Аннотация: Особенности выживания во время вампирского апокалипсиса
Это оказалось таким разочарованием. Десятилетия фильмов, книг и телесериалов, наполненных манящими и пугающими созданиями приучили нас к мысли, что реальность не сравнится с вымыслом. Мы знали это. И все же были разочарованы.
Когда появились первые новости - всегда откуда-то издалека, где никто никогда не бывал и побывать даже не планировал - над ними смеялись. Вечерние комедийные шоу, видео на YouTube, интернет-мемы... людей словно прорвало высмеять реальность вампиров. Самый популярный костюм на Хэллоуин? Одеться как обычно и сказать: "Смотрите, я вампир". Ха-ха.
Затем началось в США, и смеяться перестали.
Хотя вампиризм перестал быть поводом для шуток, люди все еще были разочарованы. Они просто нашли другие способы это выражать. Одни начали собирать подписи под петицией о том, что термин "вампир" звучит издевкой над серьезным заболеванием. Другие - под петицией о том, что это издевка над фольклором. Конгресс даже собирался принять билль об изменении терминологии.
А потом началась эпидемия и правильное название никого больше не заботило.
• • • •
Впервые я услышала о вампирах в аудитории колледжа. Не скажу даже, какой это был курс - новость не произвела на меня достаточно сильного впечатления, чтобы запомнить сопутствующие обстоятельства. Помню только, что я сидела в классе и слушала профессора, когда сосед по парте шепнул: "Эй, ты видела?" и подвинул ко мне айфон. Я собиралась его проигнорировать. Этот парень весь семестр подсаживался поближе и пытался завести разговор в надежде произвести впечатление, хотя все, что мне хотелось сказать в ответ: "Как насчет поговорить не на занятии?" Но это могло стать приглашением, о котором бы мне пришлось пожалеть. Поэтому обычно я его игнорировала, но на этот раз он сунул телефон прямо мне в лицо и прежде чем отвернуться, я успела заметить текст.
Заголовок гласил: "Настоящие вампиры в Венесуэле" . Далее рассказывалось о пяти случаях, когда люди просыпались все в крови... а остальные в доме были мертвы и обескровлены.
- Вампиры, - прошептал парень. - Можешь в это поверить? Мне казалось, они должны быть страшнее.
- Убить всю свою семью по твоему недостаточно страшно?
- Ты понимаешь, о чем я, - он нетерпеливо поерзал на месте.
- Это не вампиры. Это наркотики. Вроде тех солей для ванн, - я отпихнула телефон и сосредоточилась на словах профессора.
• • • •
Два года спустя я все еще жила в общежитии колледжа, хотя мой выпуск должен был состояться год назад. Никто тогда не закончил учебу, потому что до кампуса добралась эпидемия. Занятия были приостановлены, а студенты помещены в карантин. Карантин затянулся. Сначала на несколько дней. Потом недель. Потом месяцев. Протесты начались достаточно мирно, но вскоре мы поняли, что нас держат в плену, и устроили бунт. Военные дрались лучше. Это происходило по всей стране, не только в школах - везде, откуда людей месяцами "просили" не уходить. Власти ввели военное положение. Эпидемия продолжала распространяться.
Вскоре даже самые стойкие поборники свободы и демократии поняли, что по сравнению с остальным миром у нас еще неплохо. Мы жили в безопасных помещениях, оборудованных сигнализацией и засовами, могли общаться друг с другом и не испытывали недостатка в еде и развлечениях, ожидая, пока правительство найдет лекарство.
Однажды утром я проснулась от того, что моя лучшая подруги Кэти барабанила в дверь с криком, что ответ наконец-то найден. Я как можно быстрее оделась и выскочила в коридор.
- Лекарство?
У нее аж лицо вытянулось:
- Нет.
Я пожалела, что спросила. Мы дружили со второго курса и в ней мало осталось от той девушки, с которой я познакомилась. Я завидовала ей, завидовала ее чудесной семье и оставшемуся дома замечательному парню. Она целый год с ними не виделась. Три месяца не получала о них вестей: связь с ее родным городом прекратилась из-за карантина. Она похудела на тридцать фунтов и словно выгорела, неспособная скорбеть, не смеющая надеяться.
- Не лекарство, - уточнила Кэти, - способ выявления болезни. Нас проверят и мы сможем уйти.
