"Чем старше ты становишься, тем короче юбка, постепенно открывающая твои ноги" - пел Доменико Модуньо из старого радиоприемника на кухне.

Она слушала эту песню и смотрела на свои ноги. Тридцать семь лет. Тридцать семь лет, четыре месяца и, кажется, двенадцать дней. Она точно не помнила. Женщины вообще перестают считать дни после тридцати пяти. Это мужчины ведут учет. Особенно те, кому за сорок и у которых молодая любовница.

Она налила себе еще кофе. Черный, без сахара. Как и всё в её жизни последние два года.

Он вошел без стука. У него оставались ключи. Она не просила их вернуть, он не предлагал. Это было их негласное перемирие.

- Ты слушаешь Модуньо? - спросил он, останавливаясь в дверях.

- Я слушаю тишину. Модуньо просто заполняет её.

Он сел за стол. На нем был тот же серый пиджак, что и пять лет назад. Только пуговица на рукаве была пришита другими нитками. Белыми. Она заметила это сразу. Женщины всегда замечают такие вещи. Особенно женщины, которые когда-то пришивали ему пуговицы.

- Ты хотела меня видеть?

- Нет. Я хотела, чтобы ты захотел меня видеть. Это разные вещи.

Он ничего не ответил. Мужчины часто молчат, когда им нечего сказать. Или когда сказать нужно слишком много.

- Твоя юбка... - начал он.

- Что моя юбка?

- Она короче, чем была.

- Я старше, чем была. По логике песни, к концу я должна остаться голой.

Он улыбнулся. Та же улыбка, от которой у неё когда-то подкашивались колени. Теперь колени были в порядке. С возрастом перестаешь падать. Просто потому что некому ловить.

- Зачем ты позвала меня?

Она молчала долго. Так долго, что он успел выпить остывший кофе, который она даже не предложила.

- У меня опухоль, - сказала она наконец. - В груди. Левой. Той, которую ты любил целовать по утрам.

Он побледнел. Мужчины бледнеют, когда сталкиваются с чем-то, что не могут решить деньгами или словами.

- Когда?

- Месяц назад. Операция через неделю.

- Я поеду с тобой.

- Зачем? У тебя жена. Дети. Собака. Кажется, золотистый ретривер.

- Лабрадор.

- Какая разница. Всё равно золотистый.

Он смотрел на её ноги. На короткую юбку. На тонкие морщинки под коленями.

- Ты не должна была надевать юбку, - сказал он тихо. - Ты могла быть в чем угодно. Я бы всё равно пришел.

- Я знаю. Но я хотела, чтобы ты вспомнил, как я выгляжу. Не той, что в твоей голове. А настоящей. С тридцатью семью годами и опухолью в груди.

Он протянул руку через стол. Она не взяла её. Просто смотрела на его пальцы. На обручальное кольцо. На то, как дрожит мизинец.

- Ты дрожишь, - сказала она.

- Холодно.

- Нет. Ты дрожишь, потому что боишься. Не за меня. За себя. За то, что придется выбирать.

Он убрал руку.

- Я никогда не умел выбирать.

- Поэтому ты выбрал её. Она была проще. У неё не было твоего прошлого.

- У неё не было тебя.

Она встала. Юбка действительно была очень короткой. Почти неприличной для женщины её возраста. Но ей было всё равно. После онкологии приличия теряют смысл.

- Уходи, - сказала она. - Мне нужно собираться в больницу.

Он встал. Подошел к двери. Остановился.

- Я люблю тебя, - сказал он в косяк. Потому что говорить это в глаза было страшнее.

- Я знаю. Поэтому ты и ушел тогда. Любовь иногда требует слишком много смелости. А ты всегда был трусом. Просто красивым трусом.

Дверь закрылась.

Она подошла к окну. Смотрела, как он идет по мокрому асфальту. Серый пиджак. Белая нитка на рукаве. Лабрадор, которого на самом деле не было.

Она налила еще кофе. Черный. Без сахара. Включила радио громче.

"Pi invecchi, pi la gonna si accorcia, scoprendo a poco a poco le tue gambe" - допевал Модуньо.

Он тянул слова, и в слове gambe - ноги - он тянул не гласные, а само это густое, тёплое mb, этот переход от m к b, который звучит как шаг по мягкой земле, как тяжесть тела, перенесённая с пятки на носок. И длился этот звук ровно столько, сколько нужно, чтобы шаг состоялся - от толчка до приземления, от одного удара сердца до другого, чтобы все успели представить эту юбку сначала длинную, потом короче, потом совсем короткую, потом...

Она улыбнулась. Очевидный вывод - юбка к концу песни исчезает окончательно!