Всегда был одиноким человеком. Если не считать виски, старых пластинок и вида из окна на пожарную лестницу в районе Плато-Мон-Руаяль. По средам я ходил в прачечную "Су-До" на улице Сен-Дени. Ритуал: кофе из кофемашины, два пакета белья, тридцать минут стирки, двадцать пять сушки. Час тишины посреди недели.

Однажды в барабане сушилки, рядом с моими мятыми рубашками, крутилось розовое кашне. Шелк, казалось, незнакомого оттенка цвета увядшей герани. Я подумал, что кто-то забыл. Оставил его на месте.

Через неделю та же история. То же кашне в той же сушилке. Оно было слегка влажным и не пахло ни духами, ни порошком. Пахло ничем. Так продолжалось месяц. Я стал приходить по средам не из-за белья, а чтобы его проверить. Как проверяют почту или погоду. Кашне стало константой единственной в моей жизни, которая не была куплена мной и не требовала разговоров.

Ну что, старик, говорил я ему мысленно, разглядывая через круглое окошко, как оно бьется о стекло барабана. И кто же тебя бросил? Может, пианистка с трезвыми пальцами? Или клерк, который мечтал стать сюрреалистом?

Самоирония последняя религия одинокого человека. Я пил свой кофе из бумажного стаканчика и вёл эти дурацкие диалоги. Кашне было идеальным собеседником. Оно не требовало остроумия и не зевало.

А потом в одну среду барабан оказался пуст. Просто пуст. Я стоял и смотрел на эту пустоту, и ощутил странное опустошение будто отменили единственное важное свидание в году. На столе для глажки не было ни кашне, ни записки. Я, как идиот, заглянул во все сушилки. Ничего.

Только собирался уйти, уже у самой двери, когда заметил на полу, в щели между стенной панелью и плинтусом, уголок бумаги. Конверт. Без марки, без адреса. Внутри карточка из каталога городской библиотеки. Координаты: Зал периодики. Шкаф 14. Полка 3. И дата: 17 октября 1987 года.

Это было не страшно. Это было конкретно. Как счет за электричество. Я положил карточку в карман и вышел на улицу. Шел октябрь, с неба сыпался тот самый монреальский дождь не то дождь, не то воспоминание о дожде.

Я не пошел в библиотеку. Не сразу. Я вернулся домой, налил виски и сел у окна. Может, пойду завтра. А может, и нет. В конце концов, у меня теперь есть новый ритуал решать, идти или не идти. Это даже лучше, чем просто смотреть на крутящееся кашне. Это уже сюжет. Почти. И пока я сидел, слушая, как дождь стучит по железным ступеням пожарной лестницы, я подумал, что, возможно, это и есть то самое вторжение иного в ткань привычного. Не грохотом с неба, а шелестом бумажного конверта, найденного на грязном полу прачечной. И вызванный этим поиск это просто долгая пауза с бокалом в руке, прежде чем сделать шаг, который, возможно, не сделаешь никогда.

Но кашне-то было красивым. Чертовски красивым. И теперь его не было. А тишина в комнате вдруг стала на два децибела тише.

Через три дня я всё-таки пошёл. Просто потому, что карточка лежала в кармане и напоминала о себе шелестом при каждом шаге.

В Зале периодики пахло старым картоном и пылью. Я нашёл шкаф 14, полку 3. На ней лежали подшивки газет за 1987 год. Я взял том за октябрь. Листать его было странно - будто ищешь чужое воспоминание, в котором сам не участвовал.

17 октября. "The Gazette". На третьей странице - небольшой некролог. И фотография женщины. Подпись: "Элен Фавро, пианистка. 1924-1987". В статье всего два абзаца. Ничего особенного. Но на чёрно-белой фотографии на шее у неё было кашне. Лёгкое, изящное. Даже через газетную печать угадывался оттенок - возможно, розовый.

Я положил газету на место и вышел. Никакой тайны не раскрылось. Просто замкнулся круг. Кашне принадлежало женщине, умершей за тридцать лет до того, как я начал за ним наблюдать. И её дух, если он и был, не тревожил меня музыкой. Он просто... стирал бельё. Вместе со мной. И, возможно, это была самая одинокая форма вечности, какую я мог себе представить.

Теперь, когда пью виски у окна, я иногда думаю не о кашне, а о той дате. 17 октября 1987 года. В тот день я был жив, занимался чем-то, не подозревая, что кто-то умер. А её шарф тем временем начал свой долгий путь через время и барабаны сушилок, чтобы в конце концов составить мне молчаливую компанию. По-моему, это и есть самое честное определение романа - когда две одинокие хронологии ненадолго касаются друг друга, не меняя ничего, кроме плотности тишины.