• • •
Метод диагностики. Замечательная новость для оптимистов. Я оптимисткой не была. В голове крутилось лишь одно: а если результат окажется положительным? На собрании я сидела в первом ряду и досаждала докладчикам этим вопросом: "Что с нами будет, если у нас выявят маркер?"
Вот что они обнаружили - генетический маркер. Никакого понятия о путях заражения. Два года с момента первой вспышки, и никто так и не разобрался, что именно вызывало вампиризм. Внутри нас просто словно что-то "активировалось". Конечно, люди подозревали правительство. Винили прививки, загрязненную воду или ГМО. Что послужило спусковым крючком? Никто не знал, и, откровенно говоря, всем было насрать.
Те, у кого обнаружат маркер, останутся на карантине, пока ученые не найдут лекарство. Остальные смогут уйти. В смысле, туда, где пока не закрыто на карантин.
На следующий день военные оцепили столовую. Кое-кто боялся, что как только они получат первый положительный результат, ближайший парень в форме вскинет свой автомат. Фигня, конечно. Слишком громко. Если бы они хотели убить нас, то сделали бы это гораздо тише.
Чтобы развеять опасения, тестирование было всеобщим. Настолько открытым, насколько возможно.
У меня взяли образец ДНК и тут же его проанализировали. Такой мгновенный анализ был бы невозможен пару лет назад, но после столкновения с вампирской чумой лучшие умы трудились без отдыха, разрабатывая инструменты для борьбы с ней.
На мой тест ушло восемь секунд. Я считала. Затем мне вручили синий листок бумаги. Я взглянула на тех, кого проверили до меня. Зеленый листок, красный, желтый, фиолетовый, белый и черный. Они не использовали двоичную систему. Итак, мы получили результаты, а затем просто сидели и ждали.
Подошла Кэти с зеленой бумажкой, посмотрела на мою синюю, сказала: "О" и огляделась, мысленно подсчитывая цвета.
- Говорят, шансы пятнадцать процентов, - сказала я. - Здесь семь цветов. Примерно поровну, чтобы мы не запаниковали.
После того, как всех проверили, нас разделили на группы по цвету, а затем всем сделали лазерную татуировку на тыльной стороне ладони.
Я получила маленький желтый круг. Вытянула шею, чтобы посмотреть на соседнюю группу справа - красную - им набили то же самое. И черной группе слева. Я вздохнула с облегчением и огляделась в поисках Кэти.
- Если у вас желтый круг, вы чисты и можете... - начала объявлять женщина
Вот теперь раздались крики. Из зеленой группы. Кэти в ужасе пялилась на черную звезду на запястье. Я рванула к ней. Один солдат попытался меня остановить, но я отмахнулась со словами: "Я с ней".
Мне преградила путь женщина в форме:
- Она...
- Знаю. Я остаюсь с ней.
• • • •
Не такая уж это была благородная жертва. Круг на моем запястье означал, что я могу в любой момент уйти. А она - нет. Но мне все равно некуда было идти. Моя семья... скажем просто, что когда меня приняли в колледж, и я вышла из дома, я ни разу не оглянулась и не жалела об этом. Не буду объяснять дальше. Не обязана.
Я осталась с Кэти, потому что она нуждалась во мне, потому что я могла, и потому что - будем откровенны - это было разумно. Я слышала о том, во что превратился мир за пределами кампуса. Я осталась там, где были еда, крыша над головой, защита и друг.
Затем начались собрания с вереницей чиновников и психологов, уверявших, что черная звезда еще не смертный приговор. Не все, у кого обнаружили маркер, "превратились". Те, с кем такое произошло, были доставлены в закрытое учреждение, где они продолжают ждать лечения.
В этот день устраивали и индивидуальные консультации. Я пережидала их в комнате отдыха вместе с другими желтыми солнцами. Да, я не была единственной. У всех были свои причины остаться, у большинства как и у меня: отчасти преданность, отчасти выживание. Мы сидели, играли в карты и наслаждались отдыхом от незаслуженных объятий и рассказов о том, какие мы замечательные, чуткие и сильные.
Наступила ночь. До сегодняшнего дня замки были внутренними: они защищали нас, но мы знали, что в экстренном случае сможем выйти. Теперь двери оснастили электронными замками снаружи. Возможно, это показатель того, насколько далеко все зашло, но никто даже не подумал жаловаться. Мы были просто счастливы оказаться взаперти в полном спящих монстров здании.
Я проснулась в полночь от звука выстрела. Замерла в постели, думая, что мне приснилось. Но затем раздался еще выстрел. Никаких криков. Только стрельба. Я натянула джинсы и побежала к двери, позабыв о новых замках. Повернула ручку и...
Дверь открылась.
Я тут же захлопнула дверь и замерла, вцепившись в ручку.
Я правда проснулась? Я - на самом деле я? Откуда мне знать?
"Превратившихся" обычно не убивали, кроме тех случаев, когда их заставали посреди буйства. Исследования показали, что после пробуждения вампиры не помнили о том, что натворили. Люди утешали себя этим - по крайней мере, если ты превратишься, то не будешь страдать от воспоминаний о том, как убивал своих близких. Меня это не утешало, потому что означало невозможность узнать, каково это. Буду ли я в сознании в этот момент? Все будет казаться реальным?
Я тупо пялилась на незапертую дверь. Взглянула на желтое солнце на запястье.
Еще один выстрел, так близко, что я аж пригнулась от эха. Стреляли с другой стороны стены. В комнате Кэти.
Я выскочила за дверь, обнаружила, что у нее не заперто, вбежала внутрь и...
Кэти лежала на полу. С пистолетом в вытянутой руке.
Она лежала на животе, а сбоку ее груди... там было отверстие. Нет... это слово подразумевает нечто аккуратное и безвредное. В ее груди, чуть пониже сердца, был грубый сочащийся кровью кратер. Я рухнула на колени, давясь от рыданий.
Она захныкала.
На мгновение мне показалось, что она воскресла словно вампир из старых сказок и голливудских ужастиков. Вот только настоящие вампиры так не могли. Они не были мертвы. Они не были неуязвимы. Я схватила ее за плечи и перевернула на спину.
Кровь хлынула у нее изо рта. Я постаралась не думать об этом, постаралась не дать своему разуму осознать повреждение. Тщетно. Я достаточно времени стажировалась на скорой, чтобы рефлекторно оценить ущерб. Она пыталась выстрелить себе в сердце, а не в голову, потому что понятия не имела, как надо: она была из тех людей, кто даже боевики не смотрит. Она целилась в сердце и промахнулась, но недостаточно сильно. Недостаточно.
Я позвала на помощь и в этот момент услышала другие крики. В глубине общежития опять стреляли и кричали, я стала укладывать Кэти, чтобы побежать за помощью, но она схватила меня за руку и сказала "Нет" и "Останься", и я посмотрела на нее, и как бы сильно мне не хотелось верить, что она поправится и с ней будет все в порядке, я знал правду. Поэтому я как можно громче закричала, прося помощи, но осталась на месте, держа ее за руку и уговаривая ее, что все будет хорошо, просто отлично.
- Я не могла так поступить, - прошептала она. - Не могла просто ждать превращения. Не могла заставлять тебя ждать.
- Я бы осталась, - слезы текли по моим щекам, пока я сжимала ее ладонь, - столько, сколько была бы тебе нужна.
Слабая улыбка:
- Еще пару минут. Это все, что мне понадобится. Потом ты сможешь уйти.
Я сказала, что не хочу уходить, просто держись, держись и держись, все будет хорошо. Конечно, это была неправда, и мы обе это знали, но нам нужно было что-то сказать в эти последние минуты: мне - о том, какая она смелая и замечательная, а ей - какой хорошей подругой я была.
- Пора, - едва слышно шепнула Кэти. Ее веки затрепетали. - Ты сможешь теперь уйти. Быть свободной. Мы обе. Свободны и...
И она умерла. Последний выдох, и она присоединилась к своей семье и к своему парню, и ко всем, кого она любила и знала, что они мертвы, хотя и не признавалась себе в этом.
Я тихо сидела, держа ее за руку. Наконец, подняла голову и поняла, что до сих пор слышу крики, крики и выстрелы. Я опустила Кэти на пол, взяла пистолет и вышла из комнаты.
• • • •
Сколько раз, сидя перед телевизором, я закатывала глаза при виде бегущих прямо к опасности недоумков. Теперь я их понимала. Я просто обязана была выяснить, что происходит.
У пересечения коридоров на меня вывернул тот парень, который два года назад показал мне статью о первых смертях. Он затормозил так быстро, что аж кроссовки скрипнули. Он смотрел на меня полными паники глазами, но видел только пистолет. Он рухнул на колени и уставился на меня, но не узнал, даже глядя прямо в лицо. Просто упал на колени, молитвенно сложив ладони.
- Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, - забормотал он. - Я тебя не трону. Я никому не причиню вреда. Я не смог этого сделать. Просто не смог. Мне нужно попрощаться. Моя мама, сестра, племянник... пожалуйста, просто позволь мне попрощаться. Это все, что я сделаю, а потом сделаю это, а если не смогу, то уйду. Уйду далеко-далеко отсюда.
Я опустил пистолет, и он упал вперед, судорожно вздыхая и содрогаясь всем телом. Пот тек по его лицу, коридор наполнился вонью.
- Спасибо. О Боже, спасибо. Я знаю, что должен...
- Откуда взялось оружие?
Он наконец сфокусировал взгляд:
- Я знаю тебя. Ты...
- У моей подруги был этот пистолет. Я слышу еще. Откуда они взялись?
Он с медленно моргнул, словно выводя мозг из режима животной паники. Затем его взгляд устремился на мое желтое солнце.
- Ты не... вот почему ты не знаешь. Ладно, - он кивнул и наконец встал. - Нам дали оружие на частной консультации для черных звезд. То есть доступ к нему. Они сказали, где мы можем его найти, если решим, что не в силах продолжать. Вот только... - он нервно оглянулся, - не все используют его, чтобы убить сначала себя.
- Они убивают других черных звезд?
Он кивнул:
- Они думают, что мы все должны умереть. Для безопасности. Они убивают тех, кто не взял оружие.
В боковом проходе послышались шаги.
- Мне нужно идти, - быстро сказал он. - И тебе тоже.
Я подняла руку, показывая свою татуировку:
- Мне ничего не угрожает.
Он покачал головой, но не стал спорить; просто ушел. Я подождала, пока шаги приблизятся.
- Я вооружена, - крикнула я. - Но я не угроза. У меня желтое солнце...
- А мне насрать, - заявил парень моего возраста в забрызганной кровью рубашке, выворачивая из-за угла и поднимая пистолет. - Убивайте всех, Господь узнает своих.
Я бросилась, когда он начал стрелять. Он выстрелил дважды, так бешено, как будто до сегодняшней ночи никогда не держал пистолет. Когда он попытался сделать третий выстрел, пистолет только щелкнул. Я бежала к нему, но не стреляла. Просто не могла. Врезала ему пистолетом в висок, и он упал. Затем я услышала топот бегущих и новые крики, и рванула изо всех сил к посту охраны. Рухнула у двери и замолотила по ней кулаками. Когда никто не ответил, я поднесла запястье к камере.
- Желтое солнце! - заорала я. - Впустите меня!
Охранник открыл дверь. Пару лет назад его седые волосы были коротко стрижены на военный манер, но сейчас никто не следовал этим правилам, и они стояли дыбом, как иглы дикобраза.
- Входи, - разрешил он.
Я ввалилась внутрь. Восстановив равновесие, я увидела с полдюжины военных охранников, смотрящих на мониторы. На то, как студенты убивают друг друга.
- Вы должны выйти отсюда, - сказала я. - Вы должны это остановить.
Седовласый пожал плечами:
- Мы не давали им оружие.
- Но вы должны...
- Ничего мы не должны, - он опустился на стул. - Тебе надо, девочка? Ты и иди. Нет? Жди с нами.
Я замешкалась. А затем отвернулась от мониторов и рухнула на пол.
• • • •
Меня освободили на следующий день. Так они это назвали: "освобождение". Изгнание из моего прибежища. Они отвели меня обратно в мою комнату, позволили собрать вещи, и даже дали сумку, чтобы упаковать их. Затем проводили до ворот колледжа, и впервые за более чем год я ступила в мир за пределами кампуса.
В начале было даже неплохо. Лучше, чем я смела надеяться. Весь студгородок был протестирован, черных звезд собрали и увезли, и хотя семьи горевали и оплакивали своих близких, было и чувство облегчения. Разве не лучше, что их близких переместили в безопасное место... ведь это значит, что остальные члены семьи будут в безопасности от них, если они превратятся? Вот к чему все пришло. К спасению для нас.
Я подсела к пожилой паре, которая лишилась своей сиделки, и убедила их, что моих студенческих умений достаточно.
Четыре месяца спустя мы впервые услышали о желтом солнце, превратившемся в вампира.
Никто не запаниковал. История произошла в Калифорнии, которая могла находиться по-соседству, но теперь стала для нас такой же чужой, как и Венесуэла. Известия продолжали поступать. Желтые солнца просыпались ночью и убивали своих родных. Затем пошли слухи от работников мест содержания черных звезд о том, что у них было всего несколько случаев превращения в вампиров. Наконец, ужасное осознание того, что тестирование провалилось и что звезды, похоже, имеют всего лишь чуть более высокую вероятность превращения.
И вот тогда мир взорвался, как пороховая бочка, которую сдерживали лишь обещания и вера. Люди готовы были доверять властям, потому верили, что те честно стараются изо всех сил. И знаете, что? Я думаю, так и было. Несмотря на то, что я с детства привыкла никому не доверять и ставить под сомнение каждый мотив, оглянувшись назад, я думаю, что власти действительно пытались. Они просто потерпели неудачу, а потом все от них отвернулись.
Я прожила с пожилой парой почти год, прежде чем приехала их дочь и выставила меня. Она сказала, что я пользуюсь ими, притворяясь медсестрой без удостоверения. Тот факт, что ее город был захвачен военными, не имел ничего общего с ее решением вернуться домой. Нет, ее родители - с которыми она не общалась годами - нуждались в ней, поэтому она теперь будет за ними ухаживать.
Старики возражали. Плакали. Умоляли меня остаться. Но их дочь сунула мне в лицо пистолет и велела уйти.
Месяц спустя, пожив с бывшими одноклассниками в разбомбленном здании, я вернулась проверить стариков. Оказалось, что их дочь превратилась. Убила своих родителей. И соседей тоже, потому что тогда еще никто за округой не следил. Если о вампирах не сообщали, то они продолжали убивать каждую ночь. Кто-то кончал с собой. Кто-то сдавался. Кто-то бежал в пустыню, надеясь выжить там, где никому не причинит вреда. Дочь той старой пары просто осталась жить в их доме, пока тела родителей разлагались, а ряды погибших соседей множились.
Я много об этом думала. О выборе. О том, что наш выбор говорит о нас. Что я буду делать, если проснусь вся в крови. Я решила, что если такое случится, отправлюсь в пустыню. Постараюсь выжить и дождаться излечения. Или просто выжить, потому что к тому времени уже никто в излечение не верил. Никто даже не знал, ищет ли его ли еще правительство. Или существует ли оно до сих пор.
Я провел следующий год на улицах, иногда в компании, но всё чаще одна. Мне везло - никто из моих товарищей не убил меня ночью. Я даже не видела вампира. Ничего необычного. Если вы не замечали, как кого-то вытащили из дома, чтобы убить на улице, то вы их не видели. А тех, кого вытащили на улицу? Ну, иногда они вообще не были вампирами. Никто не требовал доказательств. Если вы хотели укрытия, то могли порезаться, измазать бедолагу кровью, вытащить наружу, позволить толпе с ним расправиться и переехать в его дом. Две группы, с которыми я была, обсуждали именно это. Я ушла из обеих до того, как мысль превратилась в действие.
• • • •
Полгода я бродяжничала. Ничего больше не оставалось. Бродить с места на место в поисках укрытия. В городах и поселках было небезопасно, так как люди превращались в озабоченных только поиском еды и мест для ночевки животных.
В деревнях было получше. Никому нельзя было доверять, но таково проклятие вампиризма. Добрая бабушка, предлагавшая тебе теплую постель, могла подняться ночью, убить тебя и опять стать милой и доброй, когда проснется. Пока не увидит кровь.
В деревнях было немало пустующих домов, где можно было спать, и флоры с фауной, которую можно было съесть. Я познакомилась с парнем, который научил меня устраивать ловушки. Я расплатилась сексом. Это было не трудно. Он ничего такого не требовал, и в другой жизни это могло бы даже превратиться в нечто большее. Это длилось шесть недель. Мы встречались в специально отведенном месте, гуляли и охотились, разговаривали и занимались сексом. Затем расходились по своим тайным ночным убежищам ради безопасности. Однажды утром он не появился. Я приходила дважды, прежде чем поняла, что он погиб. Может он превратился или встретил кого-то превратившегося. Или, может быть, кто-то захотел его лук, его нож или его военные ботинки и убил его ради них. Он погиб, и я скорбела о нем сильнее, чем о ком-либо со времен Кэти. А затем двинулась дальше. Больше я все равно ничего не могла сделать.
Через несколько дней я нашла дом. Не просто дом - домов было много. Хитрость в том, чтобы найти дом, которого не видно с дороги, чтобы не пришлось беспокоиться о вампирах или других скваттерах. Особенно, если удастся отыскать хороший дом. "Хороший" - значит не разграбленный, не разрушенный, не окровавленный. Последнее было самым трудновыполнимым условием. Смертей было так много, что после определенного момента никто не удосуживался навести порядок. Обескровленные тела на кроватях, куски плоти и обрывки одежды. Или просто старые кровавые пятна на простынях и полу, если предыдущий скваттер, слишком уставший для поисков другого жилья, просто оттаскивал гниющие трупы в подвал.
Но этот дом? Он был почти идеален. На отшибе, окруженный деревьями, настолько чистый, что казалось, будто семья уехала добровольно, и никто другой его до сих пор не нашел. Кладовая была набита консервами и крупами, словно ее заполнили перед тем, как дела пошли плохо.
Я прожила там три недели. Прочитала половину книг в доме. Даже научилась пользоваться ткацким станком в гостиной. Почти как в раю, черт побери. Но однажды я, должно быть, допустила оплошность и позволила кому-то заметить, как я возвращаюсь с охоты. Я проснулась с ножом у горла и нависающем сверху мужчиной. Был момент, когда я смотрела на это грязное, бородатое лицо и думала: "Просто не сопротивляйся". Позволь ему взять что хочет, и уйти. Просто полежи спокойно, смирись, и он уйдет, оставив мой дом.
А потом я увидела остальных. Троих. которые сгрудились вокруг кровати в ожидании своей очереди. И у меня в голове словно покачнулась чаша весов. Я сопротивлялась тогда. Без толку, и глубоко внутри себя я понимала, что толку не будет. Я боролась даже не ради того, чтобы сбежать. Я сопротивлялась, чтобы показать, что я против, и когда я потом лежала вся в крови и все мое тело кричало от боли, я утешала себя этим. Я сопротивлялась. Чем бы все ни кончилось, я отбивалась.
Прошла неделя, прежде чем их лидер - Рэй - решил, что сломал меня, и позволил выйти из комнаты. Потребовалась еще неделя, чтобы укрепить их доверие настолько, чтобы они оставили меня одну достаточно долго для побега, потому что, разумеется, они меня не сломали. В детстве я получила прививку не только от кори и краснухи. Они делали то, что делали, и я отыграла свою роль: запуганной жертвы, полюбившей поднятую на нее руку. Старую знакомую роль, которую не трудно было заново переиграть.
Это не значит, что те две недели не отразились на мне, и не только физически. Но я выжила, я ни на секунду не усомнилась, что выживу, и я ни на мгновение не задумалась покончить с этим по примеру Кэти. Я уважала ее выбор, но мне он не подходил. И никогда не подойдет.
• • • •
Пустынная проселочная дорога, по которой я шла на следующий день после побега, напомнила мне старое телешоу о зомби-апокалипсисе. Я была слишком маленькой, чтобы его смотреть, но поскольку лучшее время с семьей я проводила перед телевизором, я сидела перед экраном, несмотря на мучающие потом ночные кошмары.
В том сериале без конца повторялись сцены вроде этой: потерянная душа тащится по пустой дороге. Впрочем, мне хотя бы не надо было бояться вылезающей из канавы нежити; по крайней мере, в нашем мире мы знали, откуда появляются монстры. Существование вампиров было почти несущественным. В прошлом году мне дважды приставляли пистолет к голове, трижды - нож к горлу, меня не раз избивали и насиловали. И я до сих пор даже не видела настоящего вампира.
Услышав пение маленькой девочки, я не поверила своим ушам. Все нормальные родители давным-давно забрали своих детей и уехали. Существовали укрепленные семейные убежища, управляемые остатками военных; убежища, в которые не пропускали без ребенка. Еще одна причина, по которой родители прятали детей: чтобы никто не похитил их, чтобы получить туда доступ.
Но девочка была настоящей. Примерно восьми или девяти лет отроду, она напевала, собирая землянику вдоль дороги. Когда женщина рядом с ней сняла широкополую соломенную шляпу и помахала мне, крикнув "Привет!", я осторожно приблизилась.
- Ты одиночка, - заметила женщина. Ей было около тридцати. Немногим старше меня.