил еще одну и смотрел как горит бумага. Мать была бы довольна - я наконец не делал глупостей. Это неправда, но я думал об этом достаточно долго чтобы разница перестала иметь значение.

Теперь - пора домой. Или точнее туда, что я называл когда-то "домом". С тех пор, как умерла мать - это полгода назад, отношения с женой определились абсолютно чётко. Вот - она, вот - дом, а вот другая из Монте-Карло и этот "Бед энд брекфаст" на улице Виктора Гюго.

Ключ подошел. Я почему-то расстроился - хотел маленького препятствия, маленького знака, что вселенная хотя бы заметила происходящее. Вселенная не заметила. Она вообще отвратительно невнимательна к личным драмам.

В квартире пахло ее кофе и чьим-то чужим дезодорантом. Я постоял с этим знанием, потом решил, что это не мое дело, потом решил, что мое, потом понял, что уже неважно чье это дело, потому что дела больше нет - только имущество и воспоминания, а воспоминания в коробку не влезают.

"Идиот" стоял с ее закладкой. Я его забрал. Великие писатели не должны доставаться людям по праву проживания.

На кухне молоко, хлеб и то имбирное печенье, которое я любил, а она терпеть не могла и всё равно покупала.

Я выматерился тихо и вежливо - так матерятся люди, которых хорошо воспитали и которым это не помогло. Потом взял коробку с собранными вещами и вышел, оставив ключ в двери снаружи, как оставляют что-то, чему не знают другого названия кроме как - вот, возьми, я не знаю что с этим делать, я вообще многого не знаю, моя мать думала иначе, но моя мать ошибалась ровно в одном - она думала что любовь это то, что спасает, а это то что просто происходит, и иногда покупает тебе печенье, и это почти одно и то же.

Полчаса до дома. Последние три доллара на проезд. Достоевский молчал на пассажирском сиденье. Хороший был попутчик